Битый хрусталь и тринадцать лет молчания.

***

По всей площади комнаты веет крепким сигаретным дымом, тяжёлыми нотками духов, и недопитыми шотами, сиротливо брошенными на блестящем от чистоты столике. Бесполезные склянки мнутся у початых бутылок с текилой, отсвечивают пафосным страссом в глаза. Но лучше смотреть на них, чем полуметром выше. — А-ах… Ран! Свет настенных ламп сыплется на светлые полосы, простирающиеся вдоль ткани скомканного пиджака. Нежно-лиловая материя валяется на полу, как ненужная, выброшенная на произвол судьбы тряпка. Сверху, по её шерстяным нитям, некогда заботливо сплетённым с шёлком и сшитым воедино по фигурным выкройкам, проезжается тонкая шпилька с золотистой набойкой. Отпихивает в сторону, соскальзывает со скрипом на начищенный паркет. — Ты сегодня такая пылкая, надо же, — шепчет Ран перед очередным поцелуем. У него, пожалуй, нет ни грамма совести. Сидящему напротив Риндо сводит зубы, и женская ладонь, поглаживающая его бедро, ненавязчиво, но прямолинейно намекает — кто бы говорил здесь о совести? Тоскливый вой скрипки из колонок где-то на фоне не спасает — младший Хайтани буквально чувствует, как его расстреливают в упор дробью из смеси двухголосого пьяного смеха. Под двумя гармонично сплетёнными фигурами, чьи перевёрнутые силуэты отражаются в бутылке, обречённо скрипит кресло. Третий, нестабильный, пока ещё держится. Неэкономно расходует запас прочности толстенного щита из мнимого безразличия. Молчит. Уверенно отрицает, что это происходит с ним. Не в эти минуты. Не в этой реальности. Пальцы Рана неторопливо поддевают лямки её платья. — Тебе нравится видеть меня таким? — целуя её плечи, спрашивает он. Чувство, которое страшно озвучить вслух, не оставляет Риндо в покое. Крадучись заходит со спины, вонзает осколки битых зеркал меж лопаток, режет вдоль, с садистским удовольствием пихает глубже. Ворошит прогорклую душу сквозь открытые раны — младший Хайтани буквально физически ощущает каждое движение, пытаясь не выхаркать кровь. Оно липкими пальцами достигает самых дальних уголков, ворошит самое сокровенное: гудит под заполненным шотами котелком, гадко посасывает под ложечкой — не серебряной, блять, к сожалению, — обливает холодным потом под отглаженным пиджаком, который Риндо, в отличие от брата, никому с себя сбросить не позволит. Кукловод, сотканный из чистейшего презрения и чего-то ещё, о чём нельзя думать, сидит на плечах, свесив ножки. Гаденько смеётся, дёргает ниточки истончённых нервов. Рвёт, вяжет новые узлы поверх старых, скребётся раскрашенными ноготочками, обливает лицо текилой и посыпает язык солью. — Выпей ещё, не скучай, — мягко тыкают в бок, но младший Хайтани лишь качается тряпичной куклой в своей петле, не подавая признаков жизни, потому что раскаты канонад из смеха не прекращаются. Бьют жёстче, настойчивее, звенят в ушах, взрываются светошумовыми под черепной коробкой. Риндо уже не чувствует ни борозд от ногтей на онемевших ладонях, ни стука угасающего сердца. Нерукотворные пощёчины прилетают в лицо, проламывают слёзные кости — он боковым зрением замечает, как следом за пиджаком швыряют жилетку, сметают лакированными туфлями. Будто его предают, будто ему изменяют, будто его бросают мордой в пол. — Мх… Ран, может, поедем к тебе? — Не, тут же только мой братик со своей дамой, куда я без него? Правильно я говорю, Риндо? Остеклевшие, пьяные глаза приходят в движение всего на долю секунды, но молнии крайне метко находят открывшуюся прореху в защите. Рикошетят от стен, пробивают точно в грудь, и взрываются среди рёбер, раскурочивая лёгкие и что-то рядом до хлипких, почерневших лохмотьев — внешняя оболочка лишь покрывается трещинами, а вот начинка не выдерживает — превращается в груду битого хрусталя. Рассыпается по замерзающим венам, зудит под кожей — Ран неотрывно глядит на него и целует её шею. Риндо очень хочет, чтобы Ран… Мысль прерывается — её растворяет едкий взгляд, разгорячённый чужими прикосновениями. Младший уже не старается забыть о том, как тонкие губы секунду назад жадно целовали пухлые девчачьи — это безуспешно. Братец всегда западает на светловолосых, молоденьких, фигуристых, как с обложек журналов. Порножурналов. Младший Хайтани слишком слаб, когда ему давят на больное. И это раздражает до чёртиков. — Ну подожди, Ран!.. Ран, а-ах, стой, на нас же смотрят!.. — Ничего страшного. Они жутко бесят. Или одна она... Хочется ловко перемахнуть диван, прыгнуть до вешалки и вырвать из пальто пушку, а потом, как в классических боевиках про мафию, расстрелять по-настоящему, чтобы заткнулась нахуй. Только странное дело — Риндо не может сдвинуться с места. Будто приколоченный гвоздями, он упрямо пялится в ответ на старшего брата. Расправляет ранее опущенные плечи, словно обречённый на смерть птенец, пытающийся взлететь на неокрепших, подбитых и окровавленных крыльях. Его чувства больны, и всё же… Он бы и впрямь вознёсся грозовыми тучами над Токио, если бы мог. Если бы мог, метал бы молнии в громоотводы, проливался бы стеной солёных морских слёз по улицам. Криком, обращённым в ветер, пробивал бы стёкла небоскрёбов, на крышах которых они с Раном некогда танцевали совсем не так, как имеют право танцевать кровные братья. Но он не божество — простой человек. Пусть и с кучей связей. Пусть не с самой приятной репутацией. Всё равно он, каким бы бездушным ни казался, состоит из плоти, крови, и горькой щепотки чего-то возвышенного, до чего не дотронуться руками. Он — нечто заземленное, как концы громоотвода, и тысячевольтные электрические заряды пронзают не шпили многоэтажек, а его тело, сидящее в метре от эпицентра бури. Младший Хайтани бесцельно трёт мокрые ладони друг о друга, покрытые нервными мраморными узорами, сплетает дрожащие пальцы в замок. Прячется в них носом, как в защитный панцирь, который стал вдруг колоссально мал для его грузного тела. Хочется зарыдать в голос, но на слёзы нет ни сил, ни смелости — он всегда убегал, сколько себя помнит. И что ещё остаётся делать, когда выход из порочного круга всего один, и это — блядская дверь позади? Риндо шагнул бы даже в окно, чтобы спастись от грехопадения — и куда ещё ниже падать? Бесстрашно — а когда он за себя боялся? — прошёл бы через разовый, короткий хруст неестественно изогнутых костей и расколотого асфальтом черепа, прежде чем исчезнуть навечно. Это, наверное, было бы лучше, чем хранить молчание? Взгляд колошматит по стенам, прыгает на потолок, и веки с силой сжимаются от безысходности. Здесь. Нет. Ебучих. Окон. Только дверь, первый этаж, и ледяная улица вокруг. Младший Хайтани моргает как бы невзначай — чтобы глаза не щипало, — переключает внимание на мыски своих туфель. Да, он сдаётся — расширенные зрачки Рана, ярко сверкающие в полумраке, ранят слишком глубоко. — Ладно, милая, я всё понял, — мягкий, глубокий голос брата звучит как приговор. Впереди звякает. Ширинка звякает — Риндо вздрагивает. Он не мог ослышаться. Да и происходит это уже далеко не впервой, и выход отсюда только один. Крепкое тело затравленно вжимается в кресло, тщетно пытается затеряться среди бордового бархата. Младший Хайтани поджимает губы и дёргает кадыком, сглатывая жгучий ком в глотке. — Ох, Ран, ты такой твёрдый здесь. Волевого характера хватает лишь на то, чтобы подавленно стиснуть зубы покрепче и ринуться к стопке, брезгливо стряхнув с себя женские руки, которые Риндо старательно не замечал до этого. От тёплого дыхания у шеи и мягких выбеленных волос, ползущих вниз по плечу, хочется выблевать всё сразу — и ужин, и алгоколь, и ту хуйню, что гуляет осколками хрусталя между лёгкими и рёбрами. Он ведь ничем не лучше, если так посудить, так зачем злиться? Жизнь складывается именно так, как положено. — Тебе грустно? — мелодичный женский голос провоцирует резкий приступ головной боли. — Хочешь, я с тобой поговорю? Горький смешок ползёт по искривлённым губам — он настолько жалок, да? Пальцы паскудно трясёт — Риндо сжимает ледяной хрусталь почти до треска, медленно подносит к губам, чтобы не пролить мимо — нельзя пачкать пиджак, иначе Ран расстроится. Радужная призма неожиданно меркнет в развязном женском стоне и хлюпающем звуке — мутные лиловые радужки против воли глядят через прозрачное стекло, замирают. Он видит то, что нельзя видеть — Ран внутри неё. Слышит то, что нельзя слышать — а им двоим, по ходу, очень нравится. Мир сжимается до размеров маленькой точки, замолкает. Раздаётся звон. Сменяется на