Выбор

Сидя на маленьком, покосившемся от времени табурете, Степан Данилов, чуть прищурив глаза, вглядывался в серо-голубой горизонт, подернутый бледно-сизой дымкой, клубившейся над городом. Тоска в сердце разрасталась, несмотря на изрядное количество выпитого алкоголя, хотя, вероятнее всего, именно из-за него. Говорят, алкоголь приглушает чувства, заставляет мозг притупиться, но это ерунда — он все делает намного острее и ярче. Горечь во рту смешалась со терпким вкусом виски, превратившись в отвратительный ком, и приобрела совершенно мерзкий привкус. Хотелось смачно сплюнуть этот вязкий, тугой комок, что встал в горле, мешая дышать полной грудью. Несмотря на поздний вечер, город и не думал засыпать. Из соседнего двора слышались громкая оживленная болтовня, надрывный хохот какой-то особо веселой дамочки и смачный трехэтажный мат, от которого уши сворачивались в трубочку. Степан поморщился и тяжело, хрипло вздохнул, желая чтобы вместе с воздухом из груди вышла зудящая, непроходящая боль. Царапающая нутро, вспарывающая едва затянувшиеся раны-коросты, которые тут же начинали кровоточить с пульсирующей болью. Кто сказал, что время лечит? Время лишь дает возможность все переосмыслить, сделать выводы, осознать собственную никчемность. Время насмехается, глумиться, ехидно нашептывая — «Убедился? Ты был не прав! И теперь я не оставлю тебя в покое — ты будешь каждый день сожалеть, мучиться, раскаиваться, мечтая все изменить. Но меня нельзя повернуть вспять, ты же знаешь». Оно издевательски хохочет, подсовывая яркие воспоминания о… счастье. О том, что он сам, своими руками… В клочья. Голубые глаза, тепло рук, мягкость губ, слова любви, нежный шепот морских волн, сияние луны на искрящейся водной глади. Он сам все это уничтожил. В прах. Пуф! И все. За стенкой захныкала Ксюша, а затем послышался скрип кровати и щелчок выключателя — Ирина поднялась к дочери, чтобы покормить ее и сменить памперс. Нужно было пойти в комнату и помочь ей, но сил на это совершенно не осталось. Степан вернулся с дежурства всего час назад и мечтал остаток ночи провести в блаженной тишине, но у годовалого ребенка, разумеется, на все несколько иные планы. Не объяснить ведь Ксеньке, что отец словно одержимый носился по городу в поисках опасного преступника, не спал двое суток и мечтал о покое хотя бы пару часиков. Именно по этой причине, придя домой, он не отправился сразу спать, а плеснул в треснувший стакан дешевого пойла и устроился возле окна, наблюдая за опостылевшим городом, что за почти два года так и не стал родным. — Стёпа, — раздался свистящий шепот женщины, которая по паспорту значилась его супругой, а в жизни раздражала до зубного скрежета. А его близкий, родной и безумно любимый человек остался там… В том городе, куда до сих пор рвалось сердце, тянулась душа и в котором осталось все, что было так дорого и мило. Хотя… Пожалуй, дело не в городе, а в конкретном человеке. Если бы Лёня оказался здесь, с ним, все было бы совсем иначе. Хотелось бы возвращаться домой, готовить ужин вместе, обсуждать новый сериал, думать о том, куда поехать на Новый год. Хотелось бы спать в одной постели, а не стелить себе на неудобном жестком диванчике на кухне, избегая всякой близости с женщиной, которая давно должна была стать его прошлым. Хотелось бы все исправить… Он всё ещё помнил горящие отчаянием и обидой глаза и скопившиеся в них слёзы, что блестели в лучах июльского солнца; сжатые в кулаки руки и лицо, исказившееся от невыносимой боли. Он помнил тихий шёпот, отчаянную мольбу, — «Не надо», — что звучала эхом в душе до сих пор. Он помнил, как зло сверкнули голубые глаза в тот момент, когда он произнёс хлесткое — «Я всё решил, Лёня» А после он боролся с невыносимым, болезненно-жгучим желанием набрать знакомый номер, написать сообщение в ВК, признаться, просить прощения, кричать о любви, умолять, мечтая вновь обнять, припасть