я слышу тебя

акутагава думает, что его любовь больная, одинокая и обреченная на провал. он думает — не может этот человек, любя, так измываться над его духом и телом изо дня в день, перекраивая, изменяя, делая сильнее и слабее одновременно. не может же? любит до крови. (до своей, конечно, куда ему выбить хоть каплю из своего божества?) была б его воля, он бы всего себя отдал ради одного-единственного слова, признания, но… дазай приходит к рюноске, когда тот уже крепко спит, утомленный очередным тяжелым днем. раны акутагавы немного кровоточат, бинты оплетают запястья и живот: регенерация одаренных всегда была на уровне, но вылечить несколько десятков сквозных дыр в теле за несколько часов и она не в силах. в неприятном голубом свете лицо парнишки выглядит осунувшимся. совесть шкребется где-то на задворках разума, и осаму, как и каждый вечер до этого, собирается заставить ее замолчать. он гладит черные сухие волосы, трогает щеки, шепчет — с его губ тихо слетают не извинения, но слова похвалы. расемон заставляет рюноске быть сильным, не поддаваться и вступать в ежедневный бой. с собой, со своими чувствами и страхом. со своими слабостями. осаму не может допустить, чтобы Эта слабость когда-нибудь упала в душу юноши тяжелым камнем вины и сожаления за одну-единственную, но фатальную ошибку. один промах, лишний взгляд, лишняя надежда — и расемон завладеет акутагавой навсегда, поглотит его и обратит в демона. дазай этого не допустит. так что он будет говорить. будет хвалить, с нежностью в голосе рассказывать, что рюноске отлично справляется, что он молодец, что во многом превосходит всех в мафии. он будет касаться пальцами плеч и спины, а его сердце будет замирать при взгляде на запястья младшего. он будет говорить 'ты дорог мне' и 'я люблю тебя'. пока акутагава не слышит, конечно.