Долг крови

      Тишина в кабинете после разговора с Алексом была густой, наэлектризованной. Мысли метались, как летучие мыши в замкнутом пространстве, но одна из них уже отлилась в стальной каркас нового плана. Вайс готовил побег. И наша самая страшная опасность была в том, что он исчезнет, оставив нас с грузом разоблачений, но без главной цели и с украденными деньгами. Я снова села за компьютер и открыла зашифрованный файл с собственными активами и контактами. Нужно было думать, как предложить «Сато-Глобал» замену. Им нужен был доступ к новейшим технологиям очистки и углеродным квотам. У меня была компания с блестящей репутацией в «зелёных» технологиях — «Фрост Консалтинг». Это был мой фасад, моя легальная жизнь. Но она была недостаточно крупным игроком для такого контракта. Однако… если объединить её с останками империи Вайса, получив контроль над его активами до их обесценивания… Это был колоссальный риск. Ввязываться в сделку с японцами напрямую, подставляя себя под тот же самый удар, который готовили для Вайса. Но это был и единственный способ захватить инициативу. Нужно было превратиться из охотника за головами в корпоративного рейдера, действующего под прикрытием национальных интересов и мести. Мой внутренний монолог прервал сигнал от Алекса. Текст на экране: «Мэтт на связи. У него проблема». Я подключилась к аудиоканалу. Сразу услышала на фоне рёв двигателя и свист ветра. Мэтт говорил тихо, но чётко. — Джейн. Изменение ситуации на месте. За ранчо установлено наблюдение. Не местные. Два человека в грузовике с телекоммуникационным оборудованием в полумиле. Судя по позам — профессионалы, но не в засаде. В дозоре. — Вайс? — спросила я, хотя ответ был очевиден. — Скорее всего. Он не доверял «Барсу» до конца. Или после его исчезновения решил прижать семью, чтобы выманить его. Моя версия — они ждут сигнала. Либо чтобы забрать семью как заложников, либо чтобы устранить, если «Барс» выйдет на связь не с тем. В голове всё сложилось в единую картину. Вайс готовил побег. «Барс» был для него риском. Сначала он использовал его для зачистки, теперь, возможно, хотел зачистить и самого наёмника, обрубив последние нити. А семья была приманкой. — Эвакуацию невозможно провести незаметно, — сказал Мэтт. — Они поднимут тревогу. Или откроют огонь. Нужно было принимать решение. Жёсткое и немедленное. — Мэтт, ты можешь нейтрализовать наблюдателей? Без шума, но гарантированно. Чтобы они не вышли на связь. В эфире повисла пауза. Я знала, о чём он думал. Он был телохранителем, стратегом, иногда — оперативником. Но не палачом. Однако эти люди были частью машины, убившей Симмонса. И они представляли прямую угрозу невинным людям. — Могу, — наконец ответил он. Голос был лишён эмоций, как сталь. — Но это займёт время. И после этого ранчо станет горячей точкой. Эвакуировать семью нужно будет в течение 15 минут. — Сделай это, — приказала я, чувствуя тяжесть этого решения в каждой клетке тела. — Алекс координирует. У него есть маршрут и транспорт в 10 минутах езды от тебя. Как только чисто — давай сигнал. И… будь осторожен. — Понял. Отключаюсь для подготовки. Связь прервалась. Я откинулась в кресле, закрыв глаза. Всё ускорялось, закручиваясь в смертельную воронку. С одной стороны — корпоративная битва с Вайсом, где ставкой были миллионы и репутации. С другой — тёмная, кровавая возня на заброшенном ранчо, где ставкой были жизни. Оба фронта были частями одной войны. Я снова вышла на связь с Алексом. Он уже отслеживал ситуацию через спутниковые снимки в реальном времени и запустил дрон для более детальной картинки. — Босс, я вижу их. Два человека. Один в кабине, один патрулирует вокруг грузовика. У Мэтта есть подход с подветренной стороны, через овраг. Ветер заглушит звук. Но на это уйдёт не меньше двадцати минут. — Дай ему все данные. И приготовь транспорт. Как только он даст отмашку, ты берёшь на себя связь с семьёй «Барса». Объясни ситуацию минимально. Скажи, что это муж прислал. Что нужно бежать. Сейчас. — Понял. Оставалось ждать. Самые долгие двадцать минут в моей жизни. Я могла только наблюдать за обновляющейся картой и слушать тиканье часов. Планы по «Сато-Глобал» отошли на второй план. Сейчас всё решалось в поле, в холодном утреннем тумане, где человек с янтарными глазами превращался из защитника в охотника. На пятнадцатой минуте Алекс произнёс: — Он на позиции. На семнадцатой: «Первый цель нейтрализована. Без звука». На девятнадцатой: тишина. Потом сдавленный выдох Алекса и его голос: «Второй… сопротивлялся. Но тоже