Клетка

Эхом забитых кварталов, каблуками стуча по асфальту, пишет письмо смерти яркая, юная жизнь.

Нобу стоит перед зеркалом, ещё через час — по струнке, но пока у него есть время до банкета, он зализывает свои сальные волосы. Высохнуть они, к сожалению, не успеют. На его щеке тянется расцарапанная полоска от акне, хотя трогать болячки, в общем-то, запрещено. За ним сидит высокий, чутка пухлый мужчина, держащий в руках газеты. Последние новости Nihon Sangyō Keizai Shimbun и Kanpō, на журнальном столике лежала мамина The New York Times. Нобу нервно поглядывал на него. Ему вовсе не были интересны политически-экономические события, география захватывала его больше, чем игра на интеллект, а по-другому называть все эти бизнесы не хотелось. Но жил Нобу в богатой квартире, и пока что его всё устраивало. Это многим лучше, чем средние комнатушки в Японии, где расстояние между стен всего в шесть шагов. Он откладывает расческу в сторону, поправляет галстук, сглатывая ком в горле, и поворачивается на пятках. Вылизанная свинка. Чёрные глаза блестят, на комнату в коричнево-золотых оттенках падает свет с улицы. Нобу нет дел до бизнеса, но папе он помогает. Вот и сейчас, бар Хироси с нетерпением ждёт его. — У нас сегодня очень важные гости, не облажайся. — Нобу хочется зарыться в своей мягкой постели и не вылезать ещё долгое время. Светло-русые волосы блестят жиром. Он негодует. На улице он садится в салон желтой ниссан. Отец подходит минут через десять. Запах салона неприятно въедается в ноздри Такаямы, жужжит мотор, машина трогается с места. Небоскрёбы проносятся перед Нобу со скоростью света. — Пришли ответы экзаменов. Шестьдесят баллов по экономике и семьдесят восемь по физике… Пятьдесят четыре за обществознание. Я ждал от тебя лучших результатов. — Нобу душит одеколон отца и собственный запах. В последнее время он перешёл на подобии кето-питания. Его желтые пальцы сжимаются на коленках. Его запах тошнотворен. Нобу проглатывает кислую слюну, утыкаясь в окно автомобиля. С отцом разговаривать не хочется. Через полчаса они останавливаются у «Хироси», в Роппонги. Бар пестрит авангардом и средневековьем. Наверное, его можно назвать одним из необычных мест во всём Токио по праву. Такаяма-старший любил барокко и Версальские балконы, любил кофейные оттенки и работу. Сыну он желал всего хорошего, в том числе и перенять свой бизнес, хотя видел, что тот пошёл в другом направлении. Это жутко тяготило его, но ещё жутче были мафиози. Такаяма-старший быстрым шагом прячется за воротами. Днём здесь обычная кофейня, вечером — балы в готическом стиле и тусовки местной элиты. Жить на широкую руку, жить красиво, жить, тратя бешенные деньги — любили все, кто посещал его заведение. Ну или же те, кто мог позволить себе их ассортимент. Нобу прячется от прибывших гостей за колонной. Их всего двое — страшила со шторкой вместо чёлки и парень, может, чуть старше его, с взглядом ищейки. Острые глазки черноволосого бегали от завитушки к завитушке, видимо, он оценивал стоимость всего этого. На самом деле все декорации были из меди или дерева, просто выкрашены в богатые оттенки. У обоих гостей серьги и форма. Нобу нервно сглатывает. Больше похожи на отброса общества и работника какой-то фирмы. Грязная одежда, растрепанный вид, злые выражения. — Мусуко, отведи гостей в кабинет. Я скоро приду. — Папенькин сынок? — Спрашивает тот, что с татуировкой на пол-лица. Нобу фыркает и писклявым голосом отвечает: — Не ваше дело. — Ка-ак гру-убо-о. — Кастет бренчит, соприкасаясь со стеной. Нобу ускоряется. Парень с острыми глазками едко усмехается. Весь надменный, пропитанный ядом, аж тошно. Нобу словно снова оказывается в салоне автомобиля. — Подождите тут. — А где ж дежурное «пож-жалста»? Нэ? — Татуированный кичится. Нобу поджимает губы, смеряя его презрительным взглядом, и захлопывает дверь. В туалете его вырывает желчью, и он сам становится кислым. Дурацкие бежевые обои и зеркало с золотой оборкой. Эта показательность… Как же несправедливо! Как же ему хочется всё стереть и оставить на месте этих бесконечных баров руины, а наглые рожи заменить деревьями. Бледно-жёлтое лицо в отражении с ненавистью стискивает зубы. Нобу запирается в туалете, как только слышит крики за стеной.

