Все розы попадают в ад

Боль. Боль — это первое, что чувствует Кёджуро, когда открывает глаза. Точнее, свой единственный глаз, который, к счастью, всё ещё видит — мутно, слабо, отчаянно пытаясь ухватиться за тонкую линию падающего из окна света, но это уже хоть что-то. Всё что угодно лучше, чем оказаться в кромешной темноте. В случае Ренгоку — это темнота была бы вечной. Ужасной и душащей. Боль в теле засела сильная, распространяющаяся по всем мышцам и сухожилиям яркими всполохами огня, медленно, но верно сжигая всё на своём пути. Терпеть это невероятно сложно, но Кёджуро справляется. Он собирается с силами и пытается оглядеться. Получается неважно — он не знает, насколько плачевно выглядит его левая глазница, но, судя по непросветной тьме с этой стороны его лица, там, наверное, всё очень плохо. На ресницах правого глаза застыла запёкшаяся кровь, делая веко неподъемно тяжёлым. От этого видимость снижается ещё в несколько раз. Но Кёджуро всё равно смог рассмотреть очертания стен и жалкое количество мебели — какой-то дряхлый стол со стулом стоят сбоку у маленького окна — и понять, что находится он в каком-то холодном сарае или, может, полуразрушенном, давно покинутом людьми доме. Ренгоку осознаёт, что сидит на полу, стена подпирает ему спину, и это хорошо, ведь иначе он давно бы упал на бок. Нижней частью тела Кёджуро чувствует ледяной холод, безжалостно распространяющийся по каждой клеточке его организма, медленно сжирая нервные окончания. Кёджуро начинает немного потряхивать. Ренгоку неглупый — он понимает, что это не обычный холод. Не тот, который оседает снежинками на лицо, морозя кожу. Порой такие ощущения даже приятны. Этот же холод красноречиво говорит, что вместе с теплом из него медленно, но неизбежно утекает жизнь. Но сейчас это неважно. Убивающий холод — последнее, что волнует Кёджуро в данный момент. Томящаяся внутри боль вытесняет все мысли. Особенно та боль, которая находится на уровне переломанных рёбер. Ренгоку хочет, но просто физически не может заставить себя туда посмотреть, потому что сил вообще нет. Его позвоночник словно превратился в твёрдый металлический прут и голова, насаженная на него, абсолютно не двигается. Мышцы словно застыли. Дышать трудно. Ренгоку всеми силами цепляется за остатки сознания, не давая себе снова уйти в небытие — это может стать последним, что он сделает в этой жизни — и, не обращая внимания на боль, которая распирает грудную клетку, хватает воздух маленькими глотками. Это должно хоть немного восстановить энергию и заставить свою кровь хотя бы временно остановиться. Помогает слабо, но Кёджуро не из тех людей, которые просто сдаются. Он всё ещё жив, а, значит, есть шанс подняться, есть шанс вернуться домой. К младшему брату, к своим друзьям, к своей прежней жизни. Ренгоку морщится и, чего бы это ни стоило, пытается подняться с пола, но сил не хватило даже на то, чтобы встать на колени. Дикая боль безжалостно пронзает каждую клеточку, напоминая демона, который вцепился в его тело и как паразит высасывает последние соки. Кёджуро истошно кашляет, захлёбывается кровью и загустевшей слюной, но заставляет себя сплюнуть, чтобы не подавиться. Кёджуро чуть ли не задыхается от нестерпимой боли, пронзившей все его нервные окончания — каждое до единого. Кровь стекает вязкой субстанцией по подбородку и приземляется на его порванную форму истребителей демонов, которой, на самом деле, он очень дорожил. Но от этих капель ничего не меняется — чёрная ткань и так уже испорчена и пропитана насквозь отвратительно пахнущей металлом жидкостью. Кёджуро с некой обречённостью понимает, что подняться точно не сможет. Новая попытка встать может стать последней. Осознавать это тяжело. Лёгкое ощущение беспомощности уже сейчас начинает давить на плечи. «Как я здесь оказался?» — мелькает слабая мысль в голове, — «почему я вообще жив?» Кёджуро не понимает, почему он не на поле битвы. Почему он не лежит на промозглой земле, смотря на голубое небо и лица товарищей, ожидая неминуемого прихода смерти — ожидая не потому, что Кёджуро так хочется умереть, нет, просто он изначально знал, на какой риск идёт, вступая в бой с демонами. Никогда не угадаешь, какая из многочисленных битв окажется последней. Но вот он здесь — в старом, промозглом доме, с тёмной крышей над