молча. Всё чисто. Мэтт даёт сигнал». Я выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание. — Запускай эвакуацию. Через защищённый канал Алекс вышел на связь с женой «Барса». Разговор был коротким. Паника, недоверие, потом — слепая, отчаянная надежда. Через семь минут на камерах дрона я увидела, как из дома выбегают две фигуры — женщина и девочка-подросток с рюкзаком. Они сели в старый внедорожник, который Алекс направил к ним с дистанционным управлением. Машина рванула с места, скрываясь за холмами. Мэтт появился в кадре через минуту. Он подошёл к грузовику наблюдателей, быстро обыскал тела, забрал телефоны и оборудование. Потом он повернулся к камере дрона и показал большой палец вверх. Его лицо было напряжённым, но спокойным. Работа сделана. — Он возвращается, — сказал Алекс. — Маршрут очищен. Семья «Барса» на пути к первой безопасной точке. — Хорошо, — прошептала я. Одна операция завершена. Но цена… цена была высока. Теперь на нашей совести было ещё две жизни. Или нет? Они были палачами Вайса. Но этот расчёт уже не приносил облегчения. Только тяжесть. Я встряхнулась. Не время для рефлексии. Мэтт был в безопасности и возвращался с доказательствами. Теперь нужно было действовать на опережение. — Алекс, всё, что нашёл по «запасному аэродрому» Вайса? — Работаю. У него есть запросы на вид на жительство через подставную фирму на Карибах. И частный самолёт зафрахтован на 25-е. Не на 26-е, как мы думали. На день раньше. День раньше. Он собирался исчезнуть прямо перед сделкой. Оставить японцев с пустыми руками и подпорченной репутацией, а нас — с горой разоблачений и без цели. — Тогда мы бьём 24-го, — сказала я. — За день до его вылета. Мы обрушиваем на него всё сразу: «Кобру», аудиозапись, историю с Симмонсом, анонимный намёк на мошенничество с «Восточным экспрессом». 23-го я договорюсь с Вайсом о встрече. Пусть тогда приедет ФБР и возьмет его с поличным. — Не слишком ли рискованно являться к нему лично? — Возможно, но я должна посмотреть ему в лицо, когда весь его мир рухнет. Тишина в кабинете после разговора с Алексом была звонкой, как натянутая струна. Неделя. Не два дня паники и аврала, а семь долгих, мучительных дней ожидания. Время, которое давало не только нам возможность подготовиться, но и ему — Блейку Вайсу — для бесчисленных контрходов. Осознание этого остудило мой горячий порыв немедленно что-то предпринять, но не погасило решимости. Мэтт был всё ещё в пути, отрезанный от этой новой, растянутой во времени реальности. Его голос из трубки звучал далёко и немного отстранённо, словно доносился из другого измерения, где враг был конкретен и осязаем, как приклад винтовки. А здесь, в кабинете, враг превратился в тень, в систему, в тикающий часовой механизм. Я снова села за стол и открыла блокнот с жёсткой чёрной обложкой. Время требовало хирургической точности. «23-е: приглашение на встречу 24-го», — вывела я твёрдым почерком. Это был крючок. Но его нужно было забросить правильно. Слишком настойчивое или паническое предложение встречи вызовет подозрения. Оно должно выглядеть как вынужденный шаг, как попытка договориться со стороны того, кого загнали в угол. Я вызвала Алекса. — Алекс, слушай. Нам нужно создать для Вайса убедительную легенду моего «слабого места». Он уже видел, что прямой удар по репутации через двойника не сработал. Теперь он должен поверить, что давление работает по-другому. Что его люди вокруг меня, его намёки, его готовящийся побег — всё это меня ломает. Что я готова пойти на сделку, чтобы спасти то, что осталось. — Вы хотите симулировать срыв? — уточнил Алекс. — Нет. Я хочу показать рационального человека, который видит, что игра идёт к проигрышу, и хочет минимизировать потери. Через пару дней, когда Мэтт вернётся и мы будем готовы, я через непрямые, но отслеживаемые Вайсом каналы дам понять, что хочу обсудить «взаимное прекращение враждебных действий». А 23-го отправлю ему личное, зашифрованное приглашение на встречу 24-го. Нейтральная территория. Без оружия. Только разговор. — Риск колоссальный, — констатировал Алекс. — Он не придёт один. — Я знаю. И Мэтт это знает. К 23-му мы должны быть готовы ко всему. Пока же — работаем над «Сато-Глобал» и собираем все улики в идеальный пакет. И ещё, Алекс… — я сделала паузу, — найди всё, что можно, о его пилоте, об обслуживающем персонале аэродрома, о диспетчерах, которые будут вести его самолёт 25-го. Если всё пойдёт не по плану, нам понадобится запасной вариант, чтобы этот самолёт никуда не улетел. — Понял. Будет сделано. Остаток