Идеальный человек

У Цзян Чэна забрали мобильный, часы, бумажник и диктофон еще у нижних ворот. Монах спросил, все ли он отдал. Цзян Чэн уточнил: — Можно оставить сигареты? Монах покачал головой, и, кажется, сочувствие на его лице было искренним. Цзян Чэн со вздохом вытащил мятую пачку и положил в протянутую ладонь. Как можно доверяться тому, кто забирает у тебя самое дорогое? Затем монах обыскал его и повел по бесконечной лестнице вверх, в нижние покои. Комната Цзян Чэна была узкая и темная. В ней были стул, вешалка и кровать из деревянных досок, накрытая одеялом. Монах выдал стопку одежды — форму Облачных глубин. Цзян Чэн увидел, как еще несколько часов назад сидел на мопеде и курил Дабл Хеппинес, дожидаясь, когда за ним приедет машина от Центра психологической реабилитации. Блок этих сигарет он подарил одному приятелю, чтобы помог достать список сотрудников лаборатории Реконструкции человека. — Пожалуйста, надевайте, — попросил вежливый санитар. Цзян Чэн кивнул, натянул мягкие монашеские сапожки, завязал длинные шнурки вокруг икр, натянул рубаху. Когда еще ему доведется почувствовать себя просветленным? Он нарушал все правила даосских монахов, если уж на то пошло, особенно много злился. Злость была его якорем, его клинком, его верой. Он мог бы создать орден Злости и точно знал — многие пошли бы под его знамена. — Идите за мной, — попросил монах. Цзян Чэн подчинился. Они вышли из дверей во внутренний двор центра широкого — очень широкого — профиля «Облачные глубины». Цзян Чэн с раздражением вспомнил сумму, которую выложил за лечение в этой обители тишины и покоя. Позвонил и спросил: “Можно мне приехать? Когда? Завтра?” Он-то знал, за что платит, а вот все остальные, кому не надо было добывать сведения о самоубийстве брата… Пусть и не законченном самоубийстве… Они за что заплатили? За успокоение души? Цзян Чэн не верил, что душу можно успокоить. Если только упокоить. Слова, рисунки, высаженные в сырую землю, — разве это все способно унять боль? Боль, горе, гнев, которые тянут вниз, мешают утром поднять голову, раздирают, гонят куда-то. Надо что-то делать, а не слушать бесконечные отрывки из древних книг. Надо искать виновного, надо карать. Вот что излечит душу. Цзян Чэн знал, что часть Глубин отведена под лечебницу для бедных, часть — представляла собой ритрит для тех, кому некуда девать деньги и время. Только медитировать, заниматься цигун и нейгун, и прочими древними практиками. Еще часть огромного комплекса отводилась под рихаб для богатых. Наркотики, алкоголь, другие зависимости — тут лечили успешно. Вот об этом на сайте не писали, в буклетах не рассказывали, передавали из уст в уста. Цзян Чэн выяснил, что Лани помогали многим известным персонам избавиться от порочных влечений, от порочных болезней, просто поправить здоровье — в тайне от всех. Работали в центре исключительно светилы медицины, одним из которых считался Ванцзи. Гений и конченый псих. Цзян Чэн поморщился и даже оступился на каменистой дорожке. — Дерьмо! — Прошу вас не выражаться на территории Облачных глубин, — тут же одернул монах. Цзян Чэн вздохнул, но ничего не ответил, а то начал бы снова ругаться. Ванцзи. Как-то Цзян Чэн освещал церемонию награждения — и тот получил премию, прославился на весь Китай, как самый крутой нейрохирург в стране. Цзян Чэн потом написал статью, что заслуги младшего брата Лань сомнительны, но его убеждения вполне имеют право на существование. Ванцзи вышел и взял микрофон. Бесстрастное лицо — железный человек, идеальный костюм, идеальное лицо, светлые глаза. Цзян Чэн чувствовал себя слабым рядом с ним. Он чувствовал обычно, что ошибается, еще раньше, чем вообще начинал хоть что-то делать. Ванцзи выступил с речью. Речь была короткой, емкой, все по делу, ничего лишнего, в ней он успел заявить, что исследования Вэй Ина — лженаука. Тогда Цзян Чэн с ним согласился, пусть и не без раздражения. Но сейчас думал о нем со злостью. Рядом с Ванцзи он всегда особенно остро чувствовал то, чего стыдился в себе. Не стоило звонить ему, но выбора не было. Все мы приложили руку к самоубийству. Нечего себя обманывать. Но ведь Цзян Чэн хотя бы попытался