головой. Кёджуро так хотелось увидеть небо напоследок. Нежный рассвет и слепящее, но такое тёплое солнце, которое аккуратно прикоснулось бы своими лучами к его лицу. Не обжигая, а даря умиротворение. Или, может, увидеть сияющие яркие звёзды на темно-синем полотне. Кёджуро так хотелось бы. «Вспоминай, как ты здесь оказался», — говорит собственное подсознание, не разрешая сильно отвлекаться. Сил и так мало, нет смысла тратить их на глупые мечты. Но думать оказывается ничем не легче, чем дышать. Такое чувство, будто вместе с глазом Ренгоку лишился ещё и воспоминаний. Возможно, это временная потеря памяти от сотрясения мозга, которое сегодня за эти пару часов Ренгоку получил неизмеримое количество раз. «Думай», — шепчет разум, — «давай». Ренгоку заставляет себя сделать необходимый, но болезненный вдох, разгоняя по организму кислород. В такой тяжёлой, ватной голове начинают мелькать яркие картинки, абстрактные, тошнотворные, отнимающие последние силы. Это будто не мысли, а настоящие камни, которые нещадно давят на его разум — это больно вспоминать, но Ренгоку себя не жалеет. Всё началось с бесконечного поезда. Демон, который захватил его и пожирал пассажиров — низшая луна. Мысли путаются, но Кёджуро заставляет себя думать и это приводит к долгожданному результату. Он вспоминает, что они победили. Вместе с тремя храбрыми мальчиками они спасли всех. Так кто же?.. Почему?.. «Аказа», — резко всплывает имя в голове. И от него в душе Кёджуро мелькнула дикая ярость. Откуда взялись силы на это, Ренгоку не знает, но догадывается, что они появились только благодаря ненависти. Третья высшая луна. Розововолосый демон, который появился на месте их битвы так внезапно. Так неожиданно, когда они уже практически праздновали победу над низшей луной. Демон церемониться не стал, как только увидел их, сразу же напал на лежащего на земле Танджиро, что пытался с помощью дыхания остановить кровотечение. Ренгоку остановил его атаку, разрезая катаной руку демона надвое. Тот быстро отскочил назад, но мерзкая ухмылка, которая была на его лице с самого его появления здесь, никуда не делась. Разрубленная в мясо конечность чертовски быстро регенерировала. Буквально за несколько секунд. — Мм, славная у тебя катана, — со странным удовлетворением произнёс демон. Как будто он был рад, что его смогли остановить. Он вызывающе высунул длинный язык и слизал собственную кровь с запястья. Ренгоку сразу же почувствовал ужасающую ауру демона — от него исходило сильное давление и жажда крови. Демон буквально излучал самодовольное превосходство. Кёджуро ощутил, как в районе солнечного сплетения мерзко похолодело — непроизвольно появилось животное чувство страха — но внешне никаких признаков своего ужаса он не подал. Сильнее страха была только ненависть, которая пылала внутри, вытесняя все остальные эмоции — действие Аказы вызвало у Ренгоку жгучее отвращение к нему. И абсолютное непонимание. Возможно, даже заранее зная ответ, Ренгоку всё равно решил спросить: — Почему ты нападаешь на раненого? Ответь мне. — Подумал, что он помешает нашей беседе, вот и всё, — нагло ответил демон. Ухмылка не покидала его лица. — И о чём же мы можем беседовать? Я тебя впервые вижу, а уже терпеть не могу всеми фибрами. — Ой как, — зубастая насмешка, — а я вот не выношу слабых людей, аж блевать тянет при виде слабаков. — Значит, мы с тобой разные и расходимся в самых важных вопросах, — твёрдо отвечает Ренгоку, держа катану наготове, — и этот мальчик отнюдь не слабый. Если бы Ренгоку повернулся, он бы увидел благодарную полуулыбку на измученном лице Танджиро. Демон язвительно хмыкнул, и, проигнорировав последнюю часть речи Кёджуро, сказал: — У меня есть чудесная идея, предлагаю тебе тоже стать демоном, — Аказа говорил так уверенно, как будто практически не сомневался в том, что Кёджуро согласится. — Не хочу, — с неприязнью говорит Ренгоку, но демон как ни в чём не бывало продолжает: — Я прекрасно вижу, насколько ты силён. Ты ведь хашира, да? Твоя аура точнА донельзя. Ты близок к совершенству, — в голосе демона звучало тёмное удовлетворение и непонятное восхищение. — Я пламенный столп, Кёджуро Ренгоку. — А меня Аказой звать, — ответил демон так, как будто разговор между ними был дружеским. Ренгоку нахмурился в ещё большей неприязни, сразу понимая, что