дня и последующие пролетели в лихорадочной, но теперь более структурированной работе. Без паники. С холодной яростью. Мы с Алексом прорабатывали сценарии, готовили цифровые «бомбы» к детонации, выстраивали хронологию. Я дистанцировалась от офиса, вела себя чуть более рассеянно и замкнуто на встречах, чтобы слухи о моем «нервном истощении» поползли по нужным каналам. Мэтт вернулся на третьи сутки, глубокой ночью. Я услышала скрип половицы в холле и вышла. Он стоял у окна, пил воду прямо из кувшина, его профиль был резок в лунном свете. — Ты должна была спать, — сказал он, не оборачиваясь. — Не могла. Отчёт? Он кивнул, поставил кувшин. — Инженер жив. Напуган до полусмерти, но жив. Он подтвердил всё, что есть в отчёте «Кобра», и добавил деталей. У него сохранились личные записи, черновики расчётов, которые он тайком сделал уже после аварии, не доверяя официальному расследованию. Он боялся, что его история закончится, как у Симмонса. Я убедил его, что единственный шанс выжить — помочь нам. Он передал всё. Копии уже у Алекса. Это была огромная победа. Живой свидетель с документами. Теперь у нас был реальный человек. — Отлично, — выдохнула я. — А теперь садись. Нам нужно обсудить, что произойдёт через несколько дней. Я изложила ему план. Про неделю ожидания. Про приглашение Вайсу. Про встречу 24-го. Он слушал молча, не перебивая, его лицо в тени было нечитаемым. Когда я закончила, он долго смотрел в окно на спящий город. — Это ловушка, — сказал он наконец. — Для него. И для тебя. Шансы 50 на 50. — Я знаю. Но я не вижу другого способа гарантированно прижать его к стене в нужный момент. Мы не можем позволить ему просто сесть в самолёт. Он должен быть здесь, на земле, когда на него обрушится всё. — Тогда правила диктуем мы, — Мэтт повернулся ко мне. Его глаза в полумраке горели холодным, решительным светом. — Место, время, безопасность. Всё под нашим контролем. Я проверю каждую канализационную крышку в радиусе километра. И он не войдёт в здание, пока я лично не проверю каждого человека в радиусе двух кварталов. В его тоне не было возражений. Было принятие задачи. Самой сложной в его жизни. — Хорошо, — сказала я. — Но сначала — спать. Обоим. Завтра начинаем готовить площадку. Он кивнул, и мы разошлись по своим комнатам в тяжёлом, но теперь общем молчании. Война входила в свою финальную, самую опасную фазу. Теперь каждый наш шаг, каждый вздох был частью подготовки к одному дню. К 24-му числу. Дню, когда мы либо сломаем Вайсу хребет, либо он сломает нас. Утро было холодным и прозрачным. Я оставила спящего Мэтта, его дыхание ровное и глубокое после двух бессонных ночей в дороге. Пустота в доме без его бдительного присутствия звенела тишиной, но деваться было некуда. Сегодняшняя встреча была слишком важной, чтобы её откладывать. В моём офисе, царила напряжённая, выхолощенная тишина. Персонал получил указание не беспокоить. Конференц-зал на двадцатом этаже с панорамным видом на город был подготовлен безупречно. Идеальный фон. Они вошли ровно в назначенное время. Кейджи Ватанабэ вошёл первым. Его присутствие, как всегда, не требовало представлений. Оно просто было — фундаментальная, неоспоримая данность, от которой воздух в комнате становился плотнее, а свет — более направленным. Его маскообразное лицо повернулось ко мне, и я встретила его непроницаемый взгляд равным по силе собственным. Аяко Ито шла следом, её взгляд, острый как скальпель, мгновенно провёл инвентаризацию помещения и моего состояния. Её едва заметный кивок был скорее цифровым пакетом данных, отправленным в базу, чем приветствием. Хироши растворился в углу комнаты, уже уткнувшись в экран своего ноутбука, его пальцы замерли над клавиатурой в готовности. Мы сели. Между нами лежала целая вселенная взаимных подозрений, расчётов и невысказанных угроз. — Мисс Фрост, — начала Аяко без преамбул. Они говорят без своей привычной "сан", значит, у них уже нет ко мне уважения. Здорово. — Мы проанализировали развитие ситуации. Инцидент с самозванцем у вашего офиса, рост активности неизвестных лиц вокруг ваших активов, а также… — она сделала едва заметную паузу, — наши собственные источники указывают на повышенную нервозность в лагере господина Вайса. Он делает резкие движения. Это повышает операционные риски для проекта «Сэйрю» до неприемлемого уровня. Ватанабэ не проронил ни слова. Он лишь смотрел на меня, и под этим взглядом казалось, что все мои мысли, все скрытые планы проецируются на стеклянную поверхность стола для его холодного анализа. — Риски были