Клетка

Ёко возится в тарелке с манкой слишком долго, на порядок увеличивая раздражение. Иногда ей хочется, чтобы никого в доме, кроме неё, не было. Иногда ей хочется, чтобы младшая ела быстрее. В голове, словно эхом: ударить. Но она держится. Киоко выдыхает дым от дешевых сигарет, сбрасывая пепел в банку из-под дорогого чая. Подарок. Ёко он нравился. Киоко тянуло блевать. Она любит крепкий кофе с миндальной стружкой. Ёко любит противный чай из листьев груши и молочный улун. — Всё? Хватит возиться. — Откладывает ложку, как по волшебству. Встаёт, скрипя стулом. Обе морщатся от гадкого звука. Ёко поправляет хвост шелковистых волос, выходя в прихожую. Киоко последний раз смотрит на серо-синюю облезлую, словно покрывшуюся лишаем, кухню. И тоже выходит, замечая сгущающиеся тучи в окне. Чёрные балетки, натирающие ноги. Розово-белые кеды с клубничками. Шаг к шагу. Киоко, когда начинает капать, раскрывает огромный зонт над их головами. Младшая постоянно смотрит назад, старшая больно хватает её за руки, говоря: там находиться нельзя. И пускай ещё не опасно. Просто нельзя. До вечера — минимум. Киоко останавливается перед автоматом с деньгами в начале какого-то магазина. Ёко пихает руки в карманы ветровки, ёжась от холода, ударившего по ногам. Хочется закидать наставлениями и советами, съязвить и уколоть, но Киоко просто бросает: — Говорила ж, одевайся теплее. Заботиться — это обязанность. Особенно, когда больше никого нет. Но давит — не горюй. Иногда ей хочется накричать. Иногда она позволяет творить лютую дичь, потом днями напролёт сидя без денег, с самой дешёвой пачкой рамёна в сковородке. И всё сестре. Любимой, маленькой. Слишком отзывчивой, слишком доброй. Той, которая делит эту грёбанную лапшу надвое, а потом ещё надвое, словно лист формата А1. Так, чтобы было много. Так, чтобы всем хватило, пускай и немного. Киоко иногда это бесит. Она привыкла пить горький кофе, курить сигареты на завтрак, а не чувствовать сводящую живот жаром боль. Она просто привыкла быть. И, если бы не Ёко, может, давно бы закинулась дозой да сдохла в переулке. Вся такая грязная и противная. Но Ёко рядом. Трясётся от холода, целует замёрзшие руки и улыбается. Ей. Чисто, откровенно, с доверием. Словно щенок с улицы. Киоко ласково гладит по голове, пересчитывает деньги, говорит, что всё у них наладится. Хотя знает, до этого ещё далеко. До этого — пропасть, Марианская впадина и тёмное н и к о г д а. А вот Ёко поправляет гитару на плече и старательно верит. Пытается верить, что всё будет хорошо. — Хэй, девочка, а Nightmare знаешь? — Говорит дяденька за прилавком. Младшая кивает, садится на предоставленную табуретку и играет. Её основали не так давно, пусть она уже и не столь популярна. Киоко снова курит, завороженно глядит на просветы в небе. Скрывается под козырьком круглосуточного, наблюдает за машинами, слушает, как коряво, по памяти, воспроизводит Ёко Dirty на своей акустике. К слову, довольно неплохо. И сдерживает пустоту. Лишнюю. Когда последний аккорд прерывает гудящий мобильник, Киока лениво-устало отрывается, туша окурок об урну. Впрочем, ничего важного. Очередной клиент, изредка оставляющий розы у её кабинета. Глухие шаги за спиной, такой же взгляд как у неё — заебавшийся. Старшая сестра растягивает губы в подобии улыбки, видя молчаливый укор. — Это обязательно? — Ёко произносит фразу слишком чисто. Они вдвоём. Вместе. Никого нет. Дяденька за прилавком — позади, снующие туда-сюда машины слишком быстрые, чтобы услышать целостные фразы. — Да… Да, пошли. — Киока мнётся, но, притворяясь уверенной, шагает вперёд.

