Тя́га

— Я к Серому. — оповещает из прихожей Олег, уже одевшись. Вадик давится сладким чаем и закашливается так, что едва не выплёвывает свои лёгкие. Но самое главное, сдерживается и не пачкает Олежину неприкасаемую столешницу сладкой жижей, жить всё-таки хочется.       Когда он добегает, Волков уже открыл дверь и высунулся, ждёт только свой законный чмок на прощание. Вадик ловит его в объятия, затягивая обратно в квартиру, и, крепко сцепив пальцы за спиной, прижимается мокрым после душа телом, чтобы оставить влажные следы на одежде. — Может мне пойти с тобой? — будто бы совсем неназойливо навязывается, тычась губами в шею в качестве аргумента. Олег смеётся, повисая в его руках, уверенный, что Вадим удержит. — Вы друг друга терпеть не можете. Помнишь прошлый раз? Я отошёл на секунду, а вы подрались. А позапрошлый?       Когда у Олега такой делано строгий тон, у Вадима мгновенно встаёт. Он притирается к чужому бедру через полотенце, которое уже слабо походит на препятствие, и примирительно соглашается: да, я не выношу твоего друга детства — по совместительству начальника, а ещё бывшего, между прочим — и ни капли этого не стесняюсь.       Впрочем, бить морду Разумовскому впоследствии оказалось не очень весело, когда, придя домой, Вадим обнаружил свои вещи собранными в походную сумку. Намёк был такой же прозрачный, как разложенный диван и Олежина поза «даже не подходи, а то секса не будет ни-ко-гда.»       Санкции успехом не увенчались хотя бы потому что Вадим, наученный опытом родной страны, разумных действий для исчерпывания конфликта предпринимать не стал. Он покорно сложил лапки — это значит, Олег, что у нас ОБОИХ не будет секса — и с энтузиазмом вылизал задницу стране победительнице, как только та опрометчиво открыла ему свой тыл. — Он хвастался, что знает тебя лучше, чем я. Выбесил. — Вадиму далеко за тридцать, а дуется совсем по-детски, Олег со своим жёстким материнским инстинктом не может долго на него злиться. Покричать для профилактики да, но не бойкотировать. — И поэтому ты вынес меня на руках из кафе? — Это детали. — отмахивается Вадим, целуя свежевыбритую щеку. Чувствует, что если продолжит, Олег обязательно сдастся, как сдавался все предыдущие разы, и разрешит ему поехать с собой. — Ты ревнуешь? — вопрос прямо в точку. Вадим замирает, губами всё так же прижимаясь к теплой щеке, и тратит секунду на самооанализ, чтобы затем присесть и закинуть Олега к себе на плечо.       Полотенце ожидаемо спадает, мешается под ногами, поэтому Вадим плавно заталкивает его под обувницу — потом уберет — и несёт визжащего Олежу в спальню. — А знаешь, ты прав. Я ревную своего парня, у тебя есть какие-то проблемы с этим?       Что, не ожидал, сладкий? Как быстро меняются роли. Из хищника в жертву, распластавшуюся на сбившихся от ленивых утренних поцелуев простынях, всю раскрасневшуюся, жаждущую. Вадим обожает его способность быстро перенимать настроение и возбуждаться.       Олег похотлив, может сколько угодно брыкаться и просить перестать, но если всем весом навалиться на него сверху, расположившись между разведенных ног, он зажмурится и запрокинет голову, подставляясь под ласку. Вадим широкими мазками вылизывает его шею, упиваясь осознанием: такого Олега знает и видит только он.       Никакие Разумовские, никакие Громы и Пчёлкины пополам с Дубиными — лишь он один. И чувство собственничества захватывает его, заставляя метить горько-солёную от проступившего пота кожу, кусать Олега до будущих бордовых синяков, чтобы каждый, кто заметит следы страсти, понял: Вадим настроен серьёзно.       Настолько решительно, что Олег, ошалевший от его животного приступа, больновато прихватает за остросшие светлые волосы. Оттаскивает с огромным трудом и вздыхает так жадно, словно несколько минут лежал без воздуха. — Зверьё! — делает вывод и смеётся совершенно очаровательно. Вадим подтверждает это новым страстным укусом, у него зубы драконьи, острые, поэтому на смуглой коже остаётся красноватый след.       Шершавый язык мгновенно зализывает, губы заласкивают, а руки в то же время подцепляют спортивные штаны. Олег нетерпеливо ёрзает, перебирая блондинистую шевелюру, и тянет Вадима вверх, чтобы получить поцелуй. А за ним ещё один и ещё.       