на этом бессмысленный диалог будет закончен. Не то чтобы ему вообще хотелось хоть о чём-то говорить с демоном. Когда Кёджуро начал нападать, он отбросил все мысли в стороны, кроме двух: убить Аказу и спасти каждого пассажира с бесконечного поезда. Никому не дать умереть. — Кёджуро, ты так силён, ты должен быть демоном, — протянул Аказа, с безумным восхищением наблюдая за быстрыми движениями хашира. За его сосредоточеным лицом (Аказа, благодаря тому, что охотник приблизился к нему, успел отметить его тонкие, изящные черты и решил, что человек, который не только силен, но и настолько красив, точно обязан стать демоном), за его ловкими руками, которые с невероятной точностью управляли катаной, нанося ему режущие раны, которые, впрочем, особого вреда не приносили; за его силой воли, которую не ломала даже аура Аказы. Аказа снова сделал это нелепое предложение, звук которого раздражал Ренгоку с каждой секундой всё больше. Несмотря на травмы, постоянно отрубающиеся конечности, демон всё трепал и трепал своим языком, как ни в чём не бывало. Будто ему вообще всё равно. С другой стороны, неудивительно — скорость его регенерации была поразительна. Его мощь была поразительна. И чем дольше продолжалась битва, тем больше Ренгоку ощущал накатывающий, раздражающий страх. Кёджуро ему не поддавался, боролся, как мог, но это всё равно не спасло от тёмных эмоций, которые пробирались в его тело, дико вцепляясь, словно острыми когтями в мышцы. Ренгоку знает, что такое страх. Он с детства почувствовал его горький, ужасный вкус — боязнь потерять мать была самой большой, постоянно растущей раной на его маленьком сердце. Его мать медленно, но верно умирала. Болезнь безжалостно высасывала из неё все соки. Кёджуро молился каждый день, чтобы она выздоровела, успокаивал младшего брата, обещая, что всё будет хорошо — жаль, конечно, ложно — и всё же кошмары имеют отвратительное свойство становиться явью. И в итоге, их мама, в которой они невероятно нуждались, так рано покинула этот мир. Следующий страх был за младшего брата, который мог в любой момент подвергнуться опасности. Как Кёджуро уже выяснил — жизнь жестока, и близкие люди могут умереть, как бы сильно ты ни пытался это предотвратить. И также страх за отца, который после смерти жены терял себя в алкоголе и горе. Но сейчас Ренгоку испытывает другой страх — он скорее физический, животный, инстинктивный. Он не связан с душевными ранами. Он связан с силой третьей высшей луны. Аура Аказы подавляюще мощна. Кёджуро умеет себя контролировать, не поддаваться эмоциям, поэтому он не позволяет себе отступить — борется изо всех сил, рубит тело демона на части, но только тот мгновенно их отращивает и не затыкается ни на одну чёртову секунду. У него даже одышки нет. — Такие талантливые, но вынуждены чахнуть в слабом человеческом теле, — рычит Аказа, с каждым словом становясь всё агрессивнее, — смотреть больно, нестерпимо! Ренгоку молчит, сжимая побелевшими пальцами катану, со знанием дела парируя удары демона. Сколько проходит времени, Кёджуро не знает, но это и не важно — главное, демон не пытается напасть на кого-то другого, обращая всё внимание лишь на него одного. На самом деле, Ренгоку чувствует какое-то странное влечение, исходящее от Аказы по отношению к нему самому. Аказе как будто сейчас больше никто не нужен. Ренгоку никогда не ощущал такого от человека. И, тем более, от демона. Это что-то тёмное, грязное и пугающее. Осязает мерзкой, зловещей пеленой на коже, хоть и невидимо, но всё равно пачкая её. По спине бегут скользкие мурашки и где-то на подкорке мозга засело тревожное ожидание чего-то очень плохого. Чего-то, что гораздо хуже смерти. Чего-то ужасного, что Аказа точно может совершить. Ренгоку страшно, но зациклиться на этой мысли дольше, чем на пару секунд, не даёт резкая, сильная боль. Аказа бьёт ему кулаком по лицу и попадает в левый глаз, нанося критический урон — с этой стороны лица все погружается в темноту. Кровь тёплым потоком заливает лицо Ренгоку, но он стоически терпит и даже не сбавляет темп, продолжая резать демона своим клинком. Аказа доволен этим. Аказа, в восхищении силой духа хашира, с придыханием говорит: — Стань демоном, Кёджуро, и тогда мы сможем драться вечно, оттачивая мастерство. Ты на это вполне способен. — Ни за что! — рычит