***

Всё утро её рвёт, днём ненадолго отпускает, вечером Киока хватается за живот и плачет от собственного бессилия. На тесте, запрятанным в потайном отсеке аптечки, две полоски. Двух детей на своей шее она не потянет, с одной и то еле-еле справляется. Киока утыкается в подушку и сжимается калачиком. Диван пахнет рвотой, лоб — горячее кипятка в кружке, оставленной Ёко, по спине стекает холодный пот. Киоку выворачивает наизнанку и она дерёт боковину дивана своими ногтями, ломая их в хлам. Тихо и размеренно тикают часы, остывает еда, принесённая Мори под залог. Если так продолжится, она ни с кем не сможет расплатиться. — У Джуна сверхурочные? Он обещал зайти… — Словно заранее хороня, младшая носится по дому, не желая мириться с действительностью. Переживает ещё хлеще, чем сама Киока. — Наверное… Тарелка супа опускается на табуретку. Маленькие ручки сменяют полотенце. Къёка улыбается. Ей чертовски больно. — Может, вызвать врача? Жар не сходит… — Джун принесёт таблетки, не волнуйся. Но Джун не приносит. И на следующий день его нет. Киока мечется раненным зверем и через время её отпускает. Когда жар внутри немного рассеивается, на пороге появляется он. Киока не знает, кому открывает дверь, пока Ё-чан сдаёт экзамен. Она ожидает слишком многого и слишком малого в одно время. На её бледную, вонючую щёку отпускается холодная рука. Слипшиеся волосы, горячее дыхание, оттёки на лице и просто ужасные, слишком красные глаза. — Ты бы хоть предупредил. — Её тонкий голос ломается от кашля. Она облокачивается на косяк и отводит взгляд. — Прости, возникли дела… очень срочные. — Белый нарцисс в его руках падает, заместо него он ловит Киоку, у которой подкашиваются ноги. Джун заносит её в дом, большие ладони подхватывают под тощие бёдра. Майка, в которой вышла девушка, открывает расцвет синяков. На ногах их тоже довольно много… Джун с ненавистью думает, кто это мог сделать. И на ум приходит одна мысль. Он осторожно кладёт её на диван. — Прости… Совсем развалюхой стала. Киока думает не о Джуне, к своему страху. Она думает о дорожке кокса и о том, что хотела бы, чтоб на месте этого добродушного японца-полукровки был другой. Слеза стекает по её горячей щеке. Как же ей хочется забыть обо всём… Хаяси понимающе хмыкает. Старшая Акума видит в нём… ничего. Улыбающийся по жизни, добрый, мягкий, человек романтик открывается её взору и с трепетом постоянно возится вокруг. Как будто кроме неё нет никого на свете, о ком можно было бы познакомиться. Он ладит с детьми, ладит с мразями и лицемерами, ладит даже с теми, с кем невозможно поладить. Киока любит его всем своим гнилым сердцем, но он никогда не сможет дать то, что ей нужно по-настоящему. Прав был черноволосый… Джун рассказывает ей весёлые истории с работы, а она… она жалкая, думает о бесконечном потоке вшивых, с проплешинами, толстопузых мужиках, и о накаченных, и о разбойниках, даже о коллекторе Камэ, который сотрудничает с местной прокуратурой и парой банд, держащих близ лежащие районы. Она думает о пареньке в закоулке… думает о чёрной машине… думает о том, что портит жизни… Джун рассказывает последних успехах Ё, о которых забыл рассказать в прошлый раз. Киока закрывает глаза и её тихо накрывает истерика, которую он не замечает.