заложены в модель с самого начала, — ответила я, держа голос ровным. — Вайс действует от отчаяния. Он понимает, что теряет почву под ногами. Его атаки — это не сила, а судороги. Наш «источник» надёжно защищён, а собранные доказательства неопровержимы. Они ждут только правильного момента для обнародования. — Момент, — произнёс наконец Ватанабэ. Его голос был тихим, сухим, как шелест старого пергамента. Он словно возникал прямо в воздухе между нами. — Вы определяете момент как 24-е число. За два дня до подписания им финальных документов по «Восточному экспрессу». Почему не раньше? Почему не позже? Это был вопрос на десять миллионов долларов. Прямой и смертельно опасный. — Позже — он может исчезнуть с деньгами, оставив нас ни с чем. Ранее — у него будет время оправиться от первого удара, мобилизовать ресурсы и найти способ вывернуться, — объяснила я, чувствуя, как под взглядом Хироши, вероятно, идёт анализ микродвижений моего лица. — 24-е — это день максимальной его уязвимости. Он будет сосредоточен на подготовке к своему бегству 25-го. Его внимание будет разделено. Его защита — сконцентрирована на обеспечении отхода, а не на обороне от нового скандала. — Вы планируете личную конфронтацию, — констатировала Аяко. Это не был вопрос. Я не стала отрицать. С этими людьми бесполезно. — Я приглашу его на встречу 24-го. На нейтральной территории. Чтобы обсудить… взаимное прекращение огня. Это вынудит его выйти из укрытия в контролируемых нами условиях. В комнате повисла тишина, нарушаемая только почти неслышным жужжанием вентиляции и тихим щелканьем клавиш под пальцами Хироши. — Безрассудно, — произнёс Ватанабэ. В его голосе не было осуждения. Был холодный расчёт. — Но логично. Вы становитесь приманкой. Риск для актива возрастает экспоненциально. Риск для вас — стремится к единице. — Риск управляем, — парировала я. — Моя безопасность будет обеспечена. — Ваш господин Стоун? — уточнила Аяко. — И другие ресурсы. Ватанабэ медленно кивнул, его взгляд, казалось, просчитывал ветви вероятностного дерева, прорастающего из этого решения. — «Сато-Глобал» не может быть связана с инцидентом, который повлечёт физическое насилие или похищение, — сказал он. — Наши гарантии поддержки проекта «Сэйрю» остаются в силе только до момента, пока операции ведутся в правовом и репутационном поле. Выйти за его рамки — значит разорвать контракт. Это был ультиматум. Изящный, но стальной. Они давали мне карт-бланш на атаку, но только если я сама возьму на себя все последствия выхода за рамки «цивилизованной» войны. — Я понимаю, — сказала я. — Всё будет сделано в рамках, приемлемых для наших соглашений. — Очень хорошо, — Ватанабэ поднялся. Встреча была окончена. Он получил нужные ответы. — Мы будем ожидать развития событий 24-го числа. Удачи, мисс Фрост. Они вышли так же бесшумно, как и вошли, оставив после себя лишь лёгкий запах сандалового дерева и ощущение, что только что прошли через тончайшую, но невероятно прочную паутину. Я осталась одна в огромной, внезапно опустевшей комнате. Нервы были натянуты до предела. Мне нужно было движение. Я вышла из конференц-зала и направилась к небольшой служебной кухне-бару — туда, где держала хороший виски для таких моментов. На полпути рука сама потянулась к привычной полке, но я остановилась. Вместо этого я наполнила стакан ледяной водой, прижала прохладное стекло ко лбу, пытаясь вернуть ощущение реальности, сбитое ледяной логикой Ватанабэ. Старое, ржавое лекарство было теперь не для меня. Нужно было искать другие способы устоять. В баре было тихо. Я потянулась к шкафчику за кружкой, и мой взгляд упал на нижнюю полку, где среди кофейных капсул и чайных пакетиков стояла невзрачная коробка от дорогого шотландского виски, что я принесла сюда месяц назад и так и не открыла. Но что-то было не так. Коробка стояла криво. И на её боковой стороне, обычно гладкой, виднелся едва заметный, тонкий шов, которого там быть не должно. Ледяная волна прошла по спине. Я медленно, очень медленно опустилась на колени, чтобы рассмотреть поближе. Это была безупречная имитация. И в том месте, где был шов, виднелся крошечный, темный экран. На нём горели цифры. 00:00:08 Семь. Шесть. Сердце остановилось. Мыслей не было. Только животный ужас и тренированное тело, уже движущееся по команде, отданной где-то в глубинах подсознания. Я рванулась от бара прочь, к двери в коридор. Пять. Четыре. Я не бежала — я летела, отталкиваясь от пола, в ужасе осознавая, что ближайшее окно — это панорамное стекло конференц-зала, а до противопожарной лестницы — весь коридор. Три. Я влетела в конференц-зал. Два. Рванулась к окну, хватая тяжёлый металлический стул. Один. Время замедлилось. Я занесла стул, чтобы выбить стекло, уже чувствуя спиной жар несущегося взрыва. Ноль.