сквозь плотно сжатые зубы Ренгоку, потому что попросту не может промолчать; он обязан сказать Аказе, что он никогда не станет таким, как он, — я тебя терпеть не могу и демоном я никогда не стану. Аказа хмыкает и продолжает. Тон с игривого и наглого постепенно становится злым и отдалённо, совсем на толику, как будто бы беспокоющимся — Аказу одновременно бесит категоричный отказ Ренгоку и одновременно демон, кажется, переживает за его жизнь. Смешно. — Ты реально не понимаешь?! Такое сопротивление приведёт тебя к неминуемой гибели! Что ты творишь?! Включи голову! — кричит Аказа, но, в противоречие своим словам, со всей силы бьёт Ренгоку кулаком в грудную клетку, абсолютно не сдерживаясь. Кёджуро не просто чувствует, он слышит, с каким оглушительным хрустом ломаются его рёбра. Боль диким импульсом разносится по всему телу. Ноги практически подгибаются, хочется свернуться калачиком, давая телу маленькую передышку, но Ренгоку не позволяет себе поблажек. Даже плюясь тёплой кровью, он снова рвётся вперёд и вновь отрубает демону руки. Аказе, кажется, лишь смешно от его не приносящих успеха «жалких» попыток. Если бы Ренгоку мог бы, он бы усмехнулся от глупости и ироничности ситуации — демон безжалостно избивает его, но просит не нарываться на смерть. Это действительно забавно. Ренгоку отражает выпад Аказы. Танджиро позади них пытается встать на ноги, хрипит от боли, но всё равно практически поднимается, надеясь рвануть на помощь Ренгоку. Кёджуро замечает это и сразу же переключает внимание на мальчишку. — Не двигайся! — изо всех сил кричит он. — Это приказ! Если рана откроется, ты труп. Аказа недовольно и злобно скалится и бьёт снова в то же место, угрожающе шипя. — Прекращай печься о слабаках. Покажи свою мощь. Думай только обо мне! И Ренгоку даёт демону то, чего он так хочет — смотрит только на него, и это даёт возможность плану в голове Кёджуро сформироваться. Кёджуро отбивает очередной удар Аказы и, игнорируя ужасную боль во всем теле, начинает отходить назад, двигаясь в сторону леса. К счастью, Танджиро его послушал и остался лежать на земле. Одной проблемой меньше. Кёджуро надеялся увести демона подальше от людей и задержать его настолько, чтобы всем хватило времени уйти как можно дальше от разрушенного поезда. Аказа, скорее всего, понимает его намерения, но ничего против не имеет — он как будто только рад следовать за Ренгоку. Кёджуро резко двинулся вперёд, скрываясь в больших деревьях. Ему даже удаётся пробежать часть леса. Аказа без труда догоняет его и сразу же нападает. Кеджуро пытается отбиться, но получает лишь очередной удар в солнечное сплетение, и его откидывает к толстому стволу дерева. Твёрдая кора рвет одежду и царапает кожу. Сражаться в лесистой местности, где кроны деревьев загораживают восходящее солнце, где мало пространства для манеров, очень сложно, Кёджуро знал это, но ему пришлось пойти на этот отчаянный шаг — по крайней мере, пассажиры поезда будут в относительной безопасности. Среди деревьев, несмотря на наступающий рассвет, чертовски темно. Своим единственным глазом Кёджуро очень плохо видит в этих сумерках. На самом деле, перед взором давно стоит мутная, красная пелена, а в лёгких вместо кислорода томится металлический аромат крови. Человеческое тело Ренгоку вымоталось, в то время как сам Аказа только вошёл во вкус. Ренгоку скалится и крепко держа клинок, бросается на демона. Он не может проиграть без боя. — Зачем ты это делаешь?! — рычит Аказа, с явной злостью ударяя хашира по лицу. Демон действительно не понимает очевидных вещей. Голова Ренгоку откидывается назад, он практически падает на землю, но даже в таком плачевном состоянии ему удаётся устоять на ногах. Аказа, хоть и злится, но не может не восхищаться им. — Я исполняю возложенный на меня долг, — звучит слишком твёрдо для человека, который получил столько ран. И они не исцеляются. Демон лишь скалится, обнажая острые клыки. Чем больше он сражается с Кёджуро, тем сильнее ему это нравится. Что-то есть в этом человеке такое цепляющее. Начиная его яркой, притягательной внешностью и заканчивая его несломимым духом. Им хочется обладать. Его хочется сделать равным себе, при этом одновременно полностью подчиняя своей воле. Сломать Кёджуро-человека — интересно. Сломать Кёджуро-демона — звучит ещё