Пролог
22 мая 2022 г., 22:59
Больницы — это всегда тяжело. Неважно, на какой ты стороне. Пациент или посетитель. Когда ты — пациент, появляется страх перед самим собой. Когда ты — посетитель, страх должен скрыться на твоём лице.
В абсолютной тишине слышен шум аппаратов за закрытыми дверями. Частота звуков бьёт молотком по мозгу. Это невыносимо. Чаще сводит с ума не положение, а обстановка.
Белый цвет всегда нагнетает. Он кажется чистым, ровным, умиротворяющим. Но почему тогда, когда ты оказываешься в белых стенах, думаешь о том, что скоро умрёшь?
Сегодня я не пациент и не посетитель. Скорее всего, я просто третье лицо, которое не должно сидеть на белых стульях в белом коридоре. Томас всем видом показывает нетерпение. Я же пытаюсь скрыть волнение за лживым спокойствием.
Прошло два часа, а ответ мы не получили. Под «мы» подразумеваются не только я и Томас, но и двадцать человек в полицейском участке. Два человека ещё могут совладать с собой. Сектанты в считанные секунды разорвут железные решётки.
— Да сколько можно?! — не выдерживает Томас. — Его там полностью оперируют? — он показывает на операционную.
— Его уже давно перевели в палату, — говорю себе под нос.
— Что? Когда?
— Когда ты ходил в туалет.
— И ты мне это только сейчас говоришь? — Томас поднимается со стула и встаёт надо мной. Я смотрю на него пустыми глазами. — Извини. Я понимаю, что тебе тоже тяжело. Не каждый раз видишь бойню.
Я рассматриваю две кобуры, висящие на рёбрах. Ночью Томас не выпустил ни одной пули. Чего не скажешь об одном из его револьверов. Две кобуры, одна пустая.
— Я и не такое видела, не такое показывала в эфирах.
— Тогда что тебя так печалит, Дженни?
Костяшки на чёрных руках побелели. Как же утомительно ожидание.
— Вы все твердили мне одно, но в действительности я увидела совсем другое.
В палату проскальзывает медсестра. Видимо, проверить пациента.
— Ты их оправдываешь? — удивляется Томас.
— Не они открыли огонь. Они никого не убили.
— Сегодня. Только сегодня, Дженни.
На другом конце коридора из палаты выходит доктор. Его появления мы прождали два часа. Два часа ждали, когда перед нами появится нейрохирург Перкинс. Томас не выдерживает и идёт доктору навстречу. В дальней палате лежит не мой родственник, не мой друг. Там находится чужой человек, но его судьба крайне волнует меня. Я догоняю Томаса.
— Ну? — слишком грубо спрашивает Томас у доктора. — Он выжил?
Худощавый мужчина тяжело вздыхает и задаёт самый логичный вопрос:
— Господин детектив, что Вы намерены сделать с пациентом?
— Допросить, разумеется. И пациент он только в этих стенах. Для всех он — преступник.
— Исключено.
— Что? Что Вы имеете в виду?
Всегда смиренный Томас пылает злобой. Он никогда не признает, что его идеальный простой план обернулся крахом.
— Вы не допросите его. Не сможете.
— Доктор, он в сознании? — я встреваю в разговор двух мужчин.
— Думаю, что только сознание у него и осталось. А больше ничего.
Не каждый способен пережить выстрел в упор. У меня до сих пор перед глазами дуло револьвера, соприкасающееся с кожей.
— Можно ближе к делу, док? У нас не так много времени, а дел полно. Я понимаю, что сейчас три часа ночи, и каждый из нас устал. Но, будьте добры, скажите всё, как есть.
К Томасу возвращается самообладание, которое красит и без того его красивый образ.
— Пациент выжил. Это огромный плюс, — начинает с хороших новостей доктор. — Его здоровью в данный момент ничто не угрожает. Хотя здоровьем такое состояние сложно назвать, — Перкинс собирается с мыслями и переходит к сути дела. — Синдром запертого человека. Тотальный.
— Я что-то слышала об этом.
— Но не сталкивались, мисс Новацки, верно?
— К счастью, не сталкивалась.
— Ваш преступник полностью обездвижен, но не парализован. Он слышит вас, но не реагирует. Его глаза открыты, но он не видит вас. Его губы расслаблены, но говорить он не может.
— А что он может? — спрашивает Томас.
— Понимать, детектив. Вы можете задавать ему вопросы, но ответы на них не получите.
— Его можно как-то вывести из такого состояния?
— Пациента уже подключили к искусственной вентиляции лёгких и установили гастростому для питания. Будет ли он таким, каким был три часа назад? Думаю, нет, мисс Новацки. Пуля пробила мозг. Такие дыры можно зашить, но не вылечить.
— Это точно не кома? — Томас не готов принять услышанное за приговор.
— Из комы можно когда-нибудь выйти. Вы к этому клоните, детектив? Увы, это не кома. Ваш преступник реагирует на прикасания. Его мозг чувствует приближение чужого к телу.
Даже в запертом состоянии он ощущает невидимое присутствие врага.
— Что будем делать? — обращается ко мне Томас.
— Ты не услышишь его версию. Не заставишь признаться.
— Я спрашиваю, что мы будем делать, а не то, что мы не сможем сделать.