хруст. Руку пронзает резкая боль. Стоны резко затихают. — …Риндо? — интонация старшего звучит совершенно не так, как всегда — будто изломанная, будто надтреснутая. Как блестящие алым осколки под ногами, на которые заторможенно глядит младший, пытаясь понять, что только что натворил. В голове как-то гулко — шаром покати, не будет препятствий. Ладонь горит, по ней стекает что-то теплое, щиплет кожу. Скрипит кресло, слышится разочарованный женский вздох, бренчит пряжка ремня. — Риндо, ма… — на полуслове осекается Ран. — Сходить за аптечкой? — немеющей кисти касаются женские пальцы, однако младший Хайтани отпихивает их. Ему здесь не место, и бежать такому практически некуда — он просто очень болен, он просто потерялся. Всё, что было… К чёрту. Срывается с места, как заведённый, ведь у него всего один выход из ловушки. Возможно, он совершает сейчас самую большую ошибку в своей жизни, но проще будет снова сбежать — для сохранения их с Раном взаимоотношений в первую очередь. Потому что старший, пожалуй, всегда воспринимал его, как маленького ребёнка, которого нужно опекать и охранять, пока сам Риндо… Запоздалое, однако весьма закономерное чувство стыда накрывает удушающим туманом уже у дверной ручки, что по привычке хватает правая ладонь — Риндо передёргивает, он шипит и чертыхается от боли, ощущая затылком тяжёлый взгляд Рана — эти чёртовы глаза он ни с чем не спутает, — и резко дёргает металл вниз, сдерживая крик в груди. Вероятно, часть осколков застряла в мясе. Это — тоже не впервой, и если бы Ран их достал пинцетом прямо сейчас, то Риндо бы… Но дверь в общий коридор распахивается быстрее, чем младший Хайтани успевает додумать предложение до конца. Его окликает до дрожи важный голос, однако и на это неожиданно плевать, словно тот Риндо разбился в ту секунду, когда стопка с текилой взорвалась в руке, а новый, весь переломанный и искалеченный, мчится вперёд, к спасительному выходу, путается в своих же ногах, всё сильнее сгорая от стыда, шпарящего кожу то кипятком, то холодом. Кто так себя ведёт, будучи взрослым человеком? Тот, кому нечего терять. Перед глазами проносится прошлое, смешивается с кровью на пальцах, с настоящим, пачкает костюм — такой же, как у Рана. И его уже не отстирать. От этой мысли тело охватывает самая настоящая паника, пульс учащается, давит на виски, на грудь, на шею. Риндо всхлипывает, хватает ртом воздух, с усилием отталкивается негнущимися ногами от пола — впереди уже маячат двери выхода, и младшему Хайтани абсолютно плевать, что он несётся на улицу без пальто, денег и мобильного телефона. Ему плевать даже на боль, но он волнуется насчёт ебучего костюма, потому что у Рана такой же, и будет обидно, если… И о костюме ли речь? Когда Риндо начал жить Раном? Он заранее знает, что это не поможет, скорее напротив — сделает только хуже, но начинает отсчёт с парных перстней на пальцах. И дальше — через тысячи невысказанных слов. Сквозь тринадцать лет пьянок, тусовок, перестрелок и дебрей криминала, тринадцать лет возрастающей до запредельных отметок ненависти, тринадцать лет молчания. Тринадцать лет назад он осознал, что любит Рана. Именно осознал — это чувство пустило корни гораздо раньше. Как осознал? Само пришло, будто «это» — что-то нормальное. Без всякого сомнения, Риндо Хайтани — настоящий реалист. До мозга костей реалист — он никогда не питал надежд на взаимность и себя ничуть не жалел, потому что это неправильно; он правда был уверен в том, что его старшему брату будет лучше создать семью, завести детей, найти себе шикарную жену, такую, чтобы даже Мочизуки завидовал. Однако заставать процесс оказалось невыносимо больно. Риндо готов поклясться, что никогда не надеялся, но постоянно вспоминал те холодные ночи, проведённые под одним одеялом, когда он прижимался к тёплой груди брата. Помнил, как неудержимо стучало сердце, когда тонкие руки старшего обвивали спину, мерно гладили по голове, утешая. Помнил, как всё внутри заходилось в томительном, тогда ещё незнакомом ему чувстве, когда губы брата, ласково касались виска и шептали слишком честное «я рядом, я всегда буду рядом, я с тобой, ничего не бойся». Помнил их драки с гопниками, парную униформу, жужжание тату-машинки, переплетённые пальцы, мазь на теле вдоль линий парных татуировок, которые не свести ни лазером, ни лезвиями. Помнил тюрьму, жёсткие койки, бросивших их родителей, пыльные полы квартиры, совместные ванные, упаковки красок для волос, колыбели, скудные завтраки, обеды, ужины, бег по лужам, смех, объятия, запах волос Рана на подушке, в котором он задыхался. Он помнил всё. И помнит. Живёт, помнит, загоняет себя в ловушку, в панцирь из ссор и угроз, ставших нормой, а не досадным исключением из правил, и до счёсанных в кровь костяшек презирает. Себя? Его? Риндо честно пробовал съезжать — возвращался после первого звонка. Риндо честно пробовал встречаться с девушками — сбегал обратно к Рану, на их перьевые подушки, к их любимым фильмам, к запаху его парфюма и кофе, который старший готовил ему на завтрак. Риндо честно пробовал перечеркнуть их общее прошлое, но… Ноябрьская ночь бьёт морозным воздухом в лицо. Родной — хотя уже под вопросом — Роппонги приветствует заплутавшего человека отдалённым воем сирен и противной, методичной капелью с козырька ресторана. Жужжат провода над головой, изо рта вырываются вязкие клубы́ пара. Тело передёргивает от холода, решетит мурашками. При низкой температуре мысли становятся самую малость яснее, и Риндо рад бы собрать себя заново, чтобы искренне улыбнуться своим переживаниям в лицо. Только как укрепить то, что не подлежит восстановлению? Окрашенные в лиловый волосы легко колышет по ветру, чёлка лезет в глаза, путается с ресницами. Щёки горят огнём, замерзают — Риндо чувствует, что он не может идти дальше. Это по-настоящему страшно — быть одному там, где двадцать восемь лет подряд шагал рука об руку с старшим братом, которому безоговорочно доверял. Которого любил отчаянно, как глупая девчонка. Младший делает рваный вдох и застывает на ступеньках. Он — марионетка, лишившаяся кукловода. Знакомиться с одиночеством в сто раз больнее, чем привычно дёргаться по велению красных нитей судьбы. В сто раз больнее, чем оставаться тем влюблённым Риндо и жить под его чётким руководством. Воздух режет нервный, отчаянный смешок — младший Хайтани даже не понимает, зачем сбежал — мог бы вместо этого утащить Рана за собой или наплести с три короба про то, что он захотел спать и про то, что те дамочки ему пришлись не по вкусу — Ран бы точно согласился уйти. И какой вот смысл перебирать варианты, когда вернуться в прошлое уже не получится? Создается такое впечатление, будто позади возвели новую толстую стену. Не хрустальную, стальную. Мыслей становится всё меньше. Секунда — и их в принципе нет. Голова пустая, как испитая до дна бутылка, только в ушах по-прежнему стоит звон битого стекла и встревоженный голос Рана, спешно надевающего брюки. Что он тогда не договорил? — Риндо? На чём осёкся? — Риндо? Кто-то хватает за плечи, тянет к себе, назад, в ту пучину, из которой Риндо уже сто раз пожалел, что решился выбраться. Её отголоски накрывают остывающую спину чем-то тёплым, пахнущим знакомой маленькой квартирой, которую отчего-то так и не сменили за все эти годы. — Риндо, блять, дай посмотреть руку! Младший Хайтани медленно, со скрипом оборачивается, цепляя подбородком воротник. Замечает своё пальто. Вздрагивает уже не от холода, и в разы ощутимее — от пронзительных глаз старшего брата, смотрящего на него в упор. Только двинь головой, и коснёшься его щеки. Мягкой, родной, л… — Иди обратно, — Риндо по привычке старается корчить из себя равнодушного до глубины души, но с окровавленной кистью и дребезжащим голосом оно как-то не особо получается. — Я не собираюсь с тобой разговаривать. — Дай посмотрю, говорю, — тонкие пальцы бережно хватают его запястье, и нервная интонация, сопровождающая их, не кажется младшему глупой галлюцинацией. Он бы, пожалуй, с радостью поддался ей. Доверился бы, протянул раскрытую ладонь, не будь на скуле старшего следов от помады и не торчи из-под его пальто наспех застёгнутые перламутровые пуговицы рубашки. Пошёл на хуй. — Отъебись, — Риндо морщится, брезгливо отдёргивает руку. Делает шаг навстречу мраку, скорой зиме — он уже не тот ребёнок, что боится спать один и трясётся от холода. Он знает, как зализывать раны и ссадины, знает, куда бить, чтобы не на жизнь, а