губами к ключице, вдыхать бесподобный аромат, вплетать пальцы в мягкие волосы. Умирать от жарких поцелуев, таять, плавиться, наслаждаться, млеть, трогать, падать с высокого обрыва в любовь, забываться и забывать. Просто быть. Просто рядом. Касаться нежно пальцами губ, ласкать взглядом лицо напротив, боготворить с трепетом, благодарить небеса за него, шептать, обещать. Надеяться. И лишь вместе, всегда, вечно, скованные невидимыми цепями. А вместо этого сейчас что? «Нельзя», — звучал в голове настойчивый назидательный голос отца, тот самый, что он слышал в детстве и сжимался от страха, ожидая наказания. Удар ремнём, обжигающая боль, слепящая обида, влага на щеках, привкус крови от прикушенной губы. «У ребёнка должен быть отец», — вклинивалось в сознание осуждение матери. Уж она бы такого никогда не допустила, Степан это знал. Терпеть побои, унижения, делать вид, что у них семья, успокаивать себя тем, что все делает правильно. Не замечать загнанные глаза ребенка, отводить взгляд от пожелтевшего синяка на его скуле, болтать о всякой ерунде, натуженно смеяться, притворяясь и вновь надевая маску лицемерия. Гордиться тем, что сохранила семью и убеждать себя в том, что у сына нет надломленной психики. Ведь это намного проще, чем признаться в собственной никчемности, проще, чем уйти от отца, начать жить с чистого листа. Ведь голову в песок прятать намного легче и удобнее. А если пойдет дождь и образуется бетон? Будет биться головой об этот бетон, но все равно… Никогда, ни за что… «У ребенка должна быть полная семья», — настаивала его мать, старательно отводя взгляд. «Вы должны нести ответственность», — увещевала тёща, сурово глядя из-под круглых блестящих очков на свою дочь, опустившую взгляд в пол. Нести ответственность, думать о счастье нерожденного ребенка, забыть о собственной жизни, забив на личное счастье, планы, мечты, цели… Он сделал так, как от него требовали, но правильно ли он поступил? Ксения снова захныкала — резались зубки и она вела себя очень беспокойно. Степан снова издал болезненно-страдальческий стон и потер рукой грудь, успокаивая ноющее сердце, что никак не желало смириться с потерей. Ведь сердцу плевать на правила, таблицу умножения, свидетельство о браке, чемоданы, новый город, туман. Ему не объяснишь, что нельзя же, ну нельзя… Нельзя любить того, кого оно, неразумное, выбрало, нельзя бросить ребенка, оставить без отца, нельзя, ведь совершенно нельзя быть эгоистом и думать лишь о себе. Нельзя, нет, забудь, вычеркни, сотри, вытесни, сожги. Слезы душат, сдавливают… Нет, нужно сопротивляться, бороться, гнать прочь мысли-зануды. Нужно забыть. Он поступил правильно, но правильно ли он поступил на самом деле? Дочь не виновата в том, что ее родители, став родителями, так и не повзрослели, не научились давать отпор, отстаивать собственное мнение. Она не виновата в том, что они став супругами, ими не стали на самом деле. Лёня не виноват в том, что бывшая жена объявилась так не вовремя, разбив вдребезги все планы. Он сделал тогда выбор, разрушив тем самым сразу несколько жизней. Он думал, что так будет правильно. Никто не стал счастливее, особенно его дочь. Ее окружало раздражение, копившееся день ото дня, взаимные упреки родителей, холодность, отчуждение, обида. Обида за разрушенные жизни, за невозможность послать все к такой-то матери, необходимость терпеть, стиснув зубы до крошева. Зато семья, как с гордостью говорили про них все знакомые. — Данилов, ты не слышишь, что Ксю плачет? — снова донеслось змеиное шипение. — Займись ребенком, я не выспалась. Неужели так сложно уделить ей немного времени? Степан практически застонал, пьяно поднимаясь со стула… Ему хотелось поступить правильно, но пришло время менять жизнь. И наконец поступить так, как хочется. Потому что быть счастливым, тоже правильно. А дочь... Она поймет. Она всё непременно поймет, когда вырастет.