***

Шион переступает порог фирмы Ямато. Какучё ненадолго отъехал к конторе Камэ. Толстяк с самодовольным выражением лица встречает его в офисе, до него Шион идёт сам. Всё в помещении воняет деградацией — это парень знает по своему окружение, сколько много молодых ребят из-за своей тупости и самоуверенности были растоптаны. Шиону хватает духа рваться в бой, но в тоже время и ума, чтобы свалить как только грянет что-то, поджигающее жопу. Мадарамэ с ноги выбивает дверь в офис рабочих. Бабы-наседки возмущаются, кто-то посылает, кто-то прячет голову за стенку, словно страус в песок. Раздражающие, накрашенные, они — противные и ещё противней, боятся и не уважают его. То-то пахло в здании по-дурацки. Столько грязных кур в одном месте. Не работа, а питомник змей и жиртрестов. Его подзывает девушка с двумя пучками. — Меня зовут Момо, отвечаю за бухгалтерию и перевод работников по зонам, а также их распределение. Один из ваших работников уже навещал нас. Вы ведь из RanRinDem? Они что-то забыли? Приказа о вас не было… Тараторит и тараторит. Шион думает, все ли они здесь такие? Но за её спиной вырастает мужчина. Приятный. — Хаяси Джун, отвечаю перевод иностранных статей в сфере экономики. Наш журнал на пятом месте в Японии. Хотя, не думаю, что вам это интересно, пойдёмте. Будете кофе? — Нэ? Спасибо. Нам бы только жирт… С вашим боссом переговорить. К сожалению, без коллеги я не имею права начинать. — Наговори Шион чего лишнего, его бы сразу уебали. Поэтому парень просто идёт за Хаяси. — Вообще-то, если заходить о компании, то у меня есть бумаги с переводом некоторых ваших. Думаю, Ямато не будет против. Тут, кажется, и ваше имя? — Правда? — Джун заглядывает в бумаги Шиона. — Действительно, вот это поворот. — Не хотелось бы, чтоб такие таланты пропадали тут. — Шион сварливо раставляет акценты в словах. За всё время ему выпала честь только быть левой рукой сильнейшего, в результате, он работает на Рана и Риндо, разгуливает с Коко, словно собачка, и затирает следы. Короче говоря, выполняет всю грязь и даже больше, чем требуют его полномочия. — Спасибо. Можно узнать ваше имя? Шион думает недолго. Пускай и встречаться с ним они будут редко, но… — Мадарамэ Шион, заместитель глав. Мы сотрудничаем с несколькими крупными поставщиками и фирмами, поэтому, скорее всего, на вас падёт честь перепроверять товар второго сорта и переводить на заседаниях иностранных послов. Кстати, хотелось бы поинтересоваться, знакомы ли вы с мисс Акумой? Она, вроде, в вашем отделе работает. — Да, девушка отвечающая за расчёты и составляющая списки мелких встреч. К сожалению, её сейчас нет, заболела. — Как только Киока-сан выйдет, передайте ей, что её тоже перевели и с нетерпением ждут. Всего хорошего. — Подбежавший Хаджимэ с раскрасневшимися щеками подзывает его к себе. Шион встаёт с табурета и уходит. Заплывшее жиром лицо закидывает в рот сигаретку. Толстые пальчики сжимают её, как что-то сокровенное, и теребят-теребят-теребят. Писклявый голос въедается в уши Шиона. Стоя на пороге после разговора, Хаджимэ даёт ему команду-сброс. — Майки сказал, что ебланище ему больше не нужен. Так что фас-фас, делай с ним, что хочешь. Больше Шиону курить не хочется. Может, набить болтливое и хитрожопое лицо Коконоя, но бьёт он лишь Ямато (а после с отвращением отмывает руки).

***

По заголовкам новостей бегают строчки. Туда-сюда. Влево-вправо. Дым изо рта растворяется, не достигнув потолка. Верный пёсик снова делает инъекцию, получая свою долю «собачьего» кайфа. Он смотрит на него с безразличием, пока в груди расцветают странные чувства. Было бы лучше, сдохни Санзу прямо здесь от передоза? Руки в ранах с рубцами танцуют в воздухе. Майки тушит окурок и думает пару секунд… Скормить?.. Он отбрасывает дотлевшую сигарету в сторону. — Хватит… — Голос его долетают до Санзу, который востро теперь смотрит на хозяина. — Ты мне ещё нужен, Акаши. Слишком много таблеток в последнее время глотаешь. — Тапочки с беззвучным шлепком отпускаются на пол. Майки подходит до своей псины и кладёт тяжелую руку на его плечо. Тёмный взгляд и давление заставляют Санзу упасть на колени. Он улыбается, высовывая язык. Самые преданные глаза, чёрт побери, в его жизни. Да и те лишь наплывший обман. Звонкая пощёчина прилетает по красивому лицу. Звонкая пощёчина рушит то хрупкое молчание и ломает мёртвую тишину. А по заголовкам новостей всё крутят: «Заведующий японской фирмы-лидера по какой-то там херне умер от сердечного приступа». Хорошо Шион постарался… Как же много у него шавок. Преданных (?) шавок. чёрт возьми