насмерть. — …Нет, блять, я сказал тебе, что хочу посмотреть, — старший Хайтани повышает было голос, и снова притихает, как будто боится чего-то: — Пожалуйста, пошли в машину. Пошли сейчас же, тебе надо обработать порезы, — на половине фразы его ладони обжигают младшего мягким прикосновением. Ноги подкашиваются, становятся похожими на те жалкие осколки, рассыпанные по полу — их так же режут противоречия. Поддаться или уйти? Поддаться или найти выход? Найти выход или сделать себе больнее? — Руки убери, — Риндо не хочет думать, он хочет полагаться на примитивные инстинкты, гоняющие свистом мусор и жухлую листву между тёмными проулками. Они надиктовывают одно и то же слово. Ударь. Ударь. Ударь. Покажи, как тебе больно, не будь слабаком, ты же не такой, Риндо Хайтани, ты же состоишь в самой опасной группировке Японии, не позорься, не бойся, покажи всё, дай ему напороться на то, что вспарывает тебе кожу уже тринадцать лет. И Риндо повинуется. Разворачивается уже в выверенной боевой стойке. Пытается не видеть искреннее беспокойство в лиловых глазах старшего — растрёпанная чёлка и запах перегара, смешанный с женскими духами, удачно уберегают от сомнений. В челюсть врезается здоровый кулак — Риндо соврёт, если ляпнет, что со всей силы и не глядя. Ран безвольной куклой отшатывается назад, вскидывая подбородок. Машинально хватается за место удара, недоуменно вытягивается в лице, не произнеся не звука. Его лавандовые омуты смотрят на младшего со скорбью, потухают, стекленеют. Улица молчит, всхлипывает каплями с козырька, уроненными в глубокие лужи, издевательски отливающие фиолетовым. — …Я же сказал тебе отъебаться, — раздражённо выдохнув, почти уверенно чеканит Риндо, хотя видеть ссадины на этих губах и осознавать их причину появления едва ли не больнее, чем попасть под раздачу самому. Костяшки режет так, будто с них наживую сняли кожу, и младший Хайтани хочет передать эти чувства словами: — Пиздуй к своей шлюхе, давай блять, проваливай нахер, дальше без меня справляйся, тебе же так классно, да, блять? Возьми мою ещё, хули тебе, не привыкать же сразу нескольких за вечер трахать?! — почти выкрикивает он в морозный воздух, чувствуя, как снова закипает от ярости — блядская помада на бледном лице Рана мешается с кровью. Своей же — как и порезов, — Риндо не чувствует, будто кто-то невидимый вколол ему ледокаин, давая шанс высказаться. — …Риндо, — голос старшего Хайтани подозрительно дрожит, ломается. — Ты меня ревнуешь к ним? Скажи честно, прошу, это важно. С чего бы, блять? — Нет, просто я тебе всегда мечтал сказать о том, как сильно тебя ненавижу, — грубо обрывает его младший, отступая на ступеньку ниже. Смотрит свысока, с той самой крыши, на которой Ран когда-то мимолётно припал губами к его шее, а затем заливисто рассмеялся — Риндо, к сожалению, слишком хорошо помнит всё. И он не простит этих нелепых юношеских издёвок. — Дай мне сказать, — просяще произносят окровавленные губы, утопая в шёпоте ночных улиц, и младшему почему-то чудится, будто глаза напротив чересчур странно блестят. — Завали ебало, Ран, завали своё ебало нахер, — зная, что отступать теперь поздно, наседает младший Хайтани. Сводит брови к переносице, вновь сжимает здоровый кулак, намереваясь заткнуть брата силовыми методами. Дай ему рассказать всего один раз, — орет внутренний голос, клокочет выпущенным из хрустальной клетки зверем. — Риндо, — вытерев кровь рукавом пальто, взывает к нему старший брат. — Нет, блять, слушай меня, — безапелляционно рычат в ответ — внутри нет места голосу разума, внутри только крошево из хрусталя. И никто не должен узнать, что Риндо Хайтани не так уж силён, когда думает о брате: — Я завтра же собираю вещи и уезжаю. Я не хочу с тобой находиться ни в одном городе, ни в одной стране, и похуй мне на то, что Сано сделает, если я подамся в бега, — криво ухмыляется он, чувствуя, как глаза начинает нестерпимо жечь. Оболочка ещё сможет продержаться какое-то время — её точно хватит до момента, пока он, напоследок оглядев знакомые до мелких трещинок стены, не бросит ключи от квартиры на столик в коридоре. — Да я, блять, на северный полюс на резиновой лодке укачу, чтобы только твоё ебало не виде… — Да ты можешь послушать?! — резко выкрикивает Ран. Голос громкий, настолько отчаянный, что иссиня-чёрное небо вдруг рушится на землю со звоном сотен испитых ими бокалов. — Пару слов, пожалуйста. Просто послушай меня. Если тебе будет противно — уходи, — он складывает ладони в молитвенном жесте, цепляясь кончиками пальцев за воротник пальто — находится настолько близко, что младший Хайтани отчётливо осязает его частое дыхание, оседающее паром на щеке. Дрожащий взгляд мимолётно падает на губы, измазанные в крови. И единственная мысль в эти мгновения — схватить за грудки и поцеловать. — Мне похуй, что ты скажешь, я тебя ненави… — Я тебя люблю, Риндо, — неожиданно выпаливает старший, подрываясь с места — хватает за плечи мягко, с надеждой, и смотрит в упор, не смея даже моргать. — Ты понимаешь?.. — нервно добавляет он и стягивает уголки губ, ожидая реакции. Внутри всё звенит мириадами осколков, рушится сбитыми с полок вазами и лживыми улыбками — Риндо, наверное, понимает. Красные склеры напротив уже не скрывают рвущиеся наружу слёзы, лишь хаотично мечутся по бесстрастному лицу младшего, выискивая хоть что-нибудь, кроме кристальной пустоты. Но доверять ему? Ему, с помадой на щеке и запахом женских духов на пальцах?.. — Чего? — недоверчиво переспрашивает он, не зная, что ещё ответить — сердце стучит набатом, сердце не хочет признавать, запоминать этот момент. Младшему вдруг становится так горько, словно он стоит босыми ногами на разбитых зеркалах прошлого и понимает, сколько хуйни натворил. А зеркала эти показывают на повторе его самого, недалеко ушедшего от брата: — Ты надо мной издеваешься, уёбок? Кровь, стекающая с тонких губ, окропляет светлую рубашку — Ран слабо улыбается, смотрит на Риндо с нежностью. — Я тебя люблю. Давно люблю. Порой кажется, что всю жизнь, — не обращая внимания на то, что происходит с одеждой, более уверенно повторяет Ран и осторожно упирается лбом в лоб младшего Хайтани, поддерживая зрительный контакт. — Я всегда боялся тебе сказать об этом. Раньше всячески намекал, но потом увидел, что тебе лучше с девушками, забил, потому что мои чувства — это нихуя не здоровая херь, — сбивчиво тараторит он, словно пытается оправдаться. — И сейчас, когда ты так отреагировал… Я просто почувствовал, что нужно рассказать. Не знаю, как лучше объяснить… Просто понял, что это — крайний срок для меня? Последний шанс? Выговорившись, он медленно опускает веки — на них прослеживаются синюшные узоры капилляров, — жмурится, смахивая крупицы слёз. Его статное тело внезапно напрягается, прижимаясь к груди Риндо чуть теснее — Ран приобнимает за поясницу испуганно, неловко, будто не имеет на это никакого права. Кожа в местах соприкосновения горит огнём — битое стекло начинает плавиться. — …Хах, классно из себя жертву корчишь, — гордо дёргает губой младший, скрывая своё волнение словами — он в полном ступоре. Он отрешённо наблюдает за тонкой струйкой крови, стекающей по острому подбородку, и живот резко скручивает в тугие жгуты от нахлынувшей из ниоткуда досады: — Любишь меня, а ебёшь своих шлюх? Да ты точно издеваешься, и какого хера думаешь, что я тебе вообще поверю?! — жёстко бросает он последний козырь, который должен решить всё и сразу. Вопреки сказанному, вопреки всей грубости и стали в голосе, Хайтани-младшему становится легче дышать — брат не уходит. Глядит на него вопрошающе, с волнением — то забирается в зрачки, то соскальзывает на губы. Риндо стоит, как вкопанный, прислушивается к трепету под сердцем — он видит, куда смотрит брат из-под своей растрёпанной чёлки. Воздух вокруг не обжигает, будто нет ни ветра, ни бегущей к нулю температуры, ни промерзшего асфальта, но неожиданно обжигают горячие губы Рана, которые мягко касаются рта Риндо. Невинно и по-детски прижимаются на пробу, смачивают кровью вперемешку с солёными дорожками. Младшему больно, дышать опять не получается, будто вентиль с кислородом перекрыли и запихнули в вакуум. Губы Рана такие же тёплые, как много-много зим назад. Нежные, ласковые, несмотря на всё то, что изменилось в их жизни. Внутри головы всплывают мёртвым грузом сотни его поцелуев с другими, и из-за этого жутко хочется ещё сильнее прокусить кровоточащую ссадину, но инстинкты, которым