Клетка

Время замирает, поворачивает стрелку и снова бежит в хаотичном направлении. Невесомые касания проносятся рядом, оставляя невидимые полосы. Она жмурится в ожидании худшего, склонив голову вниз, но получает лишь упрёк в безразличном тоне, что мода на такую «парашу» давно прошла. Хотя, сыграно действительно чудесно. Ёко удивлённо поднимает голову. Человек со шрамом подмигивает, бросая несколько сотен йен в чехол от гитары, и уходит за другим. Облегчение сваливается на плечи, как гора с них. Она возвращается в привычный мир шума и суеты, раскладывает всё как надо и уходит с перекрёстка. Встретить их было неожиданно. Услышать что-то — ещё больше. Ёко бездумно шатается по улицам Роппонги, нагоняя на себя скуку от безделья, и решает отыскать библиотеку, только уже ближе к дому. От станции с главного центра магазинов и развлечений до нужного места около часа. Она недовольно хмурится, отпуская всю злость попутному ветру, и успокаивается. Злится с ничего бессмысленно. С того, что кто-то неправильно посмотрел тем более. Ёко старательно убеждает себя, что перепады настроения от погоды, а не чего-то другого, и заставляет себя идти до станции. Тучи в небе сгущаются с её испорченным не прошенной критикой настроением. В метро всё слишком желтое от ламп, но своеобразно уютное. Хочется остаться тут на подольше, только вот нужный рейс уже оплачен и стоит у станции. Она входит внутрь, пихая руки в карманы. Поезд двигается с монотонным покачиванием. На выходе её ожидает какая-то непонятная толкучка. Кто-то посреди метро решил устроить драку. Ёко недовольно продирается сквозь незнакомых, опасаясь за сохранность гитары — последнего хорошего в этой жизни. И понимает, что у неё жизнь ещё более менее хороша. Парень с кастетами по-злому облизывается, нанося удар бедолаге с разбитым лицом. Ёко испуганно вздрагивает, пытается выйти ещё быстрее и запинается, падая в гущу событий. Кулак, летевший в рожу блондина, останавливается в пяти сантиметрах от её лица. Парень с кастетом недовольно хмурится. — Извините! — Шепеляво кидает Ёко, быстро встаёт и удирает куда подальше. Только какого-то дерьма ей ещё не хватало. На асфальте лепестки от расцветшей сакуры, жухлая трава и серые лужи. За час успел пройти дождь. Пахнет сыростью, цветами и чужой кровью. Ёко с ужасом смотрит на запачканные рукава. Что делать — она не особо сильно представляет, поэтому просто быстрее добирается до дома. Уставшая и продрогшая, вваливается внутрь и бежит застирывать свитшот. А потом сама встаёт под обжигающую воду и садится на кафель, хотя это, в принципе, плохо для здоровья. Вода больно бьёт по плечам и спине, пыль стекает вместе с усталостью. Ёко клюет носом и идёт в комнату голышом, предварительно повесив свитшот сушится. Обычные прелести не очень обычной жизни. Она с завистью думает про полные семьи, нормальных детей и дохренища родственников. Представлять выходит не очень, так что довольствуется тем что есть — Къёку и не сваренным рамёном. Яблоки кончились. Холод от окна бьёт по мокрой коже, она выходит на балкон, прикрываясь только полотенцем. Сестра вернется под вечер. Есть нечего, делать нечего, спать не то чтобы очень хочется. Ёко наблюдает за прохожими, считает их шаги, считает машины во дворе и плетётся к кровати. Учиться не хочется, готовить рамён тоже. Она закрывает глаза и проваливается в омут презрительной ухмылки.