Мэтт Стоун

Сон был чёрным и бездонным, как смола, но что-то выдернуло меня из него. Я открыл глаза в темноте своей комнаты. Знание пришло через отсутствие звука — то самое, тревожное. Я встал и вышел в коридор. Дверь в её комнату была приоткрыта, свет не горел. На пороге стало ясно: её не было в квартире. Адреналин, горький и знакомый, ударил в виски. — Джейн? — голос сорвался, но ответа не было. Только её забытая чашка с холодным кофе на кухонном столе. В мозгу сверлила одна мысль: Офис. Японцы. Она одна. И другая мысль, от которой сжималось всё внутри. Мысль о том, что мы оберегали всего несколько недель. После той ночи… после танца, когда все барьеры рухнули. Она носила в себе нашего ребёнка. Наше хрупкое, ещё не осознанное до конца будущее. Я мчался по городу, проклиная пробки, нарушая все правила, представляя худшее: засаду, намёк, давление. Но я видел её — холодную, расчётливую, способную постоять за себя в переговорной битве. Я ворвался в вестибюль её офиса, кивнув на ходу знакомому охраннику, и рванул к лифтам. Моё сердце колотилось, как отбойный молоток. Она наверху. Она в безопасности. Сейчас всё будет хорошо. Я пытался убедить себя, но живот сводила ледяная судорога. Лифт, казалось, полз наверх целую вечность. Когда двери открылись на её этаже, я уже собирался выскочить в пустой, тихий коридор. И в этот миг мир взорвался. Где-то справа, в глубине этажа, там, где должен был быть её кабинет и конференц-зал. Звук был низким, сокрушающим БУМФ, который ударил по всему телу, заставив содрогнуться пол и стены. Потом — грохот ломающихся перегородок, звон миллиардов осколков стекла и оглушительный рев пожарной сигнализации. Воздух в коридоре вздыбился, меня ударило горячей, пыльной волной, и свет погас, сменившись алым морганием аварийных ламп. — ДЖЕЙН! — её имя вырвалось из меня хриплым рёвом, заглушённым рёвом разрушения. Весь холодный расчёт, вся профессиональная выдержка испарились. Остался только первобытный ужас. Не просто за клиента. За женщину, которую я любил. За мать моего ещё не рождённого ребёнка. Я рванул вперёд, в клубы пыли и дыма, заполнявшие коридор, не думая о вторичных взрывах, об обрушении. Пистолет был в руке, но он был бесполезен против этого хаоса. Моей броней была только слепая, всепоглощающая ярость и мольба, выбивавшаяся в такт бешено колотящемуся сердцу. Жива. Должна быть жива. Дым был едким, густым, с привкусом сгоревшей пластмассы и пыли. Он въедался в глаза, резал лёгкие. Аварийные огни бросали в клубящуюся мглу судорожные, кроваво-красные вспышки, выхватывая из темноты обломки мебели, порванные провода, свисающие с потолка, искалеченные металлические каркасы. Я продирался сквозь этот ад, отталкивая горячие обломки гипсокартона, спотыкаясь о то, что минуту назад было стеной. Звуки были приглушёнными, словно ватой: отдалённые крики, где-то в других частях здания, вой сирен, треск огня. — Джейн! — я кричал снова и снова, голос срывался на хрип. Мой маршрут был инстинктивным. Прямо. К её кабинету и конференц-залу. Эпицентр был там. Каждый шаг вперёд делал воздух горячее, разрушения — тотальнее. Сквозь разрыв в стене я увидел то, что осталось от коридора, ведущего к её крылу. Это был не коридор. Это был горловина вулкана, заполненная дымом и жаром. Пол провалился в нескольких местах, открывая зияющую черноту этажом ниже. Огонь лизал края пролома, зловеще потрескивая. — Нет, — прошептал я. — Нет, нет, нет… Но я не мог остановиться. Я видел только один путь. Она там. Она могла быть там. Я подобрался к краю обрушения, оценивая прыжок через пылающую трещину, ведущую в то, что, возможно, было её приёмной. И в этот момент, сквозь рёв огня, я услышал другой звук. Слабый. Человеческий. Он шёл не из адской горловины впереди, а слева, из разрушенного дверного проёма, который вёл в служебную комнату — возможно, в архив или на ту самую маленькую кухню-бар, куда она иногда ходила. Сердце ёкнуло. Я рванул на звук, втискиваясь в проём, заваленный обломками шкафов и потолочной плитки. Дым здесь был чуть менее густым. В свете аварийной лампы, висящей на искорёженном проводе, я увидел фигуру, прижатую к стене под рухнувшей металлической стеллажной конструкцией. Не её. Это был Хироши, молодой японец из команды Ватанабэ. Его лицо было в крови, одна рука