все исправить. Или только испортить, как всегда? Он пнул сухую сосновую шишку и охнул. Попал пальцем в твердую землю. Монах обернулся. На его мягком моложавом лице Цзян Чэн прочитал: не гневайся, — блядь. — Почти пришли, — сообщил он. Впереди, за цветущими деревьями, за кривыми соснами, в золотистом тумане, располагались дома, соединенные переходами. Нарисованная, как по линейке, перспектива черных линий. Цзян Чэн следом за монахом прошел по мосту, над чистой, звенящей рекой. Пели птицы, и воздух был слишком чистый. Цзян Чэну захотелось курить. Ему представилась квартира в Токио. Чистая, пустая, пахнущая освежителями воздуха и немного табаком. Его нора, где он любил сидеть в одиночестве и писать разгромные статьи. Один против мира, настоящий детектив от журналистики. Смешно. Почему ему нравилась стерильная чистота? Когда он исключил из своего круга все, что могло рассказать хоть что-то о нем самом? Даже ему самому. Цзян Чэн сосредоточился на пении птиц и журчании реки. Что там говорили про глубокое дыхание? Сосредоточься на глубоком дыхании — вдох, выдох, ощущение распирания, как будто в животе надуваешь большой шар, а потом постепенно его спускаешь. Раз, два, три, четыре — вдох; раз, два три четыре — выдох. Дыхание квадратом. Дыхание пятеркой. Разве оно помогает? Цзян Чэн выругался, на этот раз про себя, чтобы не ранить чувства сопровождающего. Вдохнул глубоко, животом, как будто выпил глоток пахнущего сладкими цветами и хвоей воздуха. Монах поднялся по ступеням и постучал в дверь, расписанную облаками. Затем распахнул ее и впустил Цзян Чэна. Его врач, психотерапевт, старший брат Лань поднялся ему навстречу. Цзян Чэн не стал кланяться, решил, что это лишнее, а вот Лань — или Лань Сичэнь — слегка ему поклонился и с улыбкой пошел навстречу через большой, светлый, выложенный циновками зал. Они как будто оказались в далеком прошлом. Чуть припыленный свет через бумажные окна, красные ленты, пейзажи на тонкой бумаге во всю стену, веера. Тот самый Китай, о котором грезят на Западе. — Добрый день, господин Цзян. Надеюсь, вы не слишком расстроились, когда отдавали свои вещи? Цзян Чэн поднял брови. — Нет. На сайте у вас написано, что это обязательно. Хотя не понимаю, чем вам не угодил мой бумажник. И сигареты. — Никаких сигарет, алкоголя, наркотиков — ничего, что сбивает вас с истинного пути, — покачал головой Лань Сичэнь. — Кроме того, тут нет телевидения и интернета. Цзян Чэн поднял брови: — Чудесно. Что еще? — Ван Ин — он встречал вас у нижних ворот — ознакомит с распорядком дня. Когда вам удобно провести первую беседу со мной — сегодня в три тридцать или завтра в девять тридцать? Терапевтические сессии у нас принято называть беседами. Цзян Чэн сделал вид, что задумался, рассматривая Лань Сичэня. Красивый, но не как Ванцзи. Его брат тоже был очень хорош собой — по мнению медицинского вестника и даже первого телеканала. Но Ванцзи был как кусок льда, а Сичэнь — как... Его красоту можно было почувствовать, как солнечные лучи на лице. Цзян Чэн посмотрел Сичэню в глаза. Тот улыбнулся чуть шире. — Сегодня, — сказал Цзян Чэн. Сичэнь кивнул. — Вот и хорошо. Тогда увидимся в три. Сичэнь убрал длинные темные волосы за плечо, они бросали легкую тень на узкое тонкое лицо. Взглянул на монаха, тот сделал к Цзян Чэну полшага. Визит был окончен. По дороге в нижние покои Цзян Чэна одолел страх. Нет, он не боялся разоблачения. К черту их, что они сделают. Просто он давно решил, что не будет больше рабом своей плоти, как бы напыщенно это ни звучало. Но Сичэнь вызвал у него определенные желания. Цзян Чэн заставил себя подумать о Ванцзи. Он не мог ему не позвонить. Потому что без него надежды совсем не осталось бы. *** Ванцзи вошел в палату и закрыл за собой дверь. До пятиминутки было еще около часа, солнце только встало, и еще слабый прозрачный свет сочился через полоски жалюзи. В комнате находились аппараты, стул и кровать, а в кровати — особенный пациент. Ванцзи подвинул стул поближе и сел. Два с половиной месяца Вэй Ин был в коме, и Ванцзи каждый день приходил к нему. Ровно в семь, до начала рабочего дня. Читал ему интернет-журнал по нейрохирургии, на