***

Киока возвращается домой слишком поздно, но довольная — с тяжелым пакетом в руках, рюкзаком, набитым новыми книгами и не дешёвыми сигаретами в карманах. Ненадолго, но жить и правда становится лучше. Она пихает в рот печенье, будит Ёко и зовёт ужинать. На кухне пахнет быстро сваренной лапшой, онигири и кофе. А ещё фруктовым чаем. Ёко довольно жмурится. — Как день прошёл? — Она знает, что в такие дни младшая сбегает из дома на несколько часов. Бродит-смотрит улочки, учит новое, глядит, как живут люди, что едят, что делают, и её это нравится. Одной. Ёко пожимает плечами, умалчивает о деньгах в футляре, ссадинах на коленках и заспанно смотрит на старшую. — Песню не заценили. Киока хохочет, по-доброму гладит по плечу. Учитывая вкус сестры — та нередко включает шансон после дикого металла, то, что она могла сыграть, действительно могли не оценить. Киока берёт в свои руки чужие, рассматривая бледные пальцы с мозолями, целует каждый отдельно, заставляя Ёко хохотать. Вот так, по-тёплому, по-домашнему. Старшая падает в объятия младшей. — Ну и пошли они! Не понимают толка в золотых ручках. — Ёко отводить уставшую сестру в постель. — Тяжелый день? Киока животрепечуще говорит о погоде, скучающе — о работе и офисе. Ничего нового: стопка бумажек, зависающий компьютер, беготня, кофе с коллегой и злые взгляды остальных. Думают, что она прогуливает. Думают, что она черти где шляется и ничего не делает. Слишком много думают не о том, о чем надо. И Киоку это раздражает до скрежета в зубах. Но она гладит младшую по шелковистым волосам и успокаивается, пока на кухне тикают часы. Никто не знает, что будет дальше. Никто в этом доме не считает года. Утром Киока уходит работать в библиотеку, следующим — приводит в дом очередного мудака, садится перед ним на колени и старательно работает, последующим — Ёко, которую она забыла запереть, испуганно жмётся в угол, стараясь спрятаться от похотливых пьяных глаз. Там же Киока разбивает ему голову трубой. Больше они не разговаривают неделю. Ту же неделю в доме никого, кроме них двоих, не бывает. — Ты как? — Утром в среду Киока без стука заваливается в комнату, глядя как над окном снова собираются тучи. Последние две недели только льёт и льёт. Без остановки. Ёко с безразличием читает книжку, не отвлекаясь на гостью. — Хорошо, Къёку. — Выпаливает тихо. Киока виновато садится на кровать. — У меня сегодня выходной, прогуляемся? И плевать, что скоро дождь. Ёко неохотно ведёт плечами. Отрывается от страницы, откладывая книгу: — Хорошо, Къёку. Киока виновато поджимает губы. Ведь водить посторонних в дом — её инициатива. Запирать Ёко от грязных уёбков, защищать от сальных потных рук — её обязанность. Дать ей нормальную жизнь — её мечта. И она старательно работает для этого. Ищет всякие пути. Вечером, одетая в осеннюю куртку, Ёко запирается в себе и молчит-молчит-молчит. Киока проводит её по специальному району Токио призрачными путями.

***

В следующем месяце Киока снова идёт в офис. Скоро начнётся лето и ей не хочется торчать там в жаркие дни, поэтому она берёт листы домой. За компьютером букет камелий. Она смущенно заправляет прядь за ухо, глядя на нового работника их компании. Высокий, молодой, с строгим справедливым взглядом. Ей кажется, что это от него. Такого из себя холодного, непроницаемого. Она благодарно бросает взгляд, когда он поднимает голову в её сторону, и хочет подойти. — Джун-сан, извините? — Киока подходит с букетом. — Это вы что ли оставили? — Кокетливо-неловко улыбается, поправляя блузу. — Нет, Акума-сан. — Джун поправляет очки, откашливается и смотрит с прищуром в лист. — Но я видел как мистер Ямато положил его на ваш стол. — Киока печально вздыхает, видит, как появляется толстяк в проёме дверей далёкого угла и с отвращением прячет голову за мини-стенкой, присаживаясь напротив коллеги. — Что-то ещё? — Киока недовольно бурчит, что он обещал найти её справочник по корейскому языку. Джун снимает маску холодного парня и смеётся. Только ей. — Передавай привет сестре. Возможно, я зайду на выходных. Как она? — Ей не интересна школьная программа. Не знаю, как она будет дальше… идти. — Вы справитесь, Акума-сан. Я уверен, Ё-чан затянет корейский и математика, и остальные предметы тоже. Она ведь делает успехи в литературе? — Киока вспоминает Кокоро. Да, пожалуй, да. Одно из немногих, что Ёко обожает делать. — Если хочешь, выпьем сакэ? За удачные смены! — Киока весело откладывает ему камелии, шутливо кланяется и уходит, становясь в мгновение ока серьёзней. Пятиминутная слабость в виде отвлечения от дел — обязательный ритуал, который Джун позволяет ей, когда не очень сильно занят. Киока дурачится, как маленькая девочка, и аккуратно вводит данные в таблицу. Ей ещё очень повезло, что сегодня спокойный день. Киока выходит вечером, ожидая коллегу у крыльца — тому ещё несколько листков и всё. Но липкое чувство страха приклеивается к ней ощутимо, и она ведёт головой в сторону, замечая в маленькое толпе тёмный силуэт. Он приближается маленькими шагами, лениво, словно ему плевать, побежит его лань или нет — по-другому Киока себя не олицетворяет. Загнанная в ловушку своим же львом. Опасным и страшным. Но знакомое лицо испаряется, уступая место холодным рукам на плечах. Киока вскрикивает. — Извини! — Сразу говорит Джун. — Не хотел тебя пугать. Всё в порядке? Обычно такие вопросы у азиатов как-то плывут мимо. Но Джун не такой. Наполовину китаец, наполовину чертов русский — она помнит, с каким ужасом все трепещали про русско-японскую в начале двадцатого. У него другое воспитание. Киока не уверена, спрашивает он из вежливости ли или из своего строгого воспитания, но вздыхает с облегчением, плавясь в его холодных руках. Джун смотрит отстраненно, она замечает в его глазах искорки. — Да, всё хорошо. На самом деле нет. Киока хочет сбежать домой, крикнуть, чтоб Джун свалил к себе тоже, да побыстрее, но вместо этого притворяется весёлой и идёт пить сакэ. Надеется, что Ёко уже спит и не увидит её такой. Мир потихоньку крутится своим чередом. Киока достает сигареты — по привычке, дешёвые — и курит. — Не знал, что ты такая. — Ты много чего не знаешь. И это правда. Противная и липкая. Как сама Киока.