теперь подчиняется младший Хайтани, диктуют совершенно другое — прикоснуться в ответ, обнять, поверить. Он боится и не знает, стоит ли, поэтому последнее и единственное, на что решается — просто встать истуканом и разрешить брату продолжать. Тот сдержанно выдыхает, припадает теснее, медленно оттягивает нижнюю, жмурится и тихонько шипит — ему тоже больно. Ему очень больно, но он осторожно проводит языком от уголка к уголку, наклоняет голову, притираясь, и младший с камнем на хрустальном сердце слышит железный запах крови. Уже не так холодно, не так безразлично на всё последующее, но ёбнуть разок хочется. Может, и не разок. Рот с мылом вымыть, спину тереть мочалкой, пока сукровица рекой не польётся. — Еби дальше своих шалав, — угрожающим рычанием вырывается у младшего Хайтани прямо в рот брату. — И ко мне не прикасайся, понял? Один тычок между криво застегнутыми пуговицами, и вокруг Риндо снова возвышаются стеклянные стены. Зачем он играет в прятки? — …А ты-то чем лучше, мать твою?! — схватившись за волосы, в сердцах выпаливает Ран. Мечется, мнётся, и внезапно бросается вперёд, разбивает преграды, подталкивая Риндо в сторону припаркованной на углу машины и, пусть это и смешно, последнему не совсем хочется сопротивляться. — Мне напомнить тебе, кто из нас первым притащил домой ту девчонку и заявил, что у вас вскоре будет свадьба?! — Это было один раз, — индифферентно пожимает плечами младший, не чувствуя за собой никакой вины, хотя, чего греха таить — в двадцать один он действительно собирался жениться, и даже кольца обручальные купил. Подошвы озадаченно ловят каждую неровность на асфальте. Идти тяжело, остаться на месте и не поговорить — ещё тяжелее. Чем он руководствовался тогда? Чего хотел добиться, разрываясь от отчаяния при каждом случайном взгляде на их с Раном фотографии? Было страшно оказаться отвергнутым? Было страшно столкнуться с непониманием? Или он просто хотел, чтобы старший брат ворвался в церемониальный зал и, как бывает во второсортных мелодрамах, остановил его? «Всем стоять, свадьба отменяется! Жених уходит со мной!» Так, что ли? — …Надо же, а остальные разы у тебя уже не считаются?! — щёлкая брелоком сигнализации, грозно осаждает Ран. Их иномарка тихонько пищит, мигает фарами, стараясь не встревать в диалог. — Когда ты в барах цеплялся за девок, спаивал их, и уезжал с ними хуй пойми куда?! Последний случай был вообще две недели назад, и как, хорошо ты тогда вечер провёл?! Младший пристыженно прикусывает щёку изнутри, прячет вспотевшую ладонь в карман пальто. Ран так-то прав, и от голых фактов по оболочке идёт новая трещина. — В пизду это всё. Садись давай в машину, — старший обречённо вздыхает, трёт переносицу, позабыв о разбитой губе и наливающейся алым ссадине. Открывает перед братом дверь, не прекращая гневную тираду: — Хотя знаешь, мне хочется узнать, что ты думал, когда я тебя, блять, каждый раз забирал от них, по всему городу вызванивал, круглые сутки не спал? Или по-твоему эти погони за твоим неугомонным членом совсем ничего не значили? Зато теперь тебе что-то в голову стукнуло и ты решил наехать на меня? Риндо уже не знает, как найти брод и выкарабкаться из скандала — он не может в одиночку, а брат на попятную идти не собирается. — То есть, это я во всём виноват?! — плюхаясь на сидение, восклицает младший в тишину улицы. Держит кровоточащую ладонь над бортом пальто, чтобы не замарать сидения и брюки. — Кто тебе мешал признаться раньше?! Думаешь, я бы послал тебя? Пальцы Рана захлопывают дверь перед озлобленной моськой Риндо — тот шипит и откидывается на сидение, наблюдая за силуэтом брата, обходящего машину. В синем полумраке, прорежённым светом уличных фонарей, отчётливо можно различить, как тот нервно роется в карманах в поисках пачки курева. — …А кто тебе мешал признаться, вместо того, чтобы устраивать драму? — распахнув дверь со стороны водительского сидения, заводит всё ту же шарманку Ран. Садится, зажимает сигарету в уголке рта, остервенело пихает ключ в замок зажигания — двигатель фыркает пару раз, пробуждаясь ото сна, переходит в стадию размеренного урчания, — пока старший Хайтани тянется к бардачку, внутри которого всегда лежит перекись. — Ты хочешь сказать, что всегда ждал первого шага от меня? — отрешённо проследив за пальцами, извлекающими из недр полки небольшой флакончик, язвит Риндо. — Я ничего не хочу сказать, — безысходно передразнивает Ран, откручивая крышку: — Подставь ладонь, дай порезы промою. — В машине? А салон кому отмывать потом? — дерзко фыркает младший Хайтани, однако руку сразу же протягивает — словесная перепалка постепенно выкачивает из него всю накопленную злобу, и всё же недовольство по-прежнему остаётся: — Знаешь, а тут и говорить, блять, нечего. Я всегда равнялся на тебя, Ран, и чем чаще ты скакал от одной шалавы к другой, тем чаще это делал я, понимаешь, к чему я клоню? — Замолчи, не рой себе яму — ты чаще косячил, — прерывает его старший брат, щедро обливая кисть из флакона. — Перечислить тебе имя каждой? Или ты наивно полагал, что я не собираю на них информацию? Перекись идёт розовой пеной, стекает на автомобильные коврики — Риндо сдержанно шипит от того, как жжёт повреждённую кожу. — Может, я пойду к ним, раз ты в курсе, где меня потом искать? — дерзко скалится он, чувствуя, как постепенно трезвеет из-за саднящей боли в руке и тихого шелеста тачки над ухом, пусть все и говорят, что внутри тёплого помещения наоборот даёт в голову. Важна не температура — градусник уже сто раз лопнул, — а звук. Мысль о том, где он и с кем. Приходящее в норму сознание постепенно начинает догонять, что Риндо ведёт себя, как взбешённая жена. И пока неясно, радоваться этому или плакать. — С такой-то рукой? — иронично вскидывает бровь старший Хайтани, дотягиваясь до упаковки с бинтами. Открывает стерильную ткань, тащит из кармана зажигалку и подкуривает, глубоко затягиваясь едким дымом. — Знаешь, а тебе всё-таки повезло, что поранился неглубоко, я очень боялся, что придётся доставать осколки, — осмотрев порезы, с облегчением выдыхает он, накладывает бинт поверх, пыхает сигаретой, как полевой доктор. — Давай я просто уйду и мы на этом закончим? — в продолжение предыдущей темы высокомерно фыркает Риндо, наблюдая за тем, как его старший брат, невзирая на собственные повреждения, умело обвивает марлей его ладонь. — Ты ебанутый? Сиди и не рыпайся, — Ран на секунду бросает грозный, не терпящий возражений взгляд на младшего, затем возвращается к перевязке. — Я сам всё сделаю. И мы едем домой, потому что я не отпущу тебя ни на какой северный полюс и ни к каким бабам. — Твоего мнения разве спрашивали? — откровенно говоря, забавляется Риндо. Почему-то нравится видеть, как сменяются эмоции на лице напротив, как они обнажают то, что прежде было скрыто где-то в дальних застенках. — Я не маленький, чтобы нуждаться в твоей опеке. — Поэтому ты протянул мне ладонь без вопросов? — качает головой его старший брат, разрывает бинт резким движением руки. Переводит печальный, уставший взгляд на младшего, скалит окровавленные зубы — на Риндо внезапно высыпают ящик колотого льда. Осколки вспарывают ему живот, грудь, глотку, смешивают замороженную воду с обломками хрустальных нервов. Конечности сковывает липкий стыд, в ушах беспокойно грохочет, рождается неожиданная, чертовски неприятная мысль — прежде он никогда бы не ударил Рана. Прежде он глотки грыз другим и ломал суставные кости при любом негативном упоминании старшего, но сегодня… Сорвался? Не выдержал? Перенервничал? Какая к чёрту разница? Сейчас-то он сидит, пристыженно поджав губы, то и дело дёргает кадыком, в ступоре поглядывая на то, как тонкие пальцы вяжут аккуратный бантик поверх его ладони. Заботливо поправляют повязку, поправляют парный перстень на мизинце. И Риндо противно от самого себя. — Ну-с, вроде готово, — примирительно хмыкает старший Хайтани, переключая внимание на приборную панель. В голосовых связках застревают искренние благодарности и бессмысленные извинения — вряд ли его простят, — режут гланды вдоль и поперёк, не допуская наружу ничего иного, кроме сиплого, невнятного всхлипа. Во рту слишком сухо от волнения, слишком кисло и горько от выпитой текилы и тихой грусти, которой прихватило бронхи и диафрагму. Риндо был бы рад выскочить на улицу и расплатиться за все ошибки под колёсами автомобиля или поезда. Разложиться на скромные, совсем человеческие составляющие, показать себя изнутри. И