— Извините, что встреваю, — обращает на себя наше внимание Перкинс. — Вы тут пока решите между собой свои проблемы, а я пойду покурю. Десять минут вам хватит? Встречаемся на этом месте.
Нейрохирург уходит, не забирая с собой ненависть Томаса.
— Нужно сообщить им. Они должны знать правду.
— Они разнесут мой участок к чертям!
— Они разрушат твой город, пока мы будем проворачивать свои дела за их спинами.
— Сказать им, что они остались одни? Сказать, что покровитель покинул их?
У Томаса звонит телефон. Он достаёт сотовый из кармана и всматривается в экран.
— Это отец, — разочарование и горечь в голосе.
— О-о, спешит поздравить тебя?
— Дженни, перестань, — Томас отклоняет звонок и убирает мобильник. — Ты же знаешь, что ему важен результат.
— А тебя такой результат устраивает? — я киваю на палату, за дверью которой находится запертый в своём теле человек.
— Нет, Дженни. В том то и дело, что не устраивает.
— После того, как мы навестим его, нужно сообщить правду людям.
— Их нужно допрашивать. Нужно покончить с сектой.
— Сломив их окончательно допросом?
— Ты же хочешь узнать правду? — Томас подходит слишком близко ко мне и наклоняет голову к моим глазам. — Ты же за этим сюда приехала? Тебе кажется, что ты неправильно поняла горожан, и теперь хочешь выслушать версию деревенщины.
— Да, чёрт побери! Я хочу выслушать другую сторону! Хочу понять, за что они стали изгоями в собственном городе!
— Вперёд, — Томас отходит от меня. — Не разочаруйся ещё больше, — он кривит рот и делает вид, будто размышляет. — С кого начнём? С Санторе младших?
— Томас, отпусти Баллеров, — почти шепчу.
— Нет…
— Томас, прошу!
— Баллеры — головорезы! Они перерубят город за пять минут!
— На час. Отпусти Калеба. Отпусти только Калеба. Он должен её увидеть.
— Ещё раз тебе повторяю: нет!
— Ты боишься Калеба? Боишься его гарпуна? — ударяю Томаса в грудь. — Ответь мне? Ты так залился страхом, что в тебе умерла человечность, Томас? Господи, как можно быть таким холодным?!
— Я не боюсь Калеба! — кричит Томас мне в лицо. — Я не знаю Калеба! — голос дрожит. — Больше всего на свете я боюсь оказаться на месте Калеба. Это страшно, Дженни. Правда. Это совершенно ужасно. Я не могу выкинуть это у себя из головы.
— Потому что у тебя тоже дочь.
— Три часа назад в Калебе поселилась боль, и с каждой минутой она прорастает. Гарпунщик ужасен, быть может, он самый опасный из секты, но мне жаль его. Вот моя человечность.
— Оставив его в клетке, ты не поможешь ему.
— Показав ему труп, я тоже не помогу ему. Дженни… — Томас трёт уставшие глаза. — Так получилось. Глупо. Но так получилось.
— Эти слова ты скажешь Калебу, когда будешь допрашивать его?
— Я вообще не знаю, как начать с ним диалог.
— Точно не с соболезнований.
Полминуты мы стоим в тишине. Так бывает. Иногда каждому нужно просто остыть. Мы стоим друг напротив друга, прислонившись спинами к стенам.
— Займёмся деревенщиной утром. Сейчас нам надо немного поспать.
— Отчасти ты прав.
— Ты поедешь в отель или ко мне?
— В отель. Нужно проведать Фрэнка.
— А он у тебя слабеньким оказался.
— Не каждый день видишь, как продырявливают голову.
Мы вновь замолкаем. Вспоминаем вылетевшие из головы кусочки мозга и окрашенные кровью тёмно-коричневые волосы.
— Выспись. Сегодня будет тяжёлое утро, — советует Томас.
— Оно будет тяжёлым для меня, но не для тебя.
— Почему?
— Потому что я собираюсь прочитать дневник Кейти. У меня на это есть полночи.
— Что ты хочешь найти?
— То, что не смогла рассказать нам Кейти.
В коридоре появляется Перкинс, потирая руки:
— Ну что, готовы?
— Да, доктор, извините за словесную перепалку.
— Не страшно, мисс. Всякое бывает в больницах, — Перкинс подходит к белой двери и кладёт ладонь на ручку.
— Э-э, доктор, — останавливаю его, — на нас нет халатов, и одежда грязная.
— Боитесь принести заразу в палату?
— Как-то неудобно.
— Вы не ведёте репортаж, — Перкинс переводит взгляд с меня на Томаса, — а Вы не задерживаете преступника. Ваш пистолет на предохранителе? Не пустите вторую пулю ему в голову, когда увидите пострадавшего.
Перкинс открывает дверь, и мы втроём заходим в палату, освещённую противным жёлтым светом. В центре лежит человек. По обе его руки пищат аппараты. У него нет нимба над головой. Лишь экран, показывающий активность мозга. Мы с Томасом так и остаёмся стоять у двери. Ещё три часа назад этот человек казался мне абсолютно уникальным, а сейчас передо мной белое одеяло, укрывающее творение Господне. Бог не покинул предателя. Если человек теряет веру в Господа, то Всевышний не отворачивается от отчаявшегося.
— Детектив Шульц, мисс Новацки, перед вами пастор Энтони Санторе.