заманчивее, хоть и сложнее. А Аказа никогда не выбирал простых путей. — Как же жаль тебя убивать! — говорит Аказа с искренней горечью, с такими неподдельными эмоциями, — твоё тело ещё не достигло совершенства. «Заткнись», — хочет сказать Кёджуро, но молчит. Слова сейчас излишни. Надо вложить все силы в бой, а не в бессмысленные разговоры, которые ни к чему не приведут. Демон ведь всё равно не замолчит. Аказа, не обремёненный кончающейся выносливостью и энергией, продолжает говорить: — У тебя просто безупречная аура, — голос Аказы такой приторный, а по его телу струятся мурашки от того, насколько ему сейчас хорошо. Кёджуро великолепен. Сражаться с ним одно удовольствие. Это наслаждение должно длиться вечно. До скончания времен. — Такой мощный дух, которому не мешают даже раны, огромная сила воли и абсолютно неуязвимая стойкость. Я поражён! — кричит Аказа в исступлении, — тебе правда суждено быть среди нас, Кёджуро! — с каждым словом лицо демона становится всё безумнее. Аказа сумасшедше улыбается. — Знаешь, мне ведь не нужно твоё согласие, Кёджуро, я насильно обращу тебя в демона! Ренгоку содрогается в ужасе от одной мысли об этом. Хуже всего для хашира — стать демоном. Унизительно. Кёджуро предпочтет смерть. Ренгоку, конечно, не хочет умирать, но, если нужно, если это спасёт его от участи стать демоном, он согласен. А если его смерть предотвратит чужую гибель, то тогда Кёджуро с радостью отдаст свою жизнь. Тем более, в данной ситуации — смерть лучший исход для него самого. Аказа чувствует эти исходящие от Кеджуро нотки жертвенности. И они очень раздражают. И больше раздражает его отказ. Молчаливый. Кёджуро смеет его игнорировать. Думает, что у него есть право не отвечать. Аказе действительно надоедает играться. Уже скоро рассвет. И раз он решил не убивать Кёджуро — по крайней мере, сейчас — то нужно поторопиться. Умереть на солнце такая нелепая и жалкая гибель. Аказа скалится и, не церемонясь, хватает ладонью чужой меч прямо за лезвие, не беспокоясь, что оно разрезает его плоть. Ренгоку рычит от злости, пытается достать до шеи демона или хотя бы вырвать клинок из его тела, но все его попытки остаются безуспешными — катана застряла в кости демона, чего тот и добивался. Аказа хватает клинок второй ладонью и, режа свою плоть, обхватывает лезвие пальцами. С некоторым, но всё же трудом, Аказа вырывает клинок из рук Кеджуро, и ногой отталкивает хашира от себя. Не обращая внимание на боль, Аказа вырывает клинок из своего тела и яростно отбрасывает его в сторону. Катана, пропитанная кровью, отлетает на несколько метров и падает на землю. На самом деле, Аказа начинает ещё больше восхищаться духом Кёджуро — столько ран, но сила всё ещё сохранилась в его изувеченном теле. Кёджуро злобно щурится — бросаться за клинком не вариант. Так он сразу же откроет спину и станет полностью уязвимым. Да и в таких сумерках, почти ничего не видя, Кёджуро всё равно его не найдёт. Но если демон думает, что отсутствие катаны его остановит, то он ошибается. Кёджуро кидается на Аказу с голыми руками. Аказа издевательски смеётся и бьёт в ответ — Ренгоку даже уворачивается от нескольких его атак, но всё же человеческое тело слабо. Кёджуро серьёзно ранен, его раны кровоточат и ужасно болят, и они совершенно не заживают — у него есть предел. Аказа вновь ударяет кулаком по грудной клетке Кёджуро, в этот раз окончательно перемалывая рёбра хашира в пыль. Ренгоку жутко хрипит, падая на колени тяжким грузом и выплевывает столько крови, что Аказа начинает беспокоиться, что сейчас Кёджуро умрёт. С одной стороны это было бы прискорбно, с другой — значит, оказался недостаточно силён, а Аказе не нужны слабые игрушки. Аказа даже позволяет себе отвлечься, думая, что Кёджуро достиг своего предела, но он вновь удивляет демона. Как только охотник упал на колени, его рука незаметно схватила острый камень с земли — даже сейчас, в полуживом состоянии, он нашёл способ оборониться. Не мешкая, Кёджуро, собрав последние силы, насквозь пробивает им голень Аказы. Даже если у демона невероятная регенерация, это не значит, что ему не больно. Ему больно, но эта боль сладкая — осознание того, что даже сейчас, когда нет ни одного шанса на победу, Кёджуро не сдался, радует. Аказа лишь ухмыляется и поврежденной ногой, которая уже зажила, бьёт