неестественно вывернута. Но он был жив. Его глаза, за стеклами разбитых очков, метались в панике, увидев меня. — Где она? — зарычал я, сдирая с него тяжелую полку. — Где мисс Фрост? Он закашлялся, пытаясь говорить. — Конференц-зал… она… вышла… перед… — он снова закашлялся, кровь выступила на губах. — Стекло… она пошла к окну… К окну. Панорамное стекло. Моё сердце упало. Если она была у окна в момент взрыва… Но Хироши слабо махнул рукой, указывая не в сторону зала, а вдоль стены, глубже в комнату. Там, за грудами мусора, зияла чёрная дыра — огромный пролом в наружной стене здания. Туда, на улицу, устремились клубы дыма. И тогда я увидел. Рядом с дырой. Фигуру, сжатую в защитной позе на полу, прикрытую массивным обломком бетонной колонны, который принял на себя основной удар обрушения. Светло-серый костюм был покрыт серой пылью и тёмными пятнами, но это был он. Её костюм. — Джейн! Я бросился к ней, скользя по осколкам. Руки сами потянулись проверить пульс на шее. Кожа была холодной, но под пальцами, сквозь липкую пыль и кровь, я почувствовал слабый, неровный стук. Жива. Словно кто-то выдернул пробку, и всё напряжение, весь леденящий ужас вытекли, оставив только дрожь в коленях и резкую, режущую боль в груди. Но сейчас нельзя было расслабляться. — Медики! Сюда! — закричал я в пустоту, зная, что в этом хаосе нас могут искать не сразу. Я осторожно начал осмотр, борясь с трясущимися руками. Дыхание было поверхностным, но было. Видимых открытых переломов не было, но она была в шоке, без сознания. И тогда мой взгляд упал на её живот, на защитный клубок, в который она инстинктивно сжалась. Я положил ладонь ей на живот, поверх ткани, не в силах сдержать дрожь. — Держись, — мысленно умолял я их обоих. Держитесь. Я здесь. Я никуда не отпущу. Я не отходил от неё ни на сантиметр, закрывая её телом от падающей пыли, шепча в её беспамятное ухо те слова, которые не решался сказать вслух раньше: — Всё будет хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо. Я с тобой. Мы с тобой. И в этот момент, в аду огня, дыма и разрушения, я поклялся себе: Вайс заплатит за это. Не деньгами. Не репутацией. Он заплатит всем, что у него есть. И всё, что у него останется, я заберу лично. Пыль ещё стояла в воздухе колоннами, пронизанными алым светом аварийных ламп, когда я услышал первые голоса и тяжёлые шаги по лестнице. Медики. Я просто сгреб её на руки, осторожно, но быстро, обходя провалы в полу, и понёс на звук. Она была невесомой и безмерно тяжёлой одновременно. Голова запрокинулась на мою руку, лицо в серой пыли и полосках крови. Каждый мой шаг отдавался в моей собственной грудной клетке тупым ударом. Я боялся сжать сильнее. Боялся уронить. Встретил их на лестничной площадке. Двое, с носилками и сумками. Их глаза, привыкшие к разному, на секунду округлились, взяв в фокус меня — закопчённого, с рассечённой бровью, с пистолетом в кобуре на виду — и хрупкое тело в моих руках. — Пациентка, — выдавил я, голос сорвался на хрип. — Множественные травмы, без сознания, возможно сотрясение. Беременность. Первый триместр. Слова вырвались сами, будто кто-то другой его сказал. Их взгляды стали острее, профессиональнее. Один кивнул, и я аккуратно, как самое хрупкое устройство, передал её им на расстеленные носилки. Мои руки тут же опустели, стали чужими, бесполезными. Я шагнул к машине скорой вместе с ними. Один из медиков, молодой парень, попытался мягко меня остановить. — Сэр, вам нужно остаться. Полиция будет… — Я еду с ней, — сказал я, не повышая голоса. Он взглянул на меня, на оружие, на моё лицо, и что-то в нём дрогнуло. Он махнул головой другому. Меня не стали останавливать. В машине было тесно и гулко от сирены. Я сидел на узкой скамье напротив, сжимая и разжимая пустые кулаки, пока они накладывали датчики, ставили капельницу. Их голоса сливались в монотонный профессиональный поток: «Давление низкое… пульс неровный… кислород…» Каждое слово впивалось в мозг, как гвоздь. Я смотрел на её лицо, теперь очищенное салфеткой от копоти, на синяк, расцветающий на скуле. Дышал в такт звуковому сигналу её сердца на мониторе. Клиника. Наша. Та, что платила за молчание. Мы въехали в подземный гараж, и её моментально увезли на катафалке белых дверей. Я пошёл следом, но крепкая рука администратора в белом халате легла мне на грудь. — Мистер Стоун. Вас попросят подождать. Вас вызовут. Я посмотрел на его руку, потом ему в глаза. Там была пустота. Но он отступил на шаг. Коридор был длинным, белым, бездушным. Я прислонился к стене напротив дверей в