вроде так было бы лучше — бередит его вены скорбная догадка, однако сталкивается с противовесом в виде игл, проникающих под кожу вдоль чернил парных татуировок. Он догадывается… Нет, он знает что Ран улыбаться не станет — он даже не переживёт и часа после. Пальцы старшего, тем временем, уверенно ложатся на руль, нога упирается в педаль. Их иномарка негромко взрыкивает и трогается с места, выбирается из ряда припаркованных машин, освещая ближними фарами тёмные токийские улицы. — …Ты пьяным поведёшь машину? — переборов себя, задаёт очевидный вопрос младший Хайтани — надо избавиться от удушья и волнения. — Так удивляешься, будто это — впервые, — Ран флегматично повторяет одну из постоянных мыслей Риндо вслух, стряхивает пепел в стаканчик, приспособленный для окурков. Зажимает фильтр уголком рта, шумно набирает дым в лёгкие. У него до сих пор идёт кровь — синеет на бледной коже, переливается в холодном отсвете придорожных фонарей и магазинных вывесок — белоснежные воротнички рубашки почернели, шея и подбородок испещрены тёмными паутинками, но Ран уверенно держит руль одной рукой и смотрит вперёд, словно не замечает этого. — Прости меня, — выходит слишком натянуто. Неправдоподобно, неискренне — ком, застрявший в горле, не позволяет высказаться честно. Если была бы возможность говорить по фактам, то Риндо уже ревел бы, как дитё, и прятал бы красный сопливый нос в бёдрах брата, осыпая того сотнями нелепых фраз. Как в детстве, когда косячил по каждой мелочи. Только бить родного человека — нихуя не мелочь. — Я и не обижаюсь, — неожиданно сообщает Ран и не глядя тянет ладонь к макушке брата — тот сразу же подставляется, чтобы не мимо, потому что боится испортить интимный момент. Тёплые пальцы зарываюся в фиолетовые прядки, ерошат, приглаживают — у Риндо от загривка к копчику проносятся волнительные мурашки. — …По-сути, мы оба виноваты в том, что до этого дошло, — заправив волосы за ухо младшему, продолжает Ран. Перехватывает сигарету, сбивает с неё пепел, чуть опускает стекло, выбрасывая окурок наружу. — Сам посуди: я, будучи взрослым парнем, элементарно испугался, когда ты привёл девушку. И мне тогда даже не пришло в голову задуматься над тем, почему ты выглядел подавленным и осунувшимся. Я подумал: значит, он не замечает, значит, ему всё равно, и я для него — просто приставучий старший братец с ярко выраженным недотрахом. И такой: боже, какой болван, и зачем только лезу? У младшего невольно вырывается нервный смешок: они в те годы думали практически одинаково, будто даже мировоззрение и причинно-следственные связи оказались разделены на двоих, и запутали так, что ни один не разобрался. — А я притащил её после того, как ты начал шароёбиться по клубам с Санзу, — дополняет старшего Риндо, запуская руку в бардачок в поисках пластыря. — Знаешь ведь, что эта бешеная псина ебёт всё, что движется. Я и решил, что вы там девчонок по кругу пускаете, как два Дон Жуана. Ран смеётся: — Не, мы бухали, ничего такого. Клянусь, у меня без твоего присутствия даже не встанет ни на кого, а Санзу… Знаешь, даже он давно остепенился, — резонно подмечает старший Хайтани, прокручивая руль. — Ты же видел, что он постоянно приезжает в штаб вместе с Коко и крутится вокруг него, пока Майки не видит? — Видел, только на Санзу мне плевать, — кивает младший Хайтани, выуживая тонкую пластинку пластыря из упаковки. Шуршит бумагой, снимая защитную плёнку. — Повернись, дай хотя бы ссадину заклею. Старший Хайтани снижает скорость автомобиля, прибивает его к обочине и, остановив иномарку окончательно, поворачивается к Риндо, доверчиво подставляя лицо снова. Последний думает, что жёсткий пластырь — не самый подходящий способ остановить кровь, но ничего другого под рукой нет, поэтому аккуратно прикладывает клейкую ткань так, чтобы стерильная ватка закрыла алые края. Проводит большим пальцем по губе едва ощутимо, и его вновь пробивает дрожь — Ран ловко ловит запястье и благодарно целует острые костяшки. Которые, блять, полчаса назад и спровоцировали появление гематомы на его нижней челюсти. — …Ты правда не злишься? — распахнув глаза от удивления, хрипло переспрашивает Риндо — его насквозь пробирает стыд, его со всех сторон гложет совесть. — Нет, ничуть, — осторожно припав губами к венкам, проступающим на тыльной стороне ладони, повторяет старший Хайтани. — Я надеюсь, мы друг друга поняли? — потянув уголок рта вверх, ласково щурится он, успокаивающе поглаживая пальцем костяшки. Младший не выдерживает пытки этими невинными улыбками и врезается губами в щёку Рана. Закрывает глаза, которые щиплет так, словно на них высыпали килограмм соли, скулит, ощущая горячие дорожки на скулах, и целует. Целует хаотично, быстро, ласково, стараясь не попадать по пластырю и синяку — он чудовищно сожалеет, что повёл себя столь безрассудно. Исцеловывает нос, лоб, веки, уши, подбородок, слизывает запёкшуюся кровь, будто это поможет залечить ранки быстрее и отчаянно всхлипывает на весь прокуренный салон, обвивая ладонью затылок. — Тише, спокойно, всё хорошо, малыш, — шепчет ему в шею Ран, ободряюще приобнимая за талию. — Поехали домой, ладно? Риндо с трепетом под сердцем соглашается, обнимает брата буквально на секунду — надо ехать, надо домой, — и с неохотой отстраняется, устраиваясь на привычном месте. Язык ворочается во рту, стукается о зубы, в некоей задумчивости лижет щёки — младший Хайтани тоже хочет открыто и прямо признаться в своих чувствах, рассказать всё от начала и до конца, но хрупкой, звенящей в груди смелости хватает только на нелепое и смущённое «сходим в душ вместе?». И это, вопреки выпитой текиле, вполне трезвая идея — им обоим нужно смыть с себя следы ссор и чужих людей. Время в пути до дома пролетает незаметно — как те тринадцать лет недопонимания, оставшиеся позади. Признавать, что столько лет — возможно, даже больше, чем тринадцать, — было потрачено впустую, невообразимо грустно. По-сути, половина прожитой жизни испарилась как растаявшие на морозном солнце лужи — никто и не заметил. Едва дверь в квартиру оказывается закрыта изнутри, Риндо с видом человека, пережившего несколько войн подряд, откидывается головой на дверной косяк. Глядит из-под полуприкрытых ресниц на Рана, снимающего пальто, не веря своим глазам — слишком долго представлял то, что теперь происходит наяву. Мечты эти казались настолько несбыточными и глупыми, что сердце заходится от трепета, а тело бросает в холодный пот от вошедших в привычку опасений. С трудом, но Риндо учится преодолевать их — легонько хватает тонкие, чуть прохладные с улицы пальцы своими, обвивает их жадно и голодно — так непривычно. Непривычно и то, что старший, сняв с себя верхнюю одежду, оборачивается, сжимает пальцы в ответ, подходя ближе: — Тебе стоило пиздануть мне в живот, тогда бы поцеловаться нормально смогли. Снова смеётся. Искренне, лучезарно, безумно радостно, словно ему снова пятнадцать, а не тридцать. — Но спасибо, что кое-что другое не пострадало, — многозначительно и совсем по-взрослому добавляет он, утыкаясь носом в взлохмаченный ветром висок. Шёпот такой странный, горячий — Риндо от него удивительно легко плавится. В животе щекотливо пробегаются томительные огоньки, поднимают жар выше, соединяются в одно целое, вбирают в себя недостающие кусочки — стеклянные осколки достигают температуры плавления. Младший Хайтани смотрит вверх с некоей опаской — шею снова потряхивает, — с некоей опаской переплетает пальцы в замок — Ран подбирается вплотную, оглаживает грудь брата сквозь рубашку, потирается кончиком носа о нос с улыбкой. Он противоречиво ласковый, необъяснимо сексуальный, совершенно не такой, какой был при общении с девушками, словно именно младшему открывается полностью, предлагая начать всё с чистого листа, забыв про обиды и всех посторонних. Кажется, им снова придётся менять номера телефонов, чтобы никто не вмешивался и не напоминал о плохом. — …Я-то могу тебя целовать, — спустя долгие минуты молчания нерешительно бормочет Риндо, немигающим взглядом любуясь довольными лавандовыми радужками. — В шею, например, или… — поймав себя на крайне пошлой мысли, осекается он: — Ладно, пошли. — Знаешь, а ты говоришь весьма любопытные вещи, — подмигивает Ран, помогая брату сбросить пальто. Но самое интересное и волнительное для Риндо начинается чуть позже — за лакированными дверями просторной ванной. Кто знал, что будет так неловко раздеваться перед человеком, с которым всю