СОБОР. КНИГА I. ☨ ПОСТУЛАТ ЯДОВИТОГО ЯЗЫКА ☨

Рост — первое, что бросается в глаза. Томас однозначно пошёл в отца. А вот в остальном под вопросом. Элегантный костюм-тройка: дорогая ткань, цвет переливается. Не понимаю, то он тёмно-синий, то вообще болотный. Камин и огромная люстра играют со мной. Белая сорочка, галстук с рисунком, но в тон костюма. Коричневые классические ботинки в цвет ремня и наручных часов. Солидно. Стиль у старичка имеется. — Свободен. Голос не грубый, но властный и твёрдый. Не по себе, если честно. Он как будто отчитывает за проступок. Томас косится на меня и кивает — будет ждать в машине. «Свободен». Гарет разговаривает с сыном, как с прислугой. Будто у нас до сих пор существует рабовладельческий строй. Томас покидает меня с опущенной головой. Его выгнали, как щенка. — Добро пожаловать, мисс Новацки, — Гарет делает несколько больших шагов — ну да, с такими-то длинными ногами — смотрит краем глаза и долго затягивается сигаретой, — в Спрингвейл. Мэр за столом в кожаном кресле. Пуговица пиджака расстёгнута. Он не приглашает сесть. Мне садиться без разрешения или остаться на месте? — Боитесь меня? — Вам нравится, когда люди Вас боятся. Гарет выпускает носом дым, на губах появляется подобие улыбки. Ему понравился мой ответ. — Присаживайтесь. Так, первую проверку я прошла. С диким биением сердца я всё же принимаю приглашение Гарета. — В мире существует много афроамериканцев с польскими фамилиями? — Мне известны трое. — Как зовут двух других? — Уильям и Сандра. — А настоящие имена? — Они их забыли. — Когда переехали в Польшу? — В 1995-м году. — Руанда, — на «н» Гарет скалит белые вставные зубы. Это не проявление интереса. Это не допрос. Это пытка. Гарет испытывает меня на прочность, задавая личные вопросы. Голубые глаза нагнетают. Они очень тяжёлые, очень пристальные. Седые зализанные волосы, высокий лоб. Щетина на лице. Кожа светлая, но в пятнах. Либо веснушки, либо старческая особенность. Блондин либо рыжий в молодости. Длинный крючковатый нос. Гарет похож на стервятника, который ждёт, когда я умру, чтобы потом вцепиться в меня клювом и когтями. Пальцы, держащие сигарету, тонкие и длинные. Выступающие надбровные дуги, из-за чего глаза расположены низко. Впалые щёки, тонкие губы, квадратный подбородок. Хищник. Передо мной очень тёмный человек, если Гарета можно назвать человеком. — Сколько Вам было лет в 1995-м году? — Двадцать. — Хуту или тутси? — Вам нравятся сильные женщины. — Хуту, — дым сквозь улыбку. — Не сомневался. Вторая проверка пройдена. Возможно, это было единственное правильное решение, принятое моими родителями. Мы убежали, не зная куда. Мы оставили былую жизнь в прошлом. Нас считают злодеями до сих пор. Приняла ли я к сорока трём годам своё правильное решение? Ещё нет. Гарет зажимает губами почти докуренную сигарету и неожиданно поднимается из-за стола. Слежу за ним — встаёт у бара. Гремит стакан, звук льющейся воды, звук льда. Гарет подходит ко мне справа и заходит за спину. Неприятное ощущение, когда кто-то стоит сзади. На уровне моего лица появляется рука. Я затылком чувствую, как Гарет ещё больше приближается. Что-то холодное. Бляшка ремня под затылком. Слишком близко, и я не смею двигаться. Сгиб его локтя перед носом, стакан с виски и льдом на столе. Гарет возвращается на место и затягивается окурком. Ждёт. — За знакомство, — беру стакан и делаю большой глоток. Горечь не кривит лицо, но градусы ударяют в голову. Гарет тушит сигарету и отставляет пепельницу, отпивает из своего стакана: — Доставайте камеру и задавайте вопросы, мисс Новацки. Спрашивайте всё, о чём хотите узнать. Третья проверка пройдена. Доверие мэра у меня в руках. Я достаю телефон. Первое, что вижу — напечатанные буквы, ждущие отправку. Ещё рано. Всё только начинается. Открываю камеру. Нужно что-то подставить, чтобы телефон держался. На столе нахожу железную подставку с ручками и карандаши и делаю то, что сделал вчера Томас в кабинете. Гарет и глазом не ведёт — замечает, конечно — и оценивает поступок. Красная кнопка нажата. Запись идёт. Гарет Шульц в три четверти перед объективом. Смотрится статно. Хорошие кадры получатся. — Господин мэр, скажите: каков он — Ваш самый страшный секрет?