У Олежи чувствительный рот, он весь одна сплошная эрогенная зона, поэтому Вадим мягко массирует его язык своим и наваливается сверху, чтобы Олежа чувствовал, какой он горячий из-за него и для него. — Давай же, у меня мало времени. Серый будет ждать.       При упоминании Разумовского Вадим вспыхивает и грозно, сильными рывками стаскивает с Олега штаны. Не ожидая увидеть, что Олег даже не удосужился надеть трусы. — Ты собрался к Разумовскому в таком виде? Олег блять, блять Олег!       Вадим не знает, какую мысль хочет сформулировать. В нем вскипает что-то темное, агрессивное, почти злое, но не на Олега, на него он злиться не может, а на Разумовского. За то, что продолжает нагло крутиться вокруг Олега.       То дарит ему дорогущие часы — которые, между прочим, стоят как годовой заработок Вадика — и говорит, что это сущий пустяк, то присылает посылку с новыми кухонными принадлежностями и подписывает «Моему Волче». Вадик долго возмущается, крича: Моему?! Олег это не смешно, он называет тебя своим. Ты мой волк, да хватит ржать, я серьёзно. — Ты никуда не поедешь, потому что я сейчас привяжу тебя к кровати. Понял, волчонок?       Олежек заведённо кивает, растягиваясь на постели, откровенно красуется, знает, как Вадима ведёт от его форм. Нет ничего прекраснее мышц, перекатывающихся под кожей. Поэтому Вадик разделывается с футболкой, изо всех сил сдерживая себя от того, чтобы разодрать ткань ко всем чертям, и прижимается губами к стоячим соскам.       Несдержанный откровенный стон вызывает у него довольную ухмылку. Он целует нежную твердую бусинку, а другую зажимает между пальцев, перекатывает и потирает, пока языком выводит узоры по ареолу. Олег прижимает его ближе, скребёт затылок и толкается бедрами, пытаясь получить хоть немного стимуляции на члене. Забывает, что это наказание. — Ай, Вад! — вскрикивает Олег, потому что Вадим прикусывает один сосок и резко выкручивает второй. — Больно!       За такую актерскую игру выдать бы ему Оскар, член-то, предатель, истекает естественной смазкой и подрагивает, прижимаясь к животу. Олег никогда не признается, но именно перчинка боли заставляет его прогибаться в спине до хруста и скулить-скулить-скулить на одной ноте.       Но ему не обязательно говорить об этом вслух, Вадим научился понимать и давать то, чего Олег хочет. Поэтому он прижимает одной рукой запястья Олега к матрасу и прихватывает зубами соблазнительную горбинку носа, которая ему так сильно нравится.       Губами он обманчиво мягко проводит по лбу, вынуждает расслабиться, потерять бдительность, и застёгивает пушистые розовые наручники с характерным звонким щелчком. По очереди на каждой руке.       Всё-таки не зря пару дней назад прикрепил их к изголовью. Думал, они пригодятся для нежного доверительного секса, Олег бы отдался ему, сверкая своими преданными, щенячьими глазками, и Вадик бы влюбился в него ещё сильнее — будто это возможно — но, кто бы мог подумать, что понадобятся для того, чтобы выдрессировать Олежу как дикое, непослушное животное. — Готов раз и навсегда запомнить, чей ты? Олег, я не делюсь, ты мой и только мой.       Вадим говорит как никогда серьёзно, смотрит прямо в глаза и наклоняется будто собирается поцеловать, но вместо этого кусает приоткрытые губы. Несильно оттягивает нижнюю, затем верхнюю, языком скользит по зубам и членом наконец толкается в член.       Этого мало, он двигается медленно, притираясь без привычного напора, дразнится. И Олег призывно раздвигает ноги, чтобы дать ему больше пространства, при этом крепко скрещивает на пояснице, перекрывая путь для отступления. Олег шепчет ему на ухо: Я твой, только твой.       Даже когда был с Серым в Венеции, всё равно принадлежал Вадиму. Хотя пытался его забыть. Старался вспомнить, каково это, любить Серёжу Разумовского, который всю жизнь был для него единственным. Другом, членом семьи, парнем, любовником.       