английском, журналы неврологии, нейрохирургии и психиатрии, журнал нейротравмы и нейрохирургических наук, которые выписывал из-за границы. Рассказывал про операции, которые ему нужно было провести: астроцитома, тирозинкиназа, аденома гипофиза, эмпиема, карцинома, гибрис и любимая аневризма. Проверял состояние и аппараты: дренажи, капельницы, маску, зонд. Долгое время Вэй Ин не реагировал ни на какие раздражители, лежал, опутанный проводами, его лицо заострилось, побелело, он словно спал дурным иссушающим сном. Никогда раньше Ванцзи не угнетало состояние пациентов. Работа есть работа. Но сейчас он каждое утро, просыпаясь в пять утра, боялся упустить Вэй Ина, потерять его снова. Начались осложнения. Ванцзи сделал ему еще две операции — отек, потом гидроцефалия. Но недавно Вэй Ин открыл глаза. Сначала его взгляд блуждал по палате, ни на ком не останавливаясь. Но спустя три дня Вэй Ин стал цепляться взглядом за Ванцзи. Теперь можно было обсуждать самые интересные материалы и случаи — Вэй Ин выражал отношение к ним, прикрыв или чуть скосив глаза. Ванцзи считал, что закрытые глаза означали неодобрение, и объяснял, почему Вэй Ин не прав, или же кивал, если был с ним согласен. Ванцзи больше не боялся. Иногда Ванцзи перекладывал валики или делал массаж ступней и икр. Но чаще просто сидел рядом. Он читал, что общение способствует восстановлению. Сегодня Вэй Ин не спал. Стоило Ванцзи опуститься на стул, он открыл глаза. Однако когда Ванцзи расположил на коленях новый журнал, Вэй Ин тут же притворился спящим. Значит, не в настроении слушать. Вэй Ин долго не открывал глаза, так что Ванцзи решил, что он снова заснул. Взял его за руку и посмотрел в лицо. Исхудавшее ниже повязки, губы сухие, глаза запали. Но свет из окна золотил его ресницы, красил щеки розовым. Ванцзи мог бы сидеть так часами. “Я мог бы даже умереть здесь”. Но до пятиминутки осталось десять минут, поэтому он начал подниматься, и тогда Вэй Ин сжал его пальцы. Не крепко, но это совершенно точно было рукопожатие. Ванцзи сел обратно. Вэй Ин смотрел на него, распахнув глаза. А потом пересохшие губы дрогнули: — Ла… Жан… Лань Чжань? Никто не называл его детским именем много лет, с тех пор как умерла мать. Он и сам думал о себе как о Ванцзи, привык за долгие годы. И только Вэй Ин всегда обращался к нему именно так. Когда Вэй Ин впервые назвал его Лань Чжань, Ванцзи разозлился. И они подрались. Это был первый раз за девять лет, когда Ванцзи пообщался с кем-то, кроме дяди, брата или учителей. С тех пор его дела с социальной адаптацией пошли на лад. Брат тогда сказал, что он делает успехи. Впрочем, в мире было совсем немного людей, с которыми Ванцзи бы хотел устанавливать социальные связи. Ему не мешали его «особенности», разве что трудно было говорить с пациентами. Прошло уже почти три месяца с тех пор, как Вэй Ин находился здесь. После операции его сразу перевели в реанимационную палату. Приходилось хранить в тайне его пребывание в клинике Ванцзи, так они договорились с Нэ Минцзюэ и Цзен Ченом, но он доверял своим медсестрам и врачам. Пальцы Вэй Ина были теплыми и чуть дернулись, когда Ванцзи их сжал. — Вэй Ин… Тот молчал, глаза смотрели на Ванцзи. Губы дрогнули — это могло означать улыбку. Ванцзи хотел погладить его пальцы, но не позволил себе этого. Ведь он не знал — может, Вэй Ину это будет неприятно. Когда тот был еще здоров — до выстрела в голову — они не очень ладили. Точнее не всегда ладили. Последнее, что Вэй Ин сказал ему, — ты всегда меня ненавидел. Рука Вэй Ина лежала в его руке, Ванцзи сжал ее и выпустил. Поднялся со стула и принялся записывать в карточку показатели. — На улице 30 градусов тепла. Ветер северный. Можно ходить без пальто. Если хочешь, я подниму шторы, — говорил он, возвращая карты на место. Ванцзи поднял жалюзи и впустил в палату солнечный свет. По белым простыням, по полу и стенам заскакали солнечные зайчики, лицо Вэй Ина осветилось. Он больше не был таким бледным, как еще месяц назад. — Мне пора. Сейчас пятиминутка, — сказал Ванцзи. Оставив шторы поднятыми, Ванцзи пошел к двери и, уже открывая ее, услышал — или ему показалось: — Приходи… скорее.