Love is...

      В комнату едва пробивается серебристый лунный свет, пытаясь просочиться через едва просвечивающие шторы. Свет выключен, батареи тоже. От того в комнате стоял пугающий холод и такая же тишина. Кириллу стало вдруг так страшно… Страшно и холодно. На столько, что всё тело покрывалось мурашками, и даже сами мурашки покрылись мурашками. Тело трясёт как в припадке, словно сейчас оно упадёт на ледяной пол или колючий коврик с коротким и жёстким ворсом, и через пару мгновений умрёт. Вместе со всеми этим комната давила одиночеством, сдавливала черепную коробку в смертоносных тисках, игралась с внутренними органами, сжимая каждый как игрушку, ожидая когда каждый из них издаст характерный писк.       А на контрасте с комнатой под кожей змеями расползался жар. Словно с туши парня сняли скальп, залили плоть лавой доставленной прямиком из пучин ада, и зашили обратно. Горло болело, саднило, нос отказывался пропускать в организм воздух, издавая лишь мокрое хлюпанье при попытке вздохнуть. Помимо одиночества и страха, голову сдавила адская физическая боль, вызванная не иллюзиями, а болезнью, которая настигла парня внезапно, словно хищник: набросился, придавил к земле мощными лапами и сдавил шею в челюстях. Поэтому и оставалось валаться в мокрой от пота кровати и дрожать как цуцик, свернувшись клубочком.       И хотелось только одного — утонуть в родных объятиях. Согреться о густой мех, как можно сильнее зарыться носом горячую песочного цвета шерсть, стать крошечным-крошечным, что бы уместиться в добрых и тёплых копытах.       Кажется, бог услышал его немые молитвы.       Дверь скрипнула и в комнату, словно в темницу, ввалился спасительный тёплый свет. Веки были невероятно тяжелыми, поэтому Кирилл с трудом смог поднять замыленый взгляд на фигуру, что стояла в проёме. Он поблагодарил небеса, ибо ему тогда показалось, что Отче послал ему ангела. Пушистого, тёплого, родного, парнокопытного ангела. Крыльев не было, зато был нимб. Вернее это была просто лампа, которая горела позади него. Просто ракурс с кровати был слишком удачным.       В синих глазах спасителя Кирилла мелькнуло разочарование, обеспокоенность и большая кипа любви. Мохнатое ушко дернулось, мужчина подошёл к страдальцу и молча взял его морду в лапы — Снова под дождём в без зонта гулял? — подал он голос смотря в голубые глаза напротив       Кирилл ничего не говорил. Он молча отрицал, виновато уводя взгляд в сторону, чувствуя себя провинившимся школьником. Плюшевая морда коснулась лба мученика, а после обречённо вздохнула — Как обычно… Нет, ну что мне с тобой делать?.. — спросил Лама, не ожидая получить ответа, но всё равно словно ждал его       «Понять и простить» — обычно отвечал Туриченко невинно улыбаясь, но сейчас даже на это не было сил. Да и не нужно было. Юсиф прочёл всё по глазам. — Какой же ты дурачок… — вздохнул мужчина и отпустил рогатую мордашку, мягко опустив её на подушку       Юсиф стал хозяйничать в комнате парня. Даже его, с такой-то шубой, передёрнуло от холода, стоящего в помещении. Нет, ну каким нужно быть придурком, что бы в больном состоянии, с выключенными батареями, с осенью на улице лежать в комнате с открытыми окнами? Кирилл просто слепо надеялся, что ему станет не так жарко, но болезнь видимо приглушила работу мозга и оборвала связи со здравым смыслом, потому что стало только хуже.       Юсиф привык к такому относитсю Кирилла к себе, поэтому по первому же сообщению Кирюши «я заболел», стал заранее готовиться к тому, что ему придётся в любой момент сорваться, стать Айболитом и спешить на помощь больному дурику. Любимому больному дурику. Так как Эйвазов готовился к такому очередному сюрпризу от Носорога, с собой у него уже были всё нужные лекарства, связку мандаринов и для поднятия настроения больного — несколько спелых авакадо. Ну и главное лекарство у него конечно же было с собой — объятия. Самый лучший препарат. Он помогал всегда и везде, и был прописан Кириллу пожизненно. К слову прописал их себе сам Кирилл. Юсиф против не был.       Но перед тем как получить самое желанное лекарство, придётся принять всё остальное и пройти всё процедуры. Да и просто ждать, пока Юсиф вновь восстановит комнате пригодность для жизни. Окна закрыть, притащить в комнату обогреватель, найти самые большие и тёплые плед и одеяло, откопать баночку спирта, полотенце и налить в кружку воды, что бы запить таблетки.       