А потом Вадим схватил его в какой-то подворотне и долго держал лицо в своих огромных горячих ладонях, глядя с такой искренней заботой, такой открытой любовью, что Олег заплакал. Вадик долго баюкал его в объятиях и всё твердил: Мне приснилось, что ты умер. Что твой чокнутый рыжий совсем слетел с катушек и пристрелил тебя. Пять пуль всадил, и тебя не стало.       Впервые сильного, непоколебимого Вадима Дракона трясло как в лихорадке. Он действительно испугался какого-то дурацкого сна, полетел за Олегом чёрт знает куда, нашел его и всё ради того, чтобы удостовериться: Олег жив. Никто его и пальцем не тронул. Никаких пяти пуль не было и не будет.       «Я не прошу тебя бросать всё и ехать со мной, но можно я побуду рядом?» Это «рядом» продлилось шесть чудесных лет.       Вадик опускается кусачими поцелуями по Олежиной шее и ставит несколько особо крупных засосов. Никак не может остановиться метить смуглую кожу, так же как не может перестать ласкать большим пальцем уздечку. Олег от этого стонет громко, распутно, и толкается в кулак, гремя оковами.       Им так мало нужно, всего несколько влажных поцелуев, пара соприкосновений головками членов и десяток томных выдохов с чужим именем. Вадик сгребает Олега в медвежьи объятия, просовывая ладони под лопатки, чтобы тот прогнулся к нему навстречу, прижался ещё ближе, настолько близко, что ни одного миллиметра между ними, дыхание одно на двоих.       Они кончают почти одновременно, с погрешностью в несколько секунд из-за того, что Вадик пользуется запрещённым приемом. Стекает рукой по Олежиной пояснице и, неудобно выкрутив запястье, касается сжатой дырочки. Потирает совсем мягко по самому краю, лаская складочки, и надавливает едва ощутимо, а Олег выстреливает спермой себе до самого подбородка с громким выкриком: Вад.       Вадим доводит себя другой рукой, языком собирая потёки спермы с мерно вздымающейся груди, и кончает, когда Олег, натянув наручники, осторожно зажимает его голову локтями и произносит в самые губы: — С тобой мне так хорошо.       Оргазм долгий, мучительный, выламывает и выкручивает внутренности. Вадик стонет и дрожит, держится за Олега, сжимая его бедра до синяков, и валится без сил. Падает сверху бетонной плитой, выбивает воздух из лёгких и прижимается носом к бьющейся жилке на шее.       Забывает даже отцепить Олежины руки. Всё целует-целует его ключицы, впадинку между ними, адамово яблоко, подбородок. Никак не может остановиться. С Олегом никогда не бывает достаточно ласк.       Когда он вспоминает про наручники, Олежка уже спит. Доверчиво подставившись всем собой, такой беззащитно прекрасный, очаровательный, родной. Любимый. Вадим любит его до скрипа в сердце. Поэтому приподнимается на дрожащих руках и отстёгивает покрасневшие запястья.       Кожица натёрта совсем немного, едва заметно, но Вадим всё равно оставляет несколько заживляющих драконьих поцелуев и идёт в ванную. Олежика нужно хорошенько вытереть. Хотя Вадиму хотелось бы, чтобы его сперма впиталась в кожу, пометила Олега.       Вадик улыбается своим мыслям, пока смачивает полотенце, и идёт в спальню. На зарядке мигает входящим сообщением Олежкин телефон. Манит посмотреть. Наверняка Разумовский написал. Ждёт — злорадно думает Вадик, присаживаясь рядом со своим волчонком и вытирая с его груди собственную сперму.       А затем замирает с тряпкой возле кучерявых паховых волосков.       Почему это телефон на зарядке? Спрашивает он у самого себя и переводит взгляд на умиротворённое лицо Олежи. Тот мерно посапывает и плавно перетекает на его половину кровати. А Вадим, потратив мгновение на взвешивание, насколько херово будет прочитать Олежины смски, срывается смотреть.       Он снимает блокировку — серьёзно, Олег, поставь пароль — и открывает переписку с Разумовским. 13:58 Серый: Волч, пока ты в отгуле, сходи со своим чешуйчатым в музей. Билеты за мой счёт. 16:02 Серый: И не приходи на работу до тех пор, пока он не согласится, что окультуривание — труд. 22:15 Серый: Если что про работу я пошутил. 22:17 Серый: Жду тебя завтра как обычно.       Отгул, со своим чешуйчатым, жду завтра — всё это прокручивается в голове Вадима и вызывает неконтролируемый смех. Значит, Волче, сладкий Волчик, обожает, когда его ревнуют?       Вадим довольно скалится. Наконец-то можно будет не сдерживать своё собственничество.