***

Вечер подкрадывается незаметно после бессмысленных походов по магазинам. Несколько присмотренных Киоко продуктов, новые колготки для Ёко и просто-так купленный коктейль. Тысяча йен. Довольно мало, но и взяли они не столь много. В прокуренном доме воняет чужим не выветрившимся парфюмом и чем-то противным. Младшая с ногами залезает на сиротливо стоящий в углу стул и грызёт большое яблоко. Руки старшей по привычке тянутся к сигаретам, но достают блистер с леденцами, один из которых летит в рот. Через час, после горького застоявшегося чая, они идут спать. Киоко ложится на полу, рядом с вонючей постелью, уступая футон младшей. Гладит по голове, целует в щеки и говорит въевшееся «дороже никого нет». Рано утром она уходит, запирая дверь на втором этаже. Оставляет лишь огромную банку с водой, чайник с коробкой чая да яичницу с тарелкой яблок. Больше ничего нет. Ёко грустно смотрит в окно, на тех, кто торопливо идёт в школу, ведь она, хрен бы кто догадался, на домашнем. Но вовсе не учится — читает книжки напролёт. Через три часа стучат каблуки по полу. Младшая притворяется, что ничего не слышит. Закрывает глаза на развлекаловку у взрослых и читает-читает-читает. Аж блевать тянет. Через ещё два — приходит Киока. Открывает дверь, прячет шею в шарфе, спрашивает, чего надо, и снова закрывает. Стоны сменяются криками. В памяти два тёмных круга вместо глаз и убитый взгляд. Ёко закрывается в себе, стараясь заснуть на нормальной постели. Ворочается, затыкает уши и… плачет. Уставшая от постоянной нищеты, от постоянных гостей старшей, которые её бьют и трахают без стыда без совести, уставшая от того, что надо притворяться нормальной. От себя. Но когда чужие люди уходят, Киока снова открывает дверь, и Ёко лучезарно улыбается, протягивая яблоко.

***

— В общем, смотри, игрек обозначаем за С и делаем вот так. — Ей не нравится математика, да и старшая тоже не особо понимает, но старается изо всех сил сделать так, чтобы Ё-чан была нормальным ребёнком и не слишком сильно отставала от программы. — Поняла? — Ёко кивает, переписывая графики. Выходит с ошибками. Старшая недовольно вздыхает, поджимает губы и выдает «Ничего страшного. Попробуем ещё раз». После третьей попытки в голове всё же что-то щелкает и график оказывается правильным. Киока победно танцует, Ёко смеется и радуется. За графиками то, что нравится ей больше всего — литература. Старшая читать не любит, но с удовольствием слушает про Кокоро и Ваш покорный слуга кот, больше всего запомнившихся. И думает, где бы достать ещё книг. Свежих, не потрепанных. Но, кажется, даже от библиотечных радости больше, чем от других.

Однажды Ёко сказала: — В них не только слова автора и история героев. В них запахи рук, взгляды глаз, частички тех, кто брал её до меня. И будущее тех, кто возьмёт её после меня.

Киока не верит в эту чушь, но охотно соглашается. Дни тянутся серой полосой в амфетамине и ММС-4. По крайней мере чувства очень схожи. Она утопает в шелковистых волосах младшей, заплетая не тугую косу, слушает какой-то придуманный ей же трек и курит-курит-курит, видя, как деньги из карман джинс тают прямо в руках. Целует в макушку, в плечи, оттирает мочалкой до красных разводов спину в ржавом душе, мнёт плечи и занимается; учит всему, что знает сама. Она не отпускает Ёко на улицу одну, запирая комнату с каждой неделей всё больше и больше. Страх в груди нарастает геометрической прогрессией, заставляя ёжиться и плакать по ночам на кухне. Пролетает очередной месяц. Киока стоит на пороге дома и нервно улыбается. Мнётся. Силится что-то сделать, но только говорит: — Я ждала тебя. Со второго этажа перебоями звучит гитара. Впалыми чёрными глазами её осматривают, как игрушку на витрине магазина. Крутят-вертят, не могут наглядеться. Проводят руками где только можно, лапают везде. Киоке хочется блевать очень отчетливо, но она подавляет это желание, вздрагивает от холодных рук своего спутника и садится на стол. Стол, за которым Ёко воротит эту ёбанную манную кашу каждое утро. Руки заправляют прядь волос за ухо. Киока дергано хватается за руку, которую он не убирает, в отличии от её. Раздвигает ноги, вдыхает запах дешёвых сигарет, проводит по бедру смазано, словно художник кистью по холсту. И ей действительно чудится, что на её теле что-то вырисовывают. Сначала холодными руками, потом жаркими поцелуями, под конец — опьяняюще-горячо проводят лезвием, оставляя небольшие ранки. Киока заходится в оргазме от толчков, глотает его имя вместе с желаниями и спермой, смотрит в глаза преданной мамой-псиной, и задыхается. На столе, где её нагло вытрахали раком, остаётся пачка денег. На душе какая-то не затягивающаяся рана. На полу — капли крови и порошка. Киока поджимает ноги, прикрываясь своей футболкой, и плачет. Ей мерзко от себя, но она убеждает, что по-другому никак. Потому что ей нужны эти деньги. Потому что ей нужен он.