***

На выходных Джун и правда заходит к ним. С презентом. Младшая довольно крутится вокруг, то кипятя чайник, то рассказывая что-то про Дон Кихота из книги про искусство. Хаяси с воодушевлением слушает Акуму младшую, вспоминая, что пришёл с книгой. Вместе они разбирают символику, немного истории и математику. На удивление, Ёко хоть что-то понимает, и считает очень быстро. — Думаю, можно усложнять. Ёко щелкает дискриминанты и уравнения, словно орешки. Ёко не понимает задачки, не знает, что проходят сверстники, не записывает всё-всё в тетрадь, оставляя только самое важное. Хаяси с удовольствием пьёт фруктовый чай. Он нравится Ёко. И Киоке тоже. Старшая немного с ревностью смотрит на них, но потом выходит курить на балкон. Глупо же вот так вот ревновать. Они ведь по-дружески, не больше. Ёко боится мужчин в их доме. Но к Хаяси Джуну у неё хорошее отношение. Его она всегда ждёт. Если б можно было заменить, Ёко бы всегда ждала только его, а не… — Смотри, получается они складываются вот так и выходит предложение. Сможешь переписать? — Ёко отхлебывает чай прямиком из его кружки, поправляет сползающую майку и пишет. Она, в общем-то, довольно много пишет. — Отлично! Думаю, ещё немного, и ты спокойно будешь понимать. Только останется поработать над произношением. — Джун треплет его по голове. Киока спускается к ним на первый. И улыбается. Им кажется, как-то по-горькому. — На сегодня всё? — Да, закончили. Они говорят ещё немного, втроём, обсуждая какие-то глупости и ненужные вещи, просто чтобы занять время. Ёко падает на его плечо, прикрывая глаза. Киока смотрит на скромный букет нарциссов. Внутри медленно разливается тепло. — Спасибо. Выходит легко и от души. За что — Джун додумывает сам.

***

Вечером того же дня она проклинает себя за потерю бдительности, облизывает сухие губы и пропускает человека с чёрными волосами внутрь, который смотрит на неё подавляюще. Он целует её долго, просто прислонившись к лицу. Не заходит дальше, чем положено. Остаётся стоять у порога, хотя, Киока знает, с легкостью может пройти внутрь. У неё внутри ураган и оседающая пыль, когда она смотрит на него. Трясущиеся коленки и рваные вздохи. Человек проходит на кухню, просто-напросто садясь на стул. — Я устал. Эту фразу он преподносит редко. Киока наливает две грёбанных кружки чая, смотрит на них пару минут, сливает и делает кофе. Черноволосый с пустотой на лице принимает одну из её рук, прикрывая глаза. Вот он, беззащитный, вялый, такой же как она — невнимательный. Но Киока знает, что он всегда может порвать её на кусочки. Даже не касаясь. Она нервно мнётся на одном месте, сетуя на то, что сестра может проснуться, и взволнованно поглядывает на второй. — У тебя гости? — Едко-холодно вторит, проследив за её взглядом. Киока выдыхает, молится, чтобы она, блять, спала крепче крепкого. Потому что старшая забыла об этой встрече. Потому что она — заебалась и просто забыла. — Нет. — Легко говорит она. Черноволосый делает вид, что верит. Подозревать обыкновенную шлюху ему ни в чём не хочется, как и давать ей очередную дозу. Он молча ведёт свою игру, откуда заранее выйдет сухим. Они ничем не обязаны друг другу. По крайней мере, очень хотелось так думать. Он делает глоток и морщится — крепкий, терпкий, горький. Как его жизнь последние несколько лет. Он уверенно балансирует на ноже, не боясь сорваться в пропасть. Потому что один раз уже пробовал. Почти вышло. Киока садится рядом, отпуская волнения. Её берут за руку, сжимая. Ей кажется, что таким же образом он сжимает внутри неё всё. Они знакомы несколько месяцев, почти год. Четырнадцать встреч. Десять — по договоренности. Четыре — просто случайность. Какие-то долгие и кажущиеся невозможным, какие-то слишком быстрые и пьянящие разум. Киока растворяется в парне, у которого так боится спросить имя. Знает, что ничего хорошо не услышит; знает, что он не хочет говорить — захотел, сказал бы; знает, что это ей ни к чему. Поэтому сжимает его руку в ответ, отвечая на поцелуй в шею перебором волос. Он похож на смесь цуцудори и карасу. Чёрный, независимый, бросающий. Киока глотает слёзы вместе с кофе. Он впервые просто утыкается ей в ключицу. И молчит. Долго, размеренно дышит. Киока отдаётся льву в лапы. Как всегда — добровольно.

И молится, чтоб однажды её не загрызли.