69| Томас
13 июня 2022 г., 12:49
Она выглядит чудесно, но её выдают кисти. Она заламывает их. Нервничает. Крестик поднимается и опускается с кожей, делая вдох и выдох. Она нервничает, и я её понимаю.
— Как прошёл день? Чем занималась?
Полкилометра позади.
— Катались по округе с Фрэнком.
— Здорово. Продуктивно?
— Вполне.
— Как движется репортаж?
— Начало положено.
Односложные, блёклые, безэмоциональные ответы на мои тупые вопросы. Никакого продвижения. И быть не может. Не удивлюсь, если у Дженни больше общего с отцом, чем со мной. Не удивлюсь, если они найдут общий язык.
— Он любит задавать вопросы о личном.
— Что, прости? — впервые за время отъезда от «Заезжего двора» Дженни смотрит на меня.
— Отец любит ковырять личные проблемы каждого, но о своих старается умалчивать.
— Как его разговорить?
— Не надо, Дженнис, — строго смотрю на неё. — Я прошу тебя. Это того не стоит.
— Он не убьёт меня, Томас.
Гарет Шульц не убивает. Он делает нечто хуже смерти.
— Я тебя умоляю не говорить с ним о Вивьен. О чём угодно, но не о моей маме.
Дженни утыкается в телефон, что-то печатает, а потом убирает аппарат в карман пиджака. Сегодня вечером она без сумки.
— А я думал, ради мэра ты одолжишь у Фрэнка камеру.
Ноль эмоций. Никакого продвижения. Никакого сближения. Молчание и не более.
В 6:55 я заезжаю на территорию семейного особняка. Охранники проверяют меня и мою спутницу, а затем впускают внутрь.
Четырехэтажный особняк в викторианском стиле. Вечная классика, которая никогда не умрёт. Мраморные лестницы, окна высотой в три метра, дорогущий паркет, мебель из кожи и шкуры на полу. Роскошь, в которой я жил. Роскошь, из которой убежал.
Первый этаж предназначен для гостей и приёмов. Огромный зал и сцена, с которой мэр часто обращается во время торжеств. Колонны, статуи, несколько каминов, арки, лепнина. Чужое. Всё это для меня чужое. Банкетный зал на тысячу человек. Завтрак, обед и ужин на разных концах длинного прямоугольного стола. А я так мечтал поесть, лёжа в кровати перед телевизором.
Кухня в подвальном помещении. Кухня как в лучшем ресторане Парижа. Кухня, на которую отец не пускал маму. Плиты, посудомойки, холодильники и духовки, прикасаться к которым нам с мамой было запрещено. Двадцать поваров, меняющихся изо дня в день. А мама так хотела готовить для меня.
Второй этаж — этаж мэра. Кабинет, переговорная, сигарная. Да, есть комната, в которой Гарет с подопечными выкуривал сигары. Курилка — одним словом. Чем она отличалась от остальных рабочих комнат отца? Не знаю. В подобных местах не хватало девушек по вызову. В сигарной я никогда не был, и не потому, что не курю. Туда вход мне строго воспрещён.
Третий этаж — этаж боли. Моя старая комната, спальня родителей. Комнатушка, в которой умирала мама. Под конец жизни родители перестали спать в одной постели. Отец часто проводил время в переговорной, а после уходил в дальнюю дверь третьего этажа. Он обустроил себе комнату, куда никого не пускал.
Четвёртый этаж — этаж детства. Раньше он представлял мой личный Диснейленд. Комната с конструктором, комната с мягкими игрушками, комната с компьютером — мой первый компьютер. Комната с солдатиками, комната с машинками. Самые лучшие игрушки у сына, которого всегда стыдился отец. Детство быстро прошло, и появились надежды. Вместо конструктора — библиотека. Вместо машинок — спортивный зал. Вместо компьютера — школьная парта. Этаж надежд не оправдал ожиданий. Я стал самым быстрым, самым сильным, самым образованным, но лишь на бумагах и в медалях. В душе отца я так и остался мальчиком с вечным детством. Подросток стал мужчиной и уехал. Надежды пропали, и появилось одиночество. Библиотека осталась — изменилось содержание. Спортзал теперь выглядит как сауна. Вместо парты — бильярдный стол. Комната, в которой я учился профессионально рисовать, была моей любимой, потому что пока я рисовал, мама тайком от отца вязала половички. Ни один мой рисунок не висел на стене. Ни один мамин половичок не лежал на полу. Сейчас в этой комнате камин, кожаный диван и пианино. Отец играет на пианино, но я его не слышу.
Дженни видит только первый этаж, мы поднимаемся на второй. Третий и четвёртый она не увидит. По карим глазам я понимаю, что Дженни в шоке от особняка. А мне стыдно. Особняк — часть меня, от которой никак не получается избавиться.
— Если мэр трёхтысячной деревушки живёт в таких хоромах, боюсь представить дом мэра Бостона.
— Это всё не моё, Дженни, — мы подходим к кабинету отца. — Здесь нет ни одной моей вещи, — кладу пальцы на ручку. — Ты готова?
Она кивает.
Дверь открывается, и мы заходим в кабинет.
Отец стоит возле бара и опустошает хрустальный бокал. Он делает сигаретную затяжку, отходит от металлического столика, делая шаг в сторону, и поворачивается к нам. Мэр во всей красе.
— Мисс Новацки, разрешите представить: Гарет Шульц, мэр Спрингвейла.