наотмашь коленом Кёджуро по лицу. Тот хрипит от боли, захлебываясь и отвратительно булькая густой кровью. Сознание уже давно хочет покинуть тело, боль заставляет желать смерти, но Ренгоку действует на отчаянном нежелании сдаваться. Он ещё жив, он ещё может двигаться, а, значит, битва не окончена. Кёджуро пытается встать и демон позволяет ему сделать это. Кёджуро еле стоит на ногах, кровь нескончаемым потоком омывает его лицо, падает на черную форму, уродливым огромным пятном заполняя собой тёмную ткань. Ренгоку поднимает кажущийся сейчас таким тяжёлым кулак и с пустыми глазами — уже не думает, просто не может от дикой боли и усталости, — кидается на демона, пытаясь ударить, но Аказа с игривой лёгкостью останавливает его. — Мне нравится, что ты так упорно сражаешься, Кёджуро, но всё же надо знать, когда пора остановиться. Аказа снисходительно улыбается, легко отталкивает руки Ренгоку от себя, а затем издевательски нежно обвивает холодными пальцами шею Кёджуро. Теми самыми пальцами, которые Кёджуро бесчисленное количество раз отрезал. Аказа сначала аккуратно давит на яремную впадину, наслаждаясь ощущениями того с каким трудом кислород струится по гортани и своей властью, а затем начинает давить сильнее и с каждой секундой Кёджуро чувствует, как стальные путы стискивают его шею. Ренгоку думает, что это конец, и он не против этого, но это не мешает ему инстинктивно — как животное, боящееся огня — вцепиться ногтями в предплечья Аказы, разрывая его серую кожу в мясо. Аказа улыбается — даже напоследок Кеджуро пытается дать отпор. Это очаровательно глупо, но Аказе почему-то нравится. Кёджуро хрипит от напряжения на шее, и руки, испачканные кровью демона, безвольно опускаются вниз — что ж, умереть после достойного сражения от рук третьей высшей луны, достаточно почётная смерть. По крайней мере, Кёджуро всех защитил. Он выполнил свой долг. Уже наступает рассвет и Аказа не сможет вернуться к поезду, не сгорев на солнце. А к вечеру все люди давно покинут место происшествия. Тело Ренгоку обмякает и перед тем, как погрузиться во тьму, он видит ухмыляющееся лицо Аказы и слышит его насмешливый тон: — Поспи, Кёджуро. *** Целостная картина наконец-то складывается в голове Кёджуро. С тяжёлым трудом, но всё же, он хотя бы понимает часть сложившейся ситуации. И она его абсолютно не радует. Теперь появляется ещё один важный вопрос, ответ на который Ренгоку не знает — почему он всё ещё жив? Кёджуро даже не хочет думать, что для каких-то целей нужен демону. Или что ещё хуже — Аказа собирается исполнить свою угрозу. Ренгоку морально содрогается от таких мыслей. Он не хочет быть демоном. Зерно отчаяния начинает медленно, но явно прорастать в его душе. Кёджуро устало прикрывает единственный глаз — он уже увидел всё, что мог. Нет смысла заставлять себя смотреть на голые деревянные стены. Тем более, ничего нового он в данный момент не узнает, остаётся лишь размеренно дышать кислым воздухом, который насквозь пропитался запахом его крови, пытаясь на какое-то время продлить себе жизнь. Скорее всего, бессмысленно. Когда Кёджуро оказывается в собственноручно созданной темноте, такая нелепая, отчаянная, мысль за которую Ренгоку цепляется как за единственное спасение, возникает в его голове — может, его кто-то спас? Может, не Аказа его сюда притащил? Глупо на это надеяться, но так хочется. По-человечески. Людям свойственно полагаться на надежду даже тогда, когда кажется, что выхода совсем нет. Ренгоку мысленно «осматривает» своё покалеченное тело, желая выяснить все свои увечья и насколько же всё плохо: самое заметное — это полное отсутствие левого глаза и потеря возможности видеть им; дальше идут руки — одна точно сломана (пока Кёджуро сражался, он даже не заметил перелома), на второй сильные ушибы; диафрагма еле двигается и как минимум половина рёбер перемолота в пыль; также началось внутреннее кровотечение. Ренгоку не видит, но явно ощущает, что грудная клетка практически вбита в его позвоночник. И внешнее кровотечение тоже есть — о чем свидетельствует расползающееся на и так очень грязной ткани бурое пятно. «Я не жилец», — со смирением и странным облегчением думает Кёджуро, — «мне повезёт, если я умру до прихода демона», — последняя, отчаянная мысль перед тем, как погрузиться в темноту. *** Когда Ренгоку