И всё это время Туриченко, забившись под одеяло, следил за шустрой фигурой Ламы, который занимается лечением парня далеко не в первый раз. Все действия были отточены до автоматизма, поэтому за ним наблюдать было ещё приятнее. При чем сам Эйвазов болел редко и никогда не говорил об этом Кириллу, поэтому отплатить тем же, поухаживав за больным Юсифом, ему не удавалось. Что было немного обидно, ибо он хотел, скажем так, вернуть должок, но Лама лишь отшучивался, что у него еще будет шанс отплатить ему, а сам не ждал и не хотел, что бы ему возвращали этот «долг», ведь по его мнению Кирюша ему ничего не должен.       В конце концов пушистик закончил с «подготовкой», и теперь наступал самый неприятный процесс. Градусник выдал 39,6 градусов, поэтому процедуры со спиртом ему было не избежать. Юсиф обливал в спирте маленькое полотенце, промакивал им спину Кирилла а после начинал размахивать большим полотенцем, вызывая новый прилив холода. Неприятно, учитывая то, что до этого он лежал в ужасном дубаке, но это сбивало температуру и действительно помогало. Потом то же самое он проделывал и с передом. Туриченко морщился, по-детски капризничал, мотая головой, на что Юсиф лишь понимающе склонял голову на бок, качая головой в ответ, типо: «Надо, Федя, надо». И Кирилл не спорил.       Данная процедура не длилась долго, но растянулась она словно на целую вечность. И какое же было счастье у Носорога, когда его наконец укутали в плед и одеяло, избавив от холодной муки. Горькие, противные таблетки уже не казались такими мерзкими. После спирта ничего не казалось хуже. Он словно перестал чувствовать их гадкий вкус. Но это даже было к лучшему.       Дальше последовало лишь скучное лежание. Юсиф не мог завершить сегодняшний курс лечения обнимашками, ибо пока что Кирилл был мокрым и пах спиртом. Туриченко оставалось лишь нетерпеливо ждать, когда же наступит этот последний этап, но получал пока что лишь нежные поглаживания по спине и по голове. Он чувствовал себя маленьким ребёнком, ибо хотел заплакать, что бы взрослый дал ему то, что он хочет поскорее, но осознавал, что Юсиф его не обнимет, пока спирт не просохнет. Так что нужно лишь ждать.       И ожидания того стоило. Как только он почувствовал, что он теперь полностью сухой, он быстро скинул с себя половину одеяла и пледа, отодвигаясь к стене и освобождая место для его доктора, нетерпеливо хлопая по свободному месту. Эйвазову оставалось только тихо усмехнуться, снять с себя ненужную одежду и залесть под одеяло к бедному больному. Этот «бедняжка», едва почувствовав кожей мягкую шерсть, обхватил тело Ламы всеми конечностями и прижался щекой к пушистой груди парнокопытного. Он только этого и ждал. Только в этом действительно нуждался. Нуждался в том, что бы слушать сердцебиение сердечного друга, тереться щекой о желанную ламовскую шубку и таять от ласковых поглаживаний, которые продолжились даже когда Кирилл уже получил желаемое. — Тебе лучше? — поинтересовался Лама, кладя мордочку на макушку больного, так же трясь о него, словно кот — Гораздо… — послышся хриплый и тихий ответ, но всяко лучше того молчания, что Туриченко хранил до этого момента — Мне иногда кажется, что ты специально заболеваешь, что бы я пришёл, — тихо смеётся Юсиф, перекладывая копыто на макушку Носорожки, поглаживая его теперь по голове       На это Туриченко лишь посмеялся в ответ, ничего больше не говоря. Болезнь постепенно отступала и он чувствовал себя уже гораздо лучше. Осталось лишь закрыть глаза и, топя ладони в волосах и шерсти Юсифа, медленно заснуть. Эйвазов был каким то волшебником, ибо, после его появления, всё одиночество и весь страх, которые грызли его ещё полчаса назад, испарились, словно их и не было. Даже дрожь во всём теле, что мучила несчастного Носорога, пропала без следа. По телу растекалась приятная усталость и каждая мышца через какое-то время полностью расслабилась, даруя Кириллу долгожданное облегчение. Ему наконец удалось уснуть, ещё и в самых приятных в этом мире объятиях.       Погружаясь в мир Морфея, последняя мысль Кирилла была о том, что Юсиф был частично прав, когда предположил, что парень специально так часто заболевает, что бы каждый раз приманивать к себе своего Ламу. Часы страданий в ледяной комнате, будучи больным до мелкой тряски, стоили того, что бы вновь оказаться в таких необходимом Носорогу кольце любимых и любящих рук.