Его кровавые созвездия от солнца

Феликс не помнит, когда это началось. Год назад? Два? Может, в начальной школе? Звучит слишком неубедительно. Будь этот переломный момент настолько давно, кто-нибудь бы уже умер. Легче сказать, что так было всю жизнь. Феликс не помнит, кто это начал. Но готов поклясться, что точно не он сам. Наверняка старшие, потихоньку вводя в эту игру младших. Феликс не помнит, почему это началось. Абсолютно. Даже предположений не имеет. Остаётся слишком много вопросов, ответы на которые он, вероятно, никогда не получит. Минхо предпочитает не говорить об их деятельности. Обычно разговор сразу же переводится в другое русло. Зато он любит рассказывать. О своих трёх котах, хотя каждый присутствующий знает наизусть историю чудесного спасения каждого из них; о тяжбах учебы в старшей школе; о строгой географичке и самовлюблённой математичке. Любит гонять на мотоцикле и спать на уроках литературы. Минхо много что любит, но больше всего — своих трёх «детей». Именно так он называет их компанию, которая в узких кругах известна, как «Вторая стая». Во Второй их четверо, не считая Суни, Дуни, Дори. На самой вершине, помимо любимых всеми кошек, стоит Минхо, и как только его не называли за все это время: главарем, предводителем, старостой. Но только немногие знают, что Минхо ведёт себя, как самая настоящая мать. Оттого у него и «дети». Дети, которые сейчас несутся по улице, разбивая ноги и колеса о неровный асфальт. Ян Чонин мчит на скейте, подгоняемый летним ветром. Он — тот самый любимый младший брат, который ведёт себя, как ответственный старший. Он любит жёлтый цвет, носит огромную одежду и красные кеды; ночами учит химию и мечтает о совершеннолетии; пьет дешевые газировки и ненавидит одноклассников. Не выдержит, если с кем-то из его стаи случится что-то ужасное, но никому не покажет. Будет держать все в себе до последнего. Последнего вздоха. Следом на старом велосипеде с нерегулируемым сиденьем едет Ким Сынмин с вечно красными из-за высыпаний щеками. Отросшие волосы едва оставляют обзор, поэтому он убирает их с глаз, поднимая очки на лоб и используя как ободок. Он собирает брелоки, увешивая себя ими полностью. Украшает запястья переводными татуировками и шрамами от падений. Ломает голос на высоких нотах в любимых песнях. Тратит карманные деньги на альбомы любимых групп и путается в наушниках. Зависает на заброшках и в библиотеках. А потом можно заметить Феликса. И нет, он не плетется в хвосте, а наоборот убегает вперёд на своих двух, опасно балансируя на бордюре. Ловит солнце руками и носит в кармане лезвие. Плетет браслеты из крупных цветастых бусин и таскает сигареты отца. Ненавидит зиму и осень и уже в августе начинает заматываться в шарфы, которых с каждым годом становится все больше. Он состоит из противоположностей и собирает букеты колокольчиков. Вскоре такой незамысловатой и разномастной компанией подъезжают (подбегают, подлетают) к подворотне. Там ведутся переговоры. И Минхо становится их центром. Окружили, твари. Думают, незаметно. Ошибаются. Минхо напряжен. Во все глаза смотрит на парня перед собой. Бан Чан скалится, щурится, перехватывает поводок в руке. А вокруг — его псы. Подчиняющиеся беспрекословно. Ждущие одного лишнего движения. Команды для них. Набросится, пустить кровь, сожрать заживо. Бан Чан — их вожак, самый настоящий, который бывает только у бездомных собак. Беспородных дворняг, озлобленных на людей и вечно голодных. Со впалыми животами и первобытными инстинктами вместо сознания. Один Чанбин чего стоит. Позвякивает цепями на джинсах, скрипит подошвами лап. Туго же у него затянут ошейник. Но без него грозит смерть от ножа состайников. Позорная. Заслуженная. Обдирает заусенцы, караулит. Жаждет похвалы от Чана. Готов целовать его руки и глотать объедки. Рядом Джисон с глазами, полными нездорового блеска и алкоголем в крови. Обычно на плече у него лежит бита, но сегодня игра обещает быть честной. Никогда такого не было и вот опять. После стольких лет неструктурированной возни, которая в будущем будет казаться детской возней в песочнице. Перекатывает кастет в кармане. Думает, как бы мягче сказать вожаку, что их заметили и не получить по шее. Оглядывается, бдит. Волнуется. Интересно, за свою ли шкуру? И, наконец, самый загадочный в этом кругу безголовых и вшивых, Хенджин. Даже не скрывает своего недовольства, закатывая глаза. Окидывает недоверчивым взглядом Минхо. Почти слышит звук ломающихся костей и лопающихся вен. Отнюдь не своих. Его ошейник разболтан настолько, что только от одного вздоха может порваться. Поэтому Хенджин не дышит. Чан принюхивается, чует свою стаю. Первую стаю. Лидеров. Считает себя лучшим из лучших. Достойным. Псы синхронно склоняют головы, прислушиваются. — Теперь