вновь открывает глаза — отчаянное, бессознательное «почему?» бьётся на подкорке мозга — в комнате начинает ещё сильнее вонять кровью. Но на этот раз не его. Металлический запах сильно режет пострадавшие дыхательные пути, добирается до желудка, вызывая тошноту. Кёджуро хочет дико закашляться, но ужасная боль в рёбрах позволяет издать лишь жалкий хрип. На губах появляется новый слой крови. Тёплой и липкой. Кёджуро переводит измученный взгляд в сторону, отчаянно надеясь, что в комнате никого нет. Но его надежды не оправдываются — он смутно, но всё же видит Аказу. Его силуэт, серую кожу и скрюченную позу. Тот сидит на корточках, спиной к Ренгоку. Кёджуро мельком замечает торчащие ноги, не принадлежавшие Аказе. Заставляя себя присмотреться, Кёджуро понимает, что перед демоном лежит полусъеденный труп мужчины. Аказа оторвал ему руку и в данный момент, смачно чавкая, обгладывал её. От этих отвратительных, противных звуков Кёджуро содрогнулся. Страх сковал тело, а ненависть душу. Демон сразу же услышал шевеление за своей спиной и повернулся к Ренгоку окровавленным лицом. — О, ты проснулся, Кёджуро, — довольно протянул Аказа, — я ждал тебя. Аказа отвратительно улыбается, а на его острых белых зубах виднеется кровавая пелена. Ренгоку хочется отвернуться, но сил на это не хватает. Кёджуро тошнит от вида расчленённого тела — скорее всего, в недалёком будущем так будет выглядеть он сам. Ренгоку морщится от терпкого запаха свежего сырого мяса и крови. Зачем этот ублюдок вообще притащил труп в хижину? Поиздеваться над ним? Сплясать на струнах его израненной души, показывая жертву, которую Ренгоку не смог спасти? Аказа небрежно, как будто это было самым отвратительным «блюдом» в его жизни, бросает недоеденную руку мужчины в сторону, и уверенной походкой приближается к сидящему у стены Ренгоку. — Ты должен поблагодарить этого мужчину, Кёджуро, — с издевательской ухмылкой протянул Аказа. Ренгоку опускает взгляд вниз и ничего не отвечает. А что он может сказать? Вина сжирает его изнутри не хуже демонических зубов. Вместе с болью и, чёрт возьми, страхом. Это невозможно контролировать — мощная, тёмная, злая аура Аказы давит, с невероятной силой пригибая к земле и не предвещая ничего хорошего. Только кромешный ад. — Разве ты не хочешь узнать за что? — Аказа присел перед ним, пытаясь установить зрительный контакт, но Ренгоку полностью игнорировал демона, не желая видеть его лица. — Ну же, спроси, Кёджуро. — На смей называть меня по имени… — как только Ренгоку открывает рот, кровь начинает сильным потоком струиться по подбородку, — как будто у тебя есть на это право. Аказа удивлённо округлил глаза и удовлетворённо улыбнулся. Кёджуро всё ещё не сломался. Всё ещё пытается противостоять ему. Как же это… Аказа испытывает чертовски противоречивые эмоции: это раздражает, бесит, хочется выбить из Кёджуро всю его гордость, растоптать силу его воли и насладиться его болью, но при этом на зубах приторно скрипит сладкое чувство восхищения. — Посмотри на меня, — почти ласково просит демон и ждёт, пока Кёджуро подчинится. Есть что-то такое в том, чтобы общаться с Кёджуро вежливо. Как будто бы отдавая ему небольшую дань уважения. Но Кёджуро это не ценит — он не слушает Аказу, не делает, что он просит, а продолжает прожигать взглядом деревянный пол. Аказа вздыхает, недовольно хмыкает на это нелепое, бессмысленное упрямство и грубо берёт хашира за подбородок, заставляя поднять голову. Кёджуро больно, но он не подаёт виду. Единственный глаз Ренгоку со всей возможной злобой и ненавистью устремляется на ухмыляющегося демона. Аказе нравится огонь в его взгляде. Его так сильно хочется потушить. — Знаешь что, Кёджуро, зря ты думаешь, что у меня нет права называть твоё имя. Я победил тебя, и я могу делать с тобой всё, что захочу. По всем существующим правилам, теперь ты принадлежишь мне. Ты мой трофей. Кёджуро оскалился на эти слова и, собрав все свои последние силы, он плюнул кровавой слюной Аказе в лицо, попадая точно в цель. Густая жидкость приземлилась на щеку и медленно стекла вниз, оставляя мокрый след на коже. Аказа тыльной стороной ладони вытер красноватую слюну. Лицо демона было непроницаемо, но извечная ухмылка исчезла и в ранее насмешливых глазах, под которыми собрались лёгкие морщинки, теперь забурлил