Вербена и мята

Боль была раздражающей, из разряда «Да когда же это закончится?!», и Генри скулил, сворачивался клубком на постели. Одеяла, пестрые, расшитые сказочными сюжетами пледы окружали его скулящее тело, которое чуть дрожало. Сил не было совершенно. Три дня он мучался от ломоты в костях и жара. Первый день отмахивался от этого, еще ухитряясь помогать в столице и пытаться вести те дела, которые его попросил сделать Эдвард. Жар не был помехой, как и приятная усталость во всем теле. Во второй день пришлось стыдливо закончить все дела чуть раньше положенного, потому что ноги уже не держали; это походило на отвратительную простуду, а Эдвард понял его без слов — оно и понятно, стоило только носом потянуть. И в этот самый второй день Джетт уже смотрел на Генри немного по-другому. Принес ему ужин, успокоил. В воздухе витала тревога. Совсем тихая, почти незаметная. Они научились ее игнорировать. На прощание Джетт мягко его целовал, вдохнув запах дерева, травы и пота. Весь третий день Генри не покидал покои. Эдвард приносил ему подносы с едой, прогоняя Джетта, но тот вечером все же прорвался к нему. Приоткрыл дверь, зажав нос и рот ладонью, просунул туда свою рубаху, захлопнул дверь и стремительно скрылся. Сама течка была отвратной. В лесу это переносилось как-то проще. Отец отстранял его от охоты и всяческих дел, давал какие-то отвары и куски тканей, и Генри лежал, отвернувшись к стене, впиваясь ногтями в живот. Куски ткани, пропитанные природной смазкой, или выкидывались, или стирались. Отец иногда гладил его по волосам, и Генри позволял себе тяжело дышать, принимая понимающую поддержку. — А почему у тебя ничего нет? — Я уже стар, Генри. Генри невольно обиженно бурчал что-то невнятное и возмущенное, не имея возможности увидеть тихую усмешку отца. Сейчас же Генри сел, укутавшись в одеяла и прижав к груди рубашку Джетта. Песочного цвета, с темной вышивкой в виде каких-то трав и растений, мягкая на ощупь, но волновало не это — будоражил запах. Генри прижал воротник к носу и глубоко вдохнул, прикрыв глаза и почти замурчав — вербена и мята. Рубашка была пропитана этими ароматами, словно вымачивалась в чае, но на деле же Джетт просто весь вчерашний день развлекал людей в столице пением у лавок на ярмарке. Кажется, вербена пахла переливами струн, звоном голоса и смехом, а мята — рыжими кудрями и веснушками. В животе было так больно, словно в него вонзили меч и провернули пару раз. Генри пытался терпеть, ведь он переживал боль гораздо более сильную, но все равно было отвратительно, как в первый раз. Помочь избавиться от мук может только альфа, но Генри никогда не любил так мыслить. Он сгорбился, лбом ткнувшись в постель. Даже тихий стук в дверь не заставил его подняться. — М-м? — ворчливо промычал он. — Я хотел спросить, не нужно ли… — Голос как-то странно скатился. Генри судорожно выдохнул: — Ванну приму завтра. — От брата пахло приторным медом. Сразу возникала ассоциация с его золотыми волосами. — Если у тебя нет никакого отвара, то проваливай. — Да, Генри шипел, потому что брат не мог его понять, будучи альфой, так что Генри позволял себе язвить. — Генри… — По тону уже стало понятно, что Эдвард сдерживает рычания и какую-то агрессию. Генри напрягся, сел, скрестив руки на животе. — Генри, не держи меня за идиота. Я прекрасно чувствую вонь этого твоего рыжего… — Он осекся, потому что услышал тихий, хрипловатый смех Генри. Генри покачал головой. Вяло стянул свою рубашку и накинул на плечи рубаху Джетта. Вербена, смех, мята и родной голос приятно осели на пылающей коже. Это уже девятая течка, которую Джетт переживает вместе с Генри, но вдали от него. Потому что им не нужны никакие дети, это полнейшая околесица, и поэтому Джетт оставлял ему свою одежду, насквозь пропитанную запахами. В первый раз была перчатка без пальцев. Им было по шестнадцать. И им было страшно. Эдвард вовсе намеревелся выгнать Джетта из дворца, словно они сами не могли ничего решить, но все обошлось. Это девятая течка, которую они переживали врозь. Им совсем недавно исполнилось по девятнадцать, и они по прежнему любили друг друга. Один терялся в лесу, царапал ладони о стволы деревьев и утопал в травах, а второй сидел у уютного камина, вдыхая запах чая с травами и грея ноги и лицо у пламени камина. Ноги дрожали. Генри неловко набросил на плечи плед, укутавшись в него, чтобы скрыть мокрые от природной смазки бедра, и поплелся к двери. Он мягко открыл ее и вымученно улыбнулся. — Ты за три года должен был привыкнуть. Эдвард закатил глаза, потянул носом. Он выглядел чуть пристыженно, поняв, что «этим рыжим» пахла лишь рубашка на теле Генри. — От вас, идиотов, не знаешь, чего ожидать. — И совсем тихо: — Прости. Я чувствую, как тебе больно. Сейчас принесу чая и отвар. — Спасибо. — Ненавижу мяту и вербену… — Плохой ты лекарь. Генри думал, что эту ночь просто не переживет. И заснул, охваченный жаром, ломотой в костях и притупленной отварами болью. * Кожа взмокла, дышала жаром. Волосы налипли к шее и лбу. Генри засунул меч в ножны и, тяжело дыша, двинулся к скамьям. В мышцах гудело напряжение. Он привалился спиною к спинке, запрокинул за нее руки и голову. Грудь тяжело вздымалась. С улыбкой Генри уловил нотки трав, и уже потом услышал тихое, веселое: — Запарился, бедный. На, попей. — Генри благодарно взял деревянную кружку с водой и залпом ее осушил. Джетт сел рядом. — От тебя разит пóтом. — И где твое хваленое красноречие, бард? — А оно не распространяется на объект воздыхания. Генри улыбнулся. Повернулся к Джетту и, блаженно прикрыв ресницы, поцеловал его губы. Рука Джетта накрыла его взмокшую шею, а сам Джетт вздохнул, отстранился, заправил прядь волос Генри за ухо, молча извиняясь за то, что не был рядом. Эдвард, наблюдавший за ними с балкона дворца, тихо улыбался одними только глазами.