devil may cum

из-за потёков алой крови кожа данте кажется вергилию белоснежной, и он заворожённо, даже по-своему ласково проводит по его ключице пальцами, размазывая темнеющие пятнышки. данте смотрит на него снизу вверх, и вергилий видит в глазах брата мутноватую поволоку. слышит то и дело ускоряющееся дыхание, слышит каждый вздох, каждый стон на грани болезненности. и ловит каждый звук всем своим существом. на данте не остаётся царапин. глупо даже думать о том, что они могли бы остаться — он мог без проблем пережить сквозное ранение в сердце или голову и восстановиться за пару секунд. с какой-то стороны вергилию хочется нащупать ту грань, после которой на данте останутся шрамы. нащупать и переступить. а потом вергилий видит, как данте, уже совсем поплывший, цепляется за него кончиками пальцев, как еле слышно шепчет его имя, и понимает, что причинять настолько едкой боли данте не хочет. но заклеймить своим именем — да. вергилий берётся за ямато. данте переводит взгляд на клинок, как только пальцы вергилия касаются искусно выделанной рукояти; его глаза чуть проясняются, но он остаётся в том же полутрансе, словно его состояние теперь кровью привязано к тому, чего вергилий пожелает. а вергилий, сидящий на чужих обнажённых бедрах, почти любовно оглаживает обмотку на рукояти ямато и с еле заметным откликом удовольствия замечает в глазах данте нотку ревности. она исчезает полностью, когда холодное лезвие ложится данте на грудь, по диагонали от плеча до соска, плашмя. данте замирает, и выдаёт его только тяжёлое дыхание. — ты, главное, не руби голову, — улыбка выходит тихой, и вергилий наклоняется к данте, глядя ему в глаза. — данте. — для начала он зовёт брата по имени. говорит вкрадчиво, тихо, но серьёзно, и данте явно слушает. удивительно приятное ощущение. — ты мне доверяешь? данте смаргивает, глядя на вергилия, косится на ямато у самого его сердца, снова поднимает взгляд. кивает. вергилий делает первый надрез. раны от ямато заживают почему-то не так быстро, не мгновенно, может, потому что она была создана для того, чтобы разделять, но вергилию это только на руку. он делает два надреза под углом друг к другу, мастерски обращаясь с длинным клинком, и немного отклоняется назад. зрелище завораживает. он шумно втягивает в себя воздух, глядя на данте перед ним — доверяющего, такого открытого, на его данте, полностью его, потому что теперь у него на груди медленно сочится кровью первая буква его имени. V. принадлежит вергилию. данте тянет к нему руки, и вергилий отзывается, вырывая себя из заворожённого оцепенения, но тянется не к губам данте, а к его груди. губы, привыкшие к презрительным насмешкам, сейчас жмутся к свежим ранам, покрывают поцелуями каждый сантиметр кожи, слизывают кровь, а сам вергилий не сразу замечает, что данте обнимает его за шею и тянет к себе, явно не желая отпускать. вергилий не хочет отпускать тоже, и он касается губами края пореза, который уже почти затянулся, облизывается и тянется наконец к губам данте, жадно сцеловывая с них каждый вздох, каждый стон, и удивительно часто с губ срывается имя самого вергилия. вергилию нравится, и он отплачивает сполна: прижимает плечи данте плотнее к кровати, расцвеченной теперь багровыми всплесками, расталкивает его бедра в стороны, смотрит на свое чёртово клеймо на часто вздымающейся груди и окончательно теряет контроль. он забывает про ямато, сиротливо брошенную без ножен рядом с ними, он забывает, что кровать может не выдержать его напора; помнит только то, что нужно украсть с губ данте каждое произнесённое им имя брата, заклеймить его целиком, сделать своим, впечатать эту принадлежность в само его тело. когда после он смотрит на данте, тот изможденно лежит на спине, все ещё восстанавливая дыхание, и на груди у него все ещё видны размазанные поцелуями и прикосновениями разводы крови, а ниже — пятна спермы их обоих. вергилий думает, что это невероятно красиво, и наклоняется к данте вновь, чтобы ещё раз его поцеловать. — эй, ты уже вытрахал из меня душу, имей совесть, — смеётся данте, на поцелуй легко ответив, но, видимо, посчитав его знаком того, что с ним ещё не закончили. вергилий это понимает и улыбается ещё более вкрадчиво. — раз ты ещё способен острить, — говорит он неторопливо, давая данте возможность осознать каждое слово, — значит, у меня ещё много работы.