мы все в сборе, чего уж скрывать? Очевидно, Чан увидел все первым и разработал план. Не зря он самый смышленый из них, самый умный. Он цокает языком. Только этого псы и ждали. Неторопливо выходят из укрытий, наслаждаясь страхом соперников, останавливаются в считанных миллиметрах от возможности сожрать. Убить. Но Чан делает жест: мол, не трогайте. Сам разберусь. Пять пар глаз переводятся на Феликса. Он выпрямляет спину, пряча гордо рвущихся вперед младших. — Удачи, — шепчет Чан. И это знак. Начинается бойня. Кровавая. В первые же секунды Феликса валят на спину пинком в живот, наступают черным лакированным ботинком. Джисон улыбается хищно. Надавливает. Это только разминка. Уж кому, как не Феликсу это знать. Он вышибает из Джисона равновесие ударом под колено, стирает с лица эмоции. Поднимается и отпихивает Чанбина от Сынмина, вжимая в кирпичную стену. Должно быть, больно. Но Феликсу сейчас будет хуже. Намного. На него стремительно надвигается Хенджин. Собирает волосы в хвост. Готовится убивать. Будем играть серьёзно, — читается во взгляде. Подходит почти вплотную к Феликсу. Пытается прочитать мысли. Не выходит. С некой жалостью всаживает кулак в солнечное сплетение. Феликс сгибается и задыхается. Сплевывает красную от прикушенной щеки слюну. С новыми силами бросается на верную смерть. Хенджин царапает переносицу, оставляя чужое ДНК под когтями. Душит. Ставит подножки. Пытается ударить, да посильнее. Феликс вырывает его волосы, выворачивается. Ранит зубами шею. Во рту остаётся шерсть. В углу — месиво из Сынмина, Чонина, Чанбина и Джисона. А центром этого всего являются Минхо и Бан Чан, наблюдающие за этой картиной. Один переживает и готовится прийти на выручку, если это все зайдет слишком далеко. Другой спокоен. Знает, что стоит дёрнуть поводок — псы соберутся у ног, вывалив языки и насторожив разодранные уши. Хенджин добивает Феликса на земле. Ломает ребра, вытягивает душу. Феликс хрипит разодранной трахеей. Умирает под лапами врага. Все ещё не помнит, когда это началось, но проклинает тот день. Все ещё не помнит, кто это начал, но ненавидит его всей душой. Все ещё не помнит, почему все началось, но желает стереть причину. — Достаточно, — останавливает Чан. Псы и правда собираются у его ног мгновенно. Кроме Хенджина. Он ещё стоит над Феликсом, молча празднуя победу. Но потом все равно возвращается к своим. Чан ухмыляется, а они прижимают уши и метут хвостом землю. Послушные собаки. Минхо уводит «детей», израненных до неузнаваемости, после заключения договора о ненападении. Уже пятого за это лето. Феликс пытается пошутить, что ему уже не впервой, но Сынмин, тащащий его под локти, не любит такой юмор. У него самого линзы очков остались где-то в земле под остатками любимой кофты, ставшей лоскутами изрезанной тряпки. Разочарованный и разбитый Минхо везёт велосипед. Он хочет въебать Бан Чану, чтобы мозги на место вставить. Но не может. Не хватает сил. Чонин тащит скейт. На его скуле синеет гематома. Ещё долго не пройдет. Феликсу искренне жаль их. Их — кого угодно, но только не себя. Сам виноват. Они доходят до заброшенной психбольницы, которая давно стала их логовом. Оно оборудовано точно под потребности. Чонин заваливается на груду курток, сброшенных в углу, и скрещивает руки на груди. Ему обидно. Столько сил потрачено зря. Рядом садится Сынмин, закидывая ноги на стул. Вытаскивает книгу из-под вещей, вынимает закладку, находит нужную страницу. Но буквы пляшут и размываются. Издеваются. Сынмин вспоминает об очках, которых уже нет. На глаза наворачиваются слезы. Выбрасывает книгу подальше, сворачивается клубочком. Минхо поднимает книгу с пола. В обычное время он прочитал бы лекцию о поддержании порядка, но сегодня просто ставит ее на полку и плюхается на диван. Подползает поближе к Феликсу, залазит под плед. Минхо вздыхает, а Феликс сочувственно кивает и протягивает зажженную сигарету. Все тут понимают друг друга без слов. Разговоры не нужны, когда слышишь эмоции. Под боком вьются Суни, Дуни, Дори. Греются о руки. Именно это Феликс любит. У них не стая, а семья. Не дворняги, а брошенные дети. Он покинет заброшку на закате. И только придя в место, которое может называть «домом», Феликс заметит в зеркале, что веснушки теперь соединены в созвездия его же лезвием. Только когда обрабатывающий его царапины Хенджин обратит на это внимание. А потом лично будет целовать каждую из них, пытаясь унять призрачную боль. Они будут бесконечно извиняться, ластиться, прижиматься, греться под старым одеялом. Держаться за руки и верить, что жизнь их продолжится, пока никто не знает. Пока никто не догадывается, что за синяками и драками скрываются истлевшие сердца, догоревшие в никому не нужном подъезде на отшибе города.