сознательную жизнь находишься в одной квартире и спишь в одной постели, пусть и под разными одеялами? Риндо вот, будучи неподготовленным к такому развитию событий, определённо не знал — он стоит, зачарованно разглядывая худую спину старшего Хайтани, снимающего с себя рубашку. Первыми показываются острые плечи и край парной татуировки — младший видит эту картину каждый день, но сегодня всё по-особенному. По-другому откликаются в сердце ровные позвонки, жилистые мышцы вдоль них, оплетённые чёрнильными узорами. Звякает пряжка ремня, обнажая ямочки на бёдрах, бельё, обтягивающее аккуратные ягодицы — щёки младшего сами собой краснеют до состояния варёного омара, потому что ещё несколько дней назад Риндо и представить себе не мог, что Ран скажет то, что сказал на порожках у ресторана. Риндо Хайтани — самый настоящий реалист, без отклонений и проволочек, и учиться воспринимать новую реальность чертовски здорово. Шестое чувство, диктовавшее развязать скандал, сейчас подсказывает не отставать — пальцы здоровой руки неумело возятся с бортами сорочки, всё-таки расстёгивают их, а вот с запонками возникают проблемы, особенно с левой — суставы не настолько гибкие, чтобы дотянуться. — Ран… — смущённо зовёт младший, втягивает голову в плечи, краснея ещё больше. — Помоги мне раздеться. Тот сразу же оборачивается, подходит ближе и, прежде чем щёлкнуть фигурной кнопкой, по-хозяйски проводит ладонью по оголенной коже, задевая подушечками венцы тёмных сосков — Риндо невольно охает сквозь зубы, выгибается навстречу, позволяя себя трогать. Пялится на старшего осоловело, облизывается — он, несмотря на синяк, наливающийся насыщенным фиолетовым точно вдоль нижней челюсти, необычайно красивый, в такого — подсказывают мысли — нереально не влюбиться не только девушкам. Его манеры, воспитанные в пылу драк и в тёмных углах тюрем, сквозят опасностью, жестокостью, граничащей с садизмом, и в то же время он умудряется быть необычайно нежным и заботливым — пожалуй, в этом есть заслуга младшего Хайтани, без которого он наверняка бы одичал и превратился в ледышку. — Почему ты меня не ударил в ответ? — Риндо задаёт неожиданный вопрос, когда Ран прекращает ластиться к нему ладонями и принимается разбираться с запонками. — Ты же никому такого бы не позволил. — Самому интересно, — как ни в чём ни бывало пожимает плечами старший, стягивая с предплечий брата тонкую хлопковую ткань. — Наверное, я понимал, что в таком случае признаваться будет глупо. Да и глаза у тебя были настолько грустные, будто ты себя самого резал на части, — бросив сорочку в корзину для белья, добавляет он. — Недалеко от правды, кстати. — Ты видел меня насквозь, но чувств моих не разглядел? — с подозрением вскидывает брови Риндо, расстёгивая свои брюки. Взгляд цепляет контрастные пятна на штанинах — всё-таки испачкал в крови, пока они ехали до дома. Раздосадованно цокает языком, кидает их в стирку — хотя она не только брюки не спасёт, но и пиджак, которому тоже изрядно поплохело за вечер. Возможно, лучше заказать новые парные костюмы? — Так же, как и ты моих, — Ран ловит брата в мягкие, ненавязчивые объятия и щекотно оглаживает спину, шумно втягивая запах парфюма с волос. — Мы оба наворотили дел и потратили кучу времени впустую, и сейчас продолжаем делать то же самое. Сделанного не воротишь — элементарная истина. И, когда обратный путь оказывается отрезан, нужно искать новые. — …Читаешь мои мысли, — хмыкает младший, приникая к его торсу. Прижимается обнаженными бёдрами, тычется носом в ключицу, оставляет на ней влажный след от своих губ, гладит и мелодично мычит, не смея прервать порыв невостребованной ранее нежности — до дрожи приятно делать то, что хочется, и даже не задумываться о том, насколько это правильно. Продолжение этой ночи определённо стоило порезов на руке. Ран жутко мягкий, шелковистый, тёплый. И трогать его практически без стеснения — бесценно. Проводить по рельефному животу кончиками пальцев, чувствовать, как мышцы под ними напрягаются, подрагивают так, словно старший Хайтани смущён не меньше — он молчит, но беззвучно улыбается в макушку, сопит размеренно, спокойно, позволяя брату касаться его везде, где заблагорассудится. Его руки заботливо расчёсывают длинные пряди, перебирают их между пальцами, как настоящую драгоценность. — …Ты знал, что я часто гладил тебя по волосам, пока ты спал? — прочистив горло, вполголоса заводит разговор Ран, и мягко подаётся назад, увлекая Риндо за собой в их просторную ванную. — Так, как сейчас, потому что не мог сдержаться. Младший на это тихонько фыркает и снова целует, уже в шею, и чуть более требовательно — он себе таких вольностей не позволял. — …И нет, ты не подумай, — продолжает Хайтани-старший, помогая Риндо забраться в ванную. — Я без пошлостей всяких, честно, просто не мог не прикасаться к тебе. С детства привык, что ты у меня под боком, а с взрослым тобой обниматься было как-то неловко. Забавно слышать это из моих уст, да? — он ухмыляется, медленно опускаясь на дно ванны, и просяще проводит пальцем вверх по бедру брата, повторяя рукой шероховатые изгибы татуировки. — Ляжешь со мной? — Смысл спрашивать, если мы всю юность так купались? — опускаясь между его бёдер, ехидно припоминает Риндо. Откидывается головой на плечо Рана — тот сразу же проворачивает кран одной рукой, вторую умещает на талию, исступлённо поглаживает плавные изгибы тела, разминает твердеющие от волнения мышцы. Вода успокаивающе шумит в трубах, льётся на белоснежное дно ванной бурлящим потоком — чтобы наполнить её, нужно достаточно много времени. Так же много, как и потребуется братьям, чтобы наверстать упущенное. В пропорциональном соотношении, разумеется. Уставшие, полусонные глаза Риндо наблюдают за ладонями брата, скользящими по его влажным бёдрам — они касаются везде, выводят узоры по внутренней стороне, царапают ноготочками коленку, опускаются к паху, задерживаясь недопустимо долго около — изо рта младшего вырывается сдержанный вздох, компрометирующий его всего и сразу. Ран хитро хмыкает, водит здоровой щекой по шее и загривку. — Хочешь, я потрогаю тебя? — сладко мурлычет он на ушко, задевая кончиком языка мочку. — Если ты скажешь, что я слишком тороплю события, то… — Хочу, — шумно сглотнув, прерывает его Риндо. — Тогда раздвинь ножки пошире, я помню твою хорошую растяжку, — соблазнительно воркует Ран, с намёком прикасаясь к лобку младшего Хайтани. Тот послушно забрасывает правую на бортик, к забинтованной руке, и поднимается чуть выше — чувствует поясницей, что у старшего постепенно твердеет, и млеет от этого едва ли не сильнее, чем от бархатистого голоса, опаляющего его шею. Тонкая ладонь сразу же соскальзывает ниже, накрывая собой наполовину вставший член — Риндо едва осознаёт, насколько учащается его сердцебиение в эти секунды. Он чувствует лишь звон хрусталя под прерывисто вздымающейся грудной клеткой и пальцы Рана, оглаживающие его головку. Ягодицы постепенно погружаются под воду, тело на контрасте идёт приятными мурашками — рука старшего слишком горячая для продрогшей в одиночестве кожи. Слишком ласковая — фаланги аккуратно оттягивают крайнюю плоть, проводят от головки к основанию, на что следует мгновенная реакция — полурасслабленные мышцы наливаются кровью. Риндо немного стыдно за то, как легко он заводится, но то незнакомое ему блаженство, которое накрывает всё ниже пояса томительной негой, определённо сведёт его с ума и сотрёт напрочь все прежние сомнения. — Мне так нравится то, как быстро он реагирует, — мурлычет в спутанные прядки Ран, лаская языком загривок. — Риндо, расскажи мне, ты думал обо мне, когда дрочил? — вопрошание жутко откровенное, и любой другой человек сказал бы, что крайне вульгарное, но младший Хайтани понимает, к чему ведёт его брат — не зря же он упоминал про то, что без присутствия Риндо не мог ни к кому прикасаться. Наверняка он и сам грешил тем, что представлял на месте девушек младшего брата, и любой обычный человек сказал бы, что это ужасно и мерзко, однако для Риндо Хайтани, который по жизни был реалистом, в подобных откровениях нет ничего предрассудительного — те, кто кричат о неправильном громче остальных, чаще окружающих делают это неправильное втихомолку. — Я всегда о тебе думал, — рвано выдохнув, признаётся младший Хайтани, легко толкаясь в ладонь брата — вода плещется под ним, забрызгивает живот. Чтобы не выглядеть эгоистом, Риндо потирается о брата спиной, изгибается, позволяя