я слышу тебя

акутагава плачет, пока дазай не слышит. у каждого, даже самого крутого парня, есть предел. вот и у осаму он, оказывается есть: рюноске находит его сгорбившимся в кресле с уже набившей оскомину красной книгой, которую до трясучки хочется порезатьсжечьразрубитьпорвать. дазай спит крепко, слегка морщась и периодически вздрагивая. кажется, будто он беззащитен. открыт. протяни руку, нажми на курок… разумеется, акутагава знает, что это нихуя не так; секунда — и нож перережет артерию, а потом для верности провернется в бедре. этот риск и ощущение близкой опасности будоражат кровь. плечи рюноске подрагивают (возможно, от холода, ведь глупый учитель опять не закрыл окна, и комната наполнена ледяным воздухом и вонью грязной реки). он делает шаг, ещё один. бесшумно, как его учил этот самый дазай, подходит к мужчине и замирает в нерешительности. имеет ли он право?.. опускается на колени. так привычнее: смотреть снизу вверх, напоминать себе о чувстве уважения и унижения, размазывать теплую кровь, оставшуюся с только что завершившейся миссии. подумать только, всего час назад… что ж, думать акутагава не хочет. (хочет вмазаться своими грязными разбитыми губами в чужие, слегка приоткрытые; притянуть крепче, до боли сжать запястья и затянуть бинты на шее ебаного суицидника потуже; не используя способность, прижать к полу, смотреть в глаза-чертята, сцеловать отвращение и неприязнь, а с шеи укусами убрать все следы ласк рыжего хуесоса, посягнувшего на принадлежащую только ему, акутагаве, дазаеву ненависть. неужели, можно лишить его даже этого?) вместо тепла тела напротив, холодных мягких губ и недоуменно-злого взгляда, акутагава получает мокрые кроваво-соленые щеки, резь в глазах и крик, рвущийся наружу. больно. лицо режет и колет. мелкие царапинки, напитавшись влагой, отзываются неразделенной любовью, а сдертые костяшки, которыми он пытается все это безобразие стереть, напоминают о том, что он остался ни с чем. жалкий. учитель не станет даже плевать в его сторону. перечеркнет очередную никчемную жизнь одним ударом грязного ботинка и уйдет, бросит умирать и даже не добьет, потому что права на быструю смерть у рюноске тоже нет. а хотелось бы. акутагава плачет тихо и настолько жалко, что даже стыдно становится. спасает только то, что никто его не услышит. он задыхается молча, сам себя умерщвляет тишиной и натужными всхлипами в кулак. маскирует под тихий кашель — так проще, привычнее. больным ублюдком он, кажется, нравится дазаю больше. возможно, все могло бы быть иначе. будь он сильнее, выносливее, обладай другой внешностью (например, рыжими кудрями и озорным взглядом). подумать только. дазай был бы его. совсем-совсем весь, со своим гнилым характером, ненавистью, злостью и отвращением, взглядами сверху вниз и плевками в лицо. со своими ублюдскими книжками, пошлыми шутками и попытками суицида. с грубыми поцелуями, цепкими пальцами под одеждой, 'раздевайся', 'дай мне посмотреть на тебя', шлепками и 'ты даже кончить не заслужил'. рюноске сидит у ног дазая, не имея возможности и сил даже прикоснуться к своему божеству; роняет слезы и воздух, задерживает дыхание, чтобы не выпустить, не дай господь, признания и слова. ему хочется кричать, но он лишь шепчет 'убей, убей, убей меня, не мучай, не заслужил ли я хотя бы смерть от твоих рук…' подсознание уставшим голосом отвечает: не заслужил. живи и мучайся, мусор. голос подозрительно напоминает хриплые ироничные нотки дазая. это… ломает. он рыдает взахлеб, склоняясь в подобии поклона и прижимаясь окровавленным лбом к холодному полу. дазай пытается держать глаза закрытыми.