реанимацию. Стоял. Часы на стене не тикали — они были электронными, и цифры менялись беззвучно. Каждая минута была вечностью, наполненной звуками: скрип колёс каталкой, приглушённые голоса, щелчок открывающейся двери. Я ловил каждый звук, анализируя его на предмет угрозы или информации. Врач вышел через сорок минут. Молодой, уставший, в хирургическом халате. — Она стабильна, — сказал он первым делом, и что-то каменное во мне дрогнуло. — Сотрясение мозга, ушиб мягких тканей, одно сломанное ребро, множественные гематомы. Шок. Но жизненные показатели выравниваются. Я кивнул, не в силах вымолвить слово. — Вы упомянули о беременности, — врач посмотрел на меня внимательно. — Мы проверили. Сердцебиение есть. Плод, насколько можно судить сейчас, не пострадал. Но стресс колоссальный. Нужен полный покой и наблюдение. «Сердцебиение есть». Эти два слова прозвучали громче любого взрыва. Я снова кивнул, сжав челюсти так, что заныли зубы. — Я могу её видеть? Он оценивающе посмотрел на меня, на мою окровавленную рубашку и пыль в волосах. — Она без сознания. Под седацией. И она очень уязвима. Вы — семья? «Семья». Странное слово. В нём не было места для того, чем мы были друг для друга. Солдатами. Сообщниками. Больше, чем партнёрами. Меньше, чем… — Я тот, кто никому не даст её тронуть, — сказал я тихо. — Вот кто я. Врач вздохнул, но кивнул. — Ладно, только тихо. Я зашёл в палату. Она лежала под простынёй, маленькая и бледная, вся в трубках и проводах. На её лице не было ни железной воли, ни холодного расчёта. Только усталость и детская незащищённость. Я подошёл к койке. Мои руки, способные разобрать и собрать оружие в полной темноте, дрожали. Я осторожно, одним пальцем, отодвинул прядь волос с её влажного лба. Кожа была горячей. И тогда, в стерильной тишине под жужжание аппаратов, я опустился на колени рядом с койкой. Для клятвы. Я положил свою ладонь рядом с её рукой, не касаясь, и опустил голову. Всё, что я умел — защищать, устранять угрозы, воевать — теперь свелось к этой одной точке в пространстве. К этой хрупкой жизни под белой простынёй и к той, другой, тайной жизни, что билась внутри неё. Я достал из кармана маленькое фото. День был обычным — плотная, нервная тишина в доме, натянутая, как струна. Джейн выходила из своего кабинета, глаза её были прищурены, мысли явно витали далеко, в цифрах и схемах мести. Я шёл навстречу с очередным отчётом от Алекса. Мы столкнулись несильно, почти символически. Её плечо дрогнуло под моим касанием, она отпрыгнула, как от удара током. Её сумка — эта изящная, но ёмкая вещь, где она носила весь свой микрокосмос, — выскользнула и упала на пол с глухим стуком. Застёжка расстегнулась, и внутренности сумки выплеснулись на тёмный паркет: кошелёк, ключи, блокнот, перо, пачка документов, мелочь… Она выругалась сквозь зубы, мгновенно опускаясь на колени, её пальцы, обычно такие точные, судорожно загребали разбежавшиеся вещи. Я замер на секунду, оценивая угрозу, но её порывистость, её абсолютное невнимание ко всему, кроме случившейся досадной помехи, говорили лишь о крайней степени усталости и сосредоточенности. — Простите, я не заметил, — сказал я, присаживаясь рядом, чтобы помочь. Моя вина была формальной. — Ничего, моя вина, — бросила она, даже не взглянув на меня. Мы работали в тишине, нарушаемой лишь шелестом бумаг и звоном металла. Я собрал несколько монет, карандаш, протянул ей папку с отчётами. Мой взгляд, автоматически сканирующий пространство на предмет угроз и аномалий, скользнул по периметру комнаты. И зацепился. У самого плинтуса, под массивным дубовым комодом, куда слабый свет из окна почти не проникал, лежал маленький белый прямоугольник. Он явно вылетел из сумки. Не похож на документ из её папки — те были на стандартной офисной бумаге. Это было что-то другое. Бумага была плотнее, мелованная. И сложена вчетверо, аккуратно, как хранят важные личные вещи. Я поднял последний, закатившийся под стул ключ и протянул ей. Её взгляд был рассеянным, она торопилась закончить этот нелепый инцидент. — Всё, кажется, — сказал я, поднимаясь. Моё лицо, я знал, ничего не выдавало. — Спасибо, — она встала, поспешно застёгивая сумку, даже не заглянув внутрь. — Как дела у Алекса? Я ответил что-то дежурное, и она ушла, всё ещё взвинченная, оставив меня одного в коридоре. Я подождал, пока звук её шагов не затих в библиотеке. Затем медленно, бесшумно подошёл к комоду. Наклонился. Поднял тот белый листок. Он был лёгким, почти невесомым в моих пальцах. Я развернул его. Это была чёрно-белая термопринтерная