члену проскользнуть между ягодиц, чтобы тому досталось хоть щепотка ласки — он очень твёрдый внизу, очень скользкий. Ран откликается тихим, приглушённым стоном — ему хорошеет. Естественно, хотелось бы почувствовать его сзади немного по-другому — Риндо не раз наблюдал, насколько приятно тем девушкам, которых трахал Ран, неотрывно глядя ему в глаза. Он видел, как член старшего вбивается в них, как блестит и хлюпает смазка, как Ран подаёт свой хрипловатый от постоянного курения голос ближе к концу. Перебрав короткие отрывки воспоминаний, Риндо охает, изгибаясь на теле брата дугой — с содроганием и безумным удовольствием понимает, что он всегда, чёрт возьми, всегда видел горящие от возбуждения глаза Рана, направленные на него — они, как два извращенца, смотрели друг на друга в такие моменты, косвенно желая сплестись телами между собой, без посторонних. Говоря по чести — Риндо дурак. Дурак, что не догадался — стоя в униформе Поднебесья и с ладонями брата на своей пояснице — о том, почему они с Раном вдвоём учатся медленным танцам под романтичную музыку из динамиков телефона. Было бы здорово, стань он у него первым. И в поцелуях, и в сексе. Жаль, что время назад не откатить. — Какой ты хороший мальчик, Ринни, — отвлекая от бесполезных ныне размышлений, тихонько рычит Ран ему в висок. Посапывает сбивчиво, часто — его пальцы сжимаются в тугое кольцо, облюбовывают каждую пульсирующую венку, совершают резкие, волнообразные движения, лаская налитую кровью плоть умело, будто старший на уровне ментальной связи улавливает, как сделать лучше. — Постонешь ещё для меня, пожалуйста? Только для меня, малыш? — А-ах… Ра-а-ан… — Риндо не нужно просить о такой мелочи. Щёки полыхают, тело волнительно трепещет, пучок молний, дробивший внутренности раньше, почти любовно покалывает кончики пальцев на руках и ногах. Ладонь сама собой накрывает кисть Рана, обвивает пальцами, задавая нужный темп. Пересохшие губы младшего Хайтани жаждут поведать критически много всего, но силы воли хватает лишь на предоргазменную дрожь и новую порцию долгих, переполненных удовольствием стонов. Помогая брату бёдрами, Риндо продолжает заполнять комнату новой, неожиданно прорезавшейся интонацией — звонкой, пошлой, страстной, такой, которой прежде не знал и сам. Пребывая в экстазе, граничащем с беспамятством, гнёт свою шею в сторону, хватается ладонью за волосы брата, кусает за шею, лижется, ревностно оставляет на ней свой след — Ран в ответ одобряюще стонет сквозь зубы, упирается мокрым лбом в плечо, натужно сопит, ускоряет движения рукой, и младший неожиданно вздрагивает, сжимается, подаваясь назад — в глазах темнеет, по покрытой конденсатом плитке пляшут лиловые чёртики, воспроизводя в воспоминаниях капельки пота на висках у брата, которые Риндо разглядел в одну из тех ночей, когда они трахали каких-то очередных в роскошном отеле. Ран всегда смотрел только на него. Всегда. Оргазм охватывает крепкое тело мощной волной, пронзительной — младший Хайтани выкрикивает имя брата, тянется к губам, с досадой натыкается на чёртов пластырь и смеющиеся глаза брата, радужек в которых не видно из-за расширенных до отказа зрачков. Закусывает губу, хрустит пальцами на разъезжающихся по бортикам ногах, задерживает дыхание, прежде чем излиться ему в ладонь. Голова идёт юзом, Риндо жадно хватает ртом воздух, стонет снова, пошло трётся о член Рана, пульсирующий между ягодиц: — Хочешь? Вопросы младший действительно задаёт дурацкие, но Ран легко кивает ему и перемещает кисти на талию, властно вдавливая корпус брата в своё тело — при любом движении ярко чувствуются все его кости и сухие мышцы, напряжённые до невозможного. Он вполголоса охает, проезжается скользкой от предэякулята головкой между двух половинок и шепчет сбивчивое, оголодавшее: — Очень хочу. Они в спешке завершают водные процедуры, шипят и чертыхаются, поливая друг друга тёплой водой из душевой лейки — с нижней губы Рана отваливается пластырь при попытке Риндо аккуратно оттереть остатки помады. Злобы уже нет, как и отчаяния, как и битого хрусталя в замерзающих венах — живые, правдивые касания старшего брата лечат израненную за тринадцать лет стенаний и неприязни к самому себе душу. Поглаживания по скользким от геля для душа бёдрам распаляют, заставляют забыться, отдаться в ласковые руки, мягко касающиеся меж ягодиц — Риндо чувствует каждую подушечку, массирующую его вокруг, повисает на шее брата, скулит, прося не останавливаться. Неожиданный смазанный поцелуй с привкусом металла восполняет то, чего не хватило несколько минут назад — младшему Хайтани становится хорошо, он звонко смеётся, бережно гладит щёки брата — тот гладит его грудь, бодается лбом, подгоняет пойти в спальню. Смеяться друг над другом, подтрунивать, припоминая загоны, оказавшиеся совершенно бессмысленными, мириться и миловаться по пути из ванной, скользить по ламинату, прижиматься мокрыми телами, отдающими тепло в воздух, пропахший сигаретами Рана и любимым кофе Риндо — необузданно восхитительно, трепетно, отрадно. Нет стольких слов ни в одном словарном запасе, чтобы запечатлеть те эмоции, что бередят воскресшую душу младшего Хайтани, когда Ран с горящими азартом глазами роняет его на их мягкую постель и, наплевав на кровь из губы, глубоко и пылко целует, нависая сверху. Скользит языком по дёснам, щупает их, мурлычет, сминая бока от рёбер к тазу. Приникает своим, задевает член младшего влажной головкой, гортанно стонет, наращивая трение — дразнится. Риндо сбивчиво шепчет про то, как хочет, чтобы Ран показал ему всё, что умеет, и на это ещё будет достаточно времени, в отличие от терпения, которое в сердце и теле младшего Хайтани почти на исходе. Первое, что попадается под руку — чертов крем, но никто из братьев не готовился к тому, что очередная пьянка примет настолько внезапный оборот. Ран обильно поливает им пальцы, целует шею, шипя от боли, вбирает в себя мокрую кожу, вылизывает, стирая с неё собственную кровь — алые дорожки перекликаются с засосами и розоватыми следами зубов, и Риндо в голос стонет после каждого, зарываясь пальцами в сырые волосы брата, извивается на влажной от двух тел постели, сопит, кусает свои губы, мечется к родным и любимым, извиняется за синяк, за грубости, за оскорбления. Чувствует, как губы Рана смыкаются вокруг его соска, распаляюще терзают его языком, прикусывают, оттягивают — ноги сами разъезжаются в стороны, шуршат покрывалом, пока левая рука щупает линии парных тату то на груди, то на спине, спускается вниз по животу, обхватывает головку, распределяет по ней естественную смазку. Смазанные в искусственной, с дурацким запахом печенья, пальцы Рана не отстают — пробираются между услужливо приподнятых бёдер, распределяют по покрытой испариной впадинке, массируют около напряжённых от предвкушения и беспокойства мышц, слегка надавливают на них первой подушечкой. Риндо старается расслабиться, не слышит беспорядочных, развратных фраз, которые издают его внезапно охрипшие голосовые связки, хватает Рана за плечо, манит к своему рту поближе, лижется вязкой слюной, тянет её ниточки от губ к губам, собирает железные капли осторожно, но торопливо. Первая фаланга входит слишком легко — Риндо, хоть и реалист, но не может признаться в том, что делал это сам с собой, представляя на месте своих пальцев член брата — до крайностей не доходил, чтобы не спалиться однажды с игрушками. Старший смотрит с недоумением, ловит губами нервный смешок, облегчённо выдыхает, понимая, что к чему: — А ты тот ещё извращуга, малыш. Непривычное «малыш» немного режет слух, и отчего-то не хочется возникать и просить перестать повторять это странное прозвище — возможно, Ран давно хотел придумать что-нибудь ласковое и заботливое, но как ещё называть взрослого парня, которому дышит в спину скорое наступление тридцатилетия? — Мх… Потому что мой старший братик такой же, — игриво осаждает его Риндо сбивчивым шёпотом на ухо и едва уловимо щекочет губами взмокший от напряжения висок. — Такой же извращуга, который всегда думал обо мне. — Х-ха… У тебя так язык развязался, — не без удовольствия подмечает Ран, добавляя второй палец, и глухо взрыкивает, проталкивая его к указательному. Риндо стонет, упираясь стопами в матрас, насаживается — ощущать внутри своих тесных стенок пальцы Рана в тысячи раз приятнее, до треска меж клетей рёбер хорошо, восхитительно. Они постепенно расширяются под осторожным, но настойчивым