***

На негнущихся ногах она идёт в душ. Торчит там много времени и таким же образом идёт к двери Ёко. Разбитой, подавленной, кажется, сломанной. Но ещё на ногах. Уверяет, что это пройдёт. Ёко не смотрит, вообще не замечает и делает вид, что рада. Киока обнимает её со спины, укладываясь вместе на кровать. Это было единственной просьбой. Из раза в раз, из месяца в месяц: просто притворяйся, что всё нормально. И всё становилось, в мгновение ока, нормально. Они говорили, бесились, смеялись, делились проблемами и мыслями, выбирались на выходных, как хорошая и примерная семья. Ели вместе, спали вместе, смотрели телевизор в забытой всеми комнате вместе. Были вместе. И Киоке нравилось вот-так вот вырываться из реальности. Она любила это. Ёко смотрит преданно и с любовью. Старательно записывает всё в большую тетрадь мелким почерком, чтобы хватило на дольше. Обнимает крепко и долго. Не отпускает руку, когда они вместе идут вечером по окраинам из одного района Токио. Впрочем, не самого лучшего, но и не самого худшего. Киока опасливо оглядывается по сторонам, чуть ли не бежит через дорогу и с камерой, найденной на чердаке, воодушевленно фотографирует её, Ёко, на фоне скульптур и реки. Младшая застенчиво улыбается, заглядывая в объектив слишком светлыми, до одури чистыми глазами. Иногда Киока завидует ей. А потом они пьют воду с привкусом, взятую из дома. Старшая дышит ночным воздухом, рассказывая что-то про созвездия, младшая слушает, вторя ей в ответ другим. — Знаешь насколько Сумида длинная? — Ёко свешивается с перил, наваливаясь большей частью тела, пока она шипит и говорит слезть оттуда. Киока знает, но не помнит, поэтому снова слушает. — И кто тебе такое рассказал? — Вчера мы разговаривали с соседом. Помнишь, мальчик, из школы неподалёку? Он столько интересного читает. Как думаешь, откуда? Киока вздыхает. Нобо она помнит. Прекрасно знает его офисного отца и всю из себя правильную мать. Тошнит от их замашек, поэтому она сразу выкидывает их из головы. Скучные, и всё тут. Ёко всё так же выжидающе смотрит. — Из Интернета. В её бледных глазах плескается непонимание.

***

По дороге домой у старшей на спине градом льётся пот, липкое ощущение, словно сверлят в лопатки. Она постоянно дёргается и поворачивается назад, силясь разглядеть в толпе кого-то. Снова берёт младшую за руку и крепко переплетает пальцы. Так, чтобы не разделиться, не потеряться, пускай людей уже и меньше, чем было в час-пик. Они бредут меж стёкол-окон магазинов, болтают про вещи и про небо. Ёко скучающе слушает, как хорошо бы на ней сидела новая джинсовка, которая недавно вошла в моду. Ей и в своих розово-бело-красных вещах довольно неплохо. Она отдергивают юбку, оттягивает рукава и выдыхает пар. А дома разглядывает себя в зеркало в ванной чересчур долго. И представляет, что можно было бы сделать с собой. Такой… костлявой, взбалмошной и растрёпанной. Но так ничего и не придумывает, поэтому просто подставляет голову и оголённые плечи под горячие струи, замечая выпавшие волосы старшей под ступнями. Ей противно. И как-то жаль. Киока сидит с плеером у бортика кровати, не обращает внимания, что сестра ходит по дому голышом, и смотрит тупым взглядом в стену. Ёко закрывается одеялом, мечтает выбраться из дома и стать самостоятельнее, но её обвивает кольцо рук, судорожный всхлип через два часа и волнение. Чужое или своё — она разобрать не может, поэтому притворяется спящей. И засыпает, кутаясь в полотенце. На утро всё повторяется. Только на этот раз дверь в комнате открыта, а Киока уходит на настоящую работу. И она собирается по-привычному. Выходит на улицу, полностью вдыхая грудью. Один из редких дней, когда можно прогуляться без надзора. Один из дней, когда она вольна делать всё, что захочет. И чувствовать себя взрослой.

***

Гитара в руках звучит уверенно, пускай и с оплошностями. Озябшие руки быстро перебирают струны, на автомате выдают заученную историю. Песня льётся безостановочно, в голове всплывают строчки текста, озвучить который она стесняется. Привлекать внимания не хотелось, но выходило по привычке. Просто… ей нравилось быть где-то в центре. Сливаться с людьми голосами и действиями. Становиться как-то ближе. Даже имя говорило, что город — это судьба. Поэтому Ёко от всего сердца играла песню про него, реки и небо. И кто-то даже кидал в открытый чехол деньги. Зеваки проходили мимо или стояли поодаль, продавщица, тучная и сальная, что-то кричала прохожим, остальные не замечали. Только один стоял как-то близко, по-опасному сверлил взглядом, пока Ёко зарылась глазами в асфальт и растворилась в акустическом звуке. — Довольно неплохо играешь. — Человек со шрамом искренне улыбался. Человек с чёрными волосами за ним мрачно и молча пилил на части. Раскладывал на кусочки и принюхивался. Ёко криво улыбнулась. На бледных губах непривычно мёртвого человека зависло сухим и до жути знакомым, холодным презрительным тоном: — «Крут в Японии»? Она с приглушенным ужасом кивнула. Да.