распечатка, чуть зернистая. На ней было нечёткое, размытое ультразвуковое изображение. Я видел такие раньше, наспех, в сводках, когда готовил операцию в частной клинике, или на фото у тех немногих сослуживцев, у кого осталась нормальная жизнь. Эмбрион. В углу снимка были цифры: дата, срок — несколько недель. Воздух из лёгких вышел разом, будто меня ударили под дых. Я стоял, не двигаясь, сжимая хрупкую бумажку так, что она смялась по краям. Мир, который секунду назад был чётким, структурированным полем боя, внезапно перевернулся, закружился и рухнул. Все расчёты, все планы, вся холодная ярость — всё это разом ушло на второй план, затопленное одной, всепоглощающей, животной мыслью. Она беременна. Нашим ребёнком. И она не сказала. Не доверила. Понял мгновенно. Это была её защита. От мира. От Вайса. Возможно, даже от меня. От той части меня, которая видела только войну. В тот момент, в тихом коридоре, с этой распечаткой в руке, я дал себе две клятвы. Первая: я уничтожу любого, кто посмеет поднять на них руку. Вторую я не формулировал словами. Она была проще и страшнее: я буду стоять между ними и всей вселенской жестокостью, даже если мне придётся для этого самому стать самой жестокой вещью на свете. Я осторожно, с невероятной бережностью, разгладил скомканный край бумаги, сложил её обратно вчетверо и сунул в нагрудный карман рубашки, прямо над сердцем. Потом повернулся и пошёл к себе в комнату. Работа ждала. Теперь у неё был новый, невероятно личный, жгучий смысл. Комната была темна, если не считать холодного голубого свечения монитора, на котором Алекс вывел схемы передвижений людей Вайса. В доме стояла гробовая тишина — Джейн наконец сдалась и уснула, её неглубокое, но ровное дыхание доносилось из спальни сквозь приоткрытую дверь. Я сидел за своим столом — за простым, металлическим, в своей спартанской комнате. Передо мной лежали пистолет, разобранный для чистки, и несколько флешек с данными. Но я не видел их. В нагрудном кармане рубашки лежало то, что стало тяжелее свинца. Оно жгло кожу через ткань. Я медленно, будто боясь спугнуть, вынул сложенный вчетверо листок. При свете монитора чёрно-белое изображение стало чуть чётче. Я положил его на чистую, протёртую спиртом поверхность стола и распрямил пальцами, стараясь не оставить и намёка на отпечаток. Мой разум, привыкший вычислять траектории, угрозы, расстояния, сейчас отказывался работать. Он зациклился на простой, непостижимой математике. Почти три недели. Отсчитывал назад. Тот вечер. Танцы. Музыка, которая вдруг перестала быть фоновым шумом. Её смех, сбросивший на мгновение все маски. Мои руки на её талии, её тело, расслабившееся впервые за годы. Тишина после, тяжёлая и насыщенная, когда мы просто смотрели друг на друга, и все стены, все правила, вся война — всё это рухнуло в один миг. От того вечера — до этого снимка. От безумия и прорыва — до хрупкой, зарождающейся жизни. Я не знал, что со мной происходит. Где-то глубоко, под грудой лет и выжженной земли, что была моей душой, что-то дрогнуло. Что-то первобытное и страшное. Не просто страх. Что-то большее. Я провёл пальцем над изображением, не касаясь его, будто боялся своим грубым прикосновением стереть эту хрупкую реальность. Моя рука, что без единой дрожи могла разобрать и собрать оружие в кромешной тьме, сейчас слегка тряслась. Ярость на Вайса никуда не делась. Она была тут, сжатая в кулак внизу живота, холодная и острая. Но сейчас её затмило другое. Огромное, тихое, всепоглощающее. Ответственность. Не та, что по контракту. А та, что на уровне инстинкта. Защитить. Сохранить. Обеспечить право на существование этому крошечному, беззащитному силуэту. И её. Я наклонился. Ближе к монитору. Ближе к снимку. Дыхание застряло в горле. И тогда, в ледяной тишине ночи, под жужжание серверов Алекса, я сделал нечто немыслимое. Я коснулся губами холодного, гладкого листа. Поцелуй был нежным, почти неосязаемым. Признанием. Клятвой. Извинением за весь грядущий ужас, который мне ещё предстояло совершить, чтобы очистить для них место в этом мире. Я откинулся на спинку стула, зажмурившись. Снимок лежал передо мной. Теперь он был не просто бумажкой. Он был картой. Единственной картой, которая имела значение. И я знал, что пойду за неё в самый ад. И выйду оттуда победителем. Или не выйду вовсе. — Никто, — прошептал я в тишину своего разума. — Никто больше не причинит вам боли. Я превращу в пыль любого, кто попробует. И я знал, что это не метафора. Это был план. А первым пунктом в нём стояло имя: Блейк Вайс.