напором, обхватывают пульсирующими мышцами, вздрагивают от прерывистых поцелуев Рана, отвлекающих от утомительного процесса, и изнывающему от удовольствия Риндо крайне не хочется оставлять брата без внимания — он ловко протискивает руку между их телами, дотягивается до истекающего смазкой члена, принимаясь ласкать его со всей страстью и отдачей, демонстрируя то, насколько он вожделел. Обхватывает головку, натягивает крайнюю плоть, сходя с ума от осознания того, как Ран по-особому бережно обходится с ним. Массирующие движения обводят младшего Хайтани внизу, подстраиваются под темп, который задают липкие от смазки пальцы, скользящие вдоль вздувшихся от напряжения вен. Член у Рана длинный, изящный, хоть и более тонкий, чем у Риндо — тот, дразняще стимулируя его, не без страха и волнения понимает, что вскоре он полностью окажется внутри, вдолбится в него до самой лобковой кости, растянет под себя. Отчасти это и вправду страшно — одни только фаланги заполняют его так, что кажется, будто дальше уже некуда, однако безымянный палец, который постепенно вбивается внутрь к двум предыдущим, задевает самую чувствительную точку — Ран немного сгибает его, проходится из стороны в сторону, давит, хищно наблюдая за тем, как Риндо скулит и подрагивает в ногах, машинально дёргаясь при каждом попадании по простате. Между его светлых ресниц поблёскивают хрустальные капли — ему скользко, приятно — от низа живота по всему телу волнами идут всплески дрожи, похожие на заряды тока, из-за которых сводит бёдра. Глаза мутнеют, мечутся расфокусированно, теряясь в отсветах настольной лампы и расплывающемуся среди бликов лицу Рана — младшему чудовищно хорошо и абсолютно не стыдно за то, что он весь раскрыт. Не стыдно, что он лежит обнаженный перед братом и истекает предэкулятом буквально через два часа после признания старшего Хайтани, потому что радость от обретения того, на что никогда и не рассчитывал — самое лучшее, что может произойти в жизни человека, рассыпавшегося на осколки чего-то хрупкого и крайне ненадёжного в своих стремлениях. Риндо ведь и впрямь готов был уехать и сбежать от своих чувств. — А-ах… Ран, Ран, достаточно, — он шумно сглатывает слюну, булькает охрипшей глоткой и отнимает руку от горячего, до невозможности твёрдого члена, чтобы просяще обнять узкую спину и заранее приготовиться к тому, что будет дальше — частое сердцебиение брата, которое осязается даже между лопаток, успокаивает его. Возможно, стоило бы волноваться о кое-чём другом, но Ран постоянно таскал Риндо по частным клиникам и пинками гнал сдавать анализы просто потому что «эти твои шлюхи черт его знает откуда». Теперь, после признания, младший Хайтани осознал первопричину — старший всё-таки рассчитывал. — …Знаешь, я всегда мечтал опробовать твою растяжку, — прильнув приоткрытым ртом к крепкой, сырой после душа шее, жарко выдыхает старший Хайтани. Прокручивает пальцы внутри Риндо в последний раз, разводит их, аккуратно давит на стенки: — Расслабься ещё немного, я скоро буду внутри. Между бёдер резко пустеет — младший неосознанно стонет в знак несогласия, цепляется ноготками за короткостриженный затылок, сжимая мокрые волосы у корней, подаётся навстречу, приподнимаясь на локте, и нежно целует брата в уголок губ: — Я очень хочу тебя, давай быстрее. — Риндо… Блять, где ты этому научился? Руки возбуждённого донельзя Рана тут же впиваются в рельефные ляжки, подхватывают с обратной стороны, рывком притягивая к себе — упругие ягодицы отрываются от постели, подвисают в воздухе, и старший с удовольствием наблюдает за тем, как между массивных ног, которые он почти с садистским наслаждением — младшему ведь совсем не больно, для него шпагат — ерунда, — разводит шире и шире, почти на сто восемьдесят градусов. Сухожилия красиво натягиваются, твердеют под пальцами, узор татуировки на правой ноге почти не виден из-за позы, но Ран его щупает, оглаживает любовно, и очарованно пялится на то, как удобно ложится его член в ложбинку между двумя округлыми половинками — не сдержавшись, старший проезжается им вдоль и утробно стонет. — Х-ха… Надо же, а ты всё такой же гибкий, — блуждая блестящим от восхищения взглядом по распластанному под ним телу, эротично облизывает верхнюю губу Ран. Мнёт пальцами мышцы на внутренней стороне бёдер, шипит, легонько похлопывая по ним: — Ты не устанешь от такой позы? Дерзкий оскал меж опухших от поцелуев губ младшего говорит сам за себя. Сдвинув кисти ближе к заднице, Ран аккуратно, но по-хозяйски тянет усыпанную мурашками кожу в разные стороны, прижимается вплотную, слабо нажимает возбуждённой плотью, бесстыдно истёкшей смазкой, в качестве первой попытки. Риндо выдыхает, причмокивает в ожидании, и расслабляется настолько, насколько это возможно в той ситуации, когда тело сгорает от напряжения. Накрывает ладонью пальцы брата, кивает, показывая, что готов. Он никогда бы прежде не подумал, что чувствовать, как внутри становится тесно из-за плавных, медленных толчков и скользящей вдоль растянутых мышц головки, будет так хорошо — сердце, что за эту ночь уже сто раз успело разбиться и собраться заново, колотится так, словно сейчас выпрыгнет из клети рёбер и улетит куда-то в небо или черт его знает вообще куда. Риндо громко стонет, широко открыв рот, хватается рукой за спину брата, впивается ногтями до крови, смотрит на бесстрастное лицо, где только хитрые лавандовые глаза обласкивают его нежным, невыносимо нежным взглядом — Ран никогда прежде не смотрел так на своих партнёров. Внутри младшего Хайтани просыпается дерзкий, ревнивый собственник — он думает о том, что никогда не позволит другим прикоснуться к Рану после этой ночи, и даже переломает им пальцы, если будет нужно. Да какой там пальцы? Риндо не прочь применить к ним огнестрел, точно как в его фантазиях про клишированные сцены из сериалов про мафию. Ещё Риндо, посасывая влажную, дурманяще мягкую кожу на шее, думает о том, что пометит всего Рана своими укусами и царапинами, чтобы бы никто даже не думал позариться на то, что теперь полностью принадлежит ему. Старший Хайтани, очевидно, думает о том же — впивается руками в податливо раздвинутые бёдра до синяков, ускоряет темп, вгоняя свой член глубже и глубже, рычит, оставляет следы между ключицами, ведёт дорожку из поцелуев выше, ставит засос на татуировке Бонтен, сдабривает своей кровью, которая уже практически перестала литься из рассечённой губы. — А-ах… Ран, пожалуйста, быстрее, — вцепившись рукой в его задницу, лихорадочно просит Риндо, мнёт, щекотно оглаживает, щупая ямочки на пояснице, ведёт вдоль позвонков, растирая капельки пота своей широкой ладонью. Бёдра старшего Хайтани совершают плавные, волнообразные движения, он немного ускоряется, то входит до основания, вдавливает себя до упора, жалея, что не может пробиться дальше, то выходит почти полностью и снова расширяет своей пульсирующей плотью тонкие, чувствительные стенки — Риндо почти как хрусталь, он легко ломается и крошится, когда дело касается брата. Он подмахивает бёдрами, помогая, как может, сжимается внизу и стонет в голос, хнычет, выпаливая обрывки фраз про то, как ему нравится чувствовать Рана внутри себя, целуется жарко, страстно, ненасытно. Старший Хайтани обнимает раскрасневшееся личико ладонями, убирает капельки влаги с висков, сдвигает чёлку, любуясь таким развратным Риндо, и его чертовски пьяный взгляд из-под полуприкрытых век нельзя осудить — слишком долго чувствовал себя безнадёжным, чтобы быстро вернуться в колею и стать таким же спокойным, как прежде. Да и надо ли? — А-ах… Ну почему ты отрезал свои косы? — расслабленно откинувшись на постель, выпаливает младший Хайтани. Вытирает сперму со своего живота, растирает мутные капли меж пальцев, и призывно расставляет руки — даже забинтованную, — чтобы поймать прохладную спину Рана, нависающего сверху. — Я так по ним скучаю, ты не представляешь, — шепчет он, ловя пальцами воздух вместо длинных, роскошных локонов, которые обожал едва ли не больше, чем дышать воздухом. В радужках старшего Хайтани, горящих тысячами молний среди зарницы, мелькает что-то мрачное и тяжёлое, как грозовые тучи, способные залить весь Токио слезами. Мелькает на долю секунды, и тут же, при слабом, вялом толчке внутрь Риндо, исчезает: — …Потом расскажу. О, Рану ещё многое предстоит рассказать. У братьев Хайтани ведь много общего. Битый в труху хрусталь между тонких рёбер и тринадцать лет вынужденного молчания, например.