Вербена и мята

Мужчина, услышав его скрипящие шаги, только ниже опустил голову, от чего рубаха натянулась на спине, очерчивая симметричные линии мускулов. Эдвард оперся о дерево плечом, поправил плащ, отороченный мехом чернобурки, убрал с шеи волосы. Приближаться ближе не рисковал, опасаясь за свою шкуру. Освальд не выглядел как человек, расположенный к светскому разговору. Освальд, следуя своим принципам, никогда не разговаривал о чем-то отчужденном. Поначалу Эдвард считал это угрюмостью затворника, а много позже догадался — это дворцовая вышколенность, какая за триста лет окаменела так, что никаким молотом не разбить и никакими стихами не растопить. Глыба вечного льда. Эдвард вздохнул и мягко приложился виском о дерево, продолжая наблюдать за Освальдом. Мужчина потрясающе игнорировал его присутствие, продолжая заниматься своим делом и даже не дрожа от холода, хотя с небес сыпал мелкий, редкий снежок. — Разве не проще и быстрее будет отрубить несчастному зайцу лапу? До ночи просидишь, распутывая узел. Освальд посчитал его слова недостойным даже скептического взгляда из-за плеча. Эдвард не отчаивался. Заполучить внимание омеги было не так сложно, женщина это или мужчина. Только иначе воспринимается. Да и омеги никогда не были особо в ходу. Барс рассудил, что спокойнее будет людям жить, если чистых омег и альф будет рождаться мало, и природа выделает мирных бет. Эдвард собой гордился. Маленьким Робертом в какой-то степени тоже, но за ширмой строгости и уязвления. Младшего омегу могут и замуж выдать. Давно не рождались омеги-принцы или альфы-принцессы, и такой интересный… экземпляр явно будет охотно рассматриваться и северными королевствами, и западными. Эдвард заставил себя не думать об этом. Сейчас Генри с Джеттом. Если решил совершить отвратную глупость — пусть. Эдвард не будет винить. Лучше с любовью, чем в золотой клетке и церемониальных одеждах, сковывающих телесный, омежий запах. Своеобразный, надо признать. Мужественный. Эдвард почувствовал, как краска залила щеки. Ветер дул со стороны Освальда, овевал его фигуру и любезно преподносил до Эдварда многоголосье запах, из которого Эдвард отчетливо выплел розмарин, кажущийся чужеродным в царстве снега. — Я читал, — начал Эдвард, надеясь хоть как-то настроить мужчину на разговор, — что ты отравил своего мужа, Винсета Вольного. — Он имел дурную привычку, оставаясь со мной наедине, присасываться к шее. Я намазал ее масляными духами, смешанными с ядом. Ему не нравилось, что пахну травой, а не розами. Эдвард покраснел еще сильнее — уже от удовольствия. Именно это и значилось в учебниках, а подробности зависели только от уровня юмора и пошлости автора. У одного Винсет умер «предположительно, после отравления ядовитым зельем», а у второго Освальд «выказал свой непокорный, материнский характер, отравив мужа и явив себя всему свету деспотом». От того и плясали, что у Бессмертного Короля просто после родов в голове щелкнуло. Сначала мужа траванул, потом посмаковал сладость единоличной власти — и понял, как хорошо и вольно одному и когда тебя боятся. Волшебницу полюбил, потому что «несмотря на свою природу, искал все же женского тепла». Плоская точка зрения была у этого автора. Эдварда зудящим образом возбуждали мысли об Освальде. О том, какой он был диковинкой для современников, а после и для писателей монографий и разных исследований. И о том, как этот образ не желает сходиться с живым Освальдом. С виду простым мужчиной, но на деле — живой легендой, какой пошел уже триста сороковой десяток. Эдвард не понимал даже, что его будоражит сильнее: сам мужчина, его сильное тело и мужественный профиль, или сам факт его скрытой женственности. Или все вместе. Неприступная каменная крепость, потрескавшаяся под натиском ветров времени, внутри которой цветет розмарин. Освальд встал и впервые за их скомканный разговор повернулся к Эдварду, взглянув ему в глаза. Эдвард некстати — к своему смущению — вспомнил физиологический справочник и рисунок в нем, явно намекающий на то, что омеги-мужчины от обычных мужчин отличались лишь малым. — Как ты вообще тут оказался? — Алфорд любезно согласился меня проводить. — Ты останешься только из моего уважения к нему, — насупился Освальд, неспешно направившись в сторону дома. — Еще у меня было видение того, как мы весьма вульгарно и возмутительно тянемся друг к другу, будучи замотанные в теплые шкуры. — Правда? — глупо переспросил разомлевший, обрадованно-смущенный Эдвард, припустивший следом. — Нет.

*

Алфорд явился ей, мягко вынимая из волос ленту, но делая тем самым только хуже, потому что лента обвивала сложную прическу коварным ужом. На голове у волшебника бесновался хаос. — Учу мастера плести прически. — И добавил, будто извиняясь: — Он делает успехи. Умолк, потому что Джоанна так и стояла перед окном и всматриваясь в глубину дома — в гостиной пылал камин, освещал скромное убранство. Алфорд взгляделся и увидел на полу у камина спящих мужчин, укрытых шкурами. Джоанна скрестила на груди руки: — Когда я желала ему всего наилучшего, я не имела в виду «иди и нагни принца». — Мне кажется, они спят. «Спящие» завозолись; ткани рухнули с обнаженных, извивающихся тел. Алфорд стал похож на котенка, увидевшего таракана. — Спят? — Джо, пожалуйста, давай уйдем… — Я хочу досмотреть. Алфорд залился краской, но остался. Тоже интересно было посмотреть.