гнев. — С одной стороны, мне нравится, что ты всё ещё пытаешься бороться, но, с другой стороны, это меня так раздражает, — Аказа цедит эти слова сквозь зубы и вдавливает ногти в щеки Ренгоку, но несильно, стараясь контролировать свою злобу, — ты сейчас такой слабый, Кёджуро, твои глупые попытки противостоять мне вызывают лишь жалость. — Ты сам меня таким сделал, — еле прохрипел Ренгоку. С рукой Аказы на лице сделать это было не так просто. Тем более, кислорода Кёджуро критически не хватало. Но он сказал это, потому что не мог промолчать. И ещё Ренгоку так надоело слышать голос демона. Хотя то, как сейчас звучит его собственный голос, было гораздо хуже — действительно жалко. — Ты прав, — ухмылка, — но это лишь потому, что ты отверг моё предложение. Ну, ничего, Кёджуро, — Аказа слишком нежно проводит тыльной стороной ладони по лицу хашира, словно пытаясь его утешить, — скоро я всё исправлю. Ренгоку, несмотря на ужасную боль в теле, всё равно дёргается от прикосновения. Но уйти от него не получается, хоть и очень хотелось. Аказа лишь издевательски смеётся над его нелепой попыткой и унизительно похлопывает по щеке, словно дворняжку. — Так вот, ты должен поблагодарить этого мужчину и его сына за то, что я съел их, а не тебя, Кёджуро. Ты так сладко пахнешь. Я еле сдержался. Я уверен, что ты восхитителен на вкус. Аказа, словно решив проверить своё предположение, приблизился к лицу Кёджуро и с явным удовольствием провел мокрым языком по его щеке, слизывая кровь. Ренгоку затошнило от этого действия. Он вновь попытался дёрнуться, испытывая ужасное отвращение, но Аказа не давал ему шевельнуться, крепко держа за волосы. — Вкусно, — довольно протянул демон. Аказа отстранился, внимательно посмотрел на Ренгоку, который буквально вжался спиной в стену, даже несмотря на то, что это причиняло боль. Как бы Ренгоку хотел, чтобы эта стена впитала его в себя. Демон обманчиво нежно провел тонкими пальцами по сломанной руке Кёджуро, но даже от таких лёгких прикосновений, хашира было очень больно, а затем Аказа резко, слишком неожиданно схватил Ренгоку за запястье, грубо поднимая повреждённую руку на уровень своих жёлтых, хищных глаз, вырывая изо рта охотника унизительный стон боли. Аказа улыбается так мягко и успокаивающе, как будто сейчас перевяжет руку Кёджуро, накладывая гипс, но доброе выражение лица демона лживо и Ренгоку знает об этом. Он чувствует это — от Аказы пахнет жаждой насилия. Поэтому когда демон ломает последние здоровые пальцы на этой руке, Кёджуро ожидает этого. От этого не менее больно, но Ренгоку готов — он стискивает зубы так сильно, что кажется, будто они сейчас раскрошатся и с ужасным трудом, но всё же сдерживает вопль страданий. Ренгоку молчит, лишь тяжело дышит. Пытается дышать. — Ты не перестаёшь удивлять меня, Кёджуро, — довольно тянет Аказа, — интересно, а как ты отреагируешь на это? Аказа отпускает полностью изувеченную левую руку Кёджуро, которая, не имея опоры незамедлительно летит вниз и ударяется об деревянный пол. Кёджуро пронзает импульс боли, но крик тонет где-то в глубине его сокращающегося горла. Ренгоку терпит. Он не хочет давать демону возможность насладиться его страданиями. Ренгоку мысленно готовится к тому, что демон собирается сделать. На этот раз Аказа берёт здоровую руку Кёджуро, вытягивает её, нежно поглаживая бледную кожу, покрытую синяками, а затем делает то, что Ренгоку точно не ожидал: кладёт указательный и средний пальцы Кёджуро себе в рот, и начинает облизывать, полностью обслюнявливая их. Кёджуро смотрит на демона с ужасом. С отвращением. С желанием убить. Аказа ехидно ухмыляется, проводя языком по фаланге, легонько прикусывая кожу, но не делая больно. Это мерзко, вульгарно и слишком странно. Слюна противно стекает между пальцев. Кёджуро не понимает смысла таких действий демона. И от этого ещё страшнее. Как только Ренгоку чуть расслабился, Аказа резко сжал челюсть. Ренгоку своим единственным широко раскрытым глазом словно в замедленном действии смотрел, как острые зубы демона сомкнулись на его пальцах, отсекая их напрочь. Это было похоже на месть — Кёджуро бесчисленное количество раз отрезал Аказе пальцы. Только благодаря невероятной силе воли, Кёджуро сдержал истошный крик, но жалкий, еле слышный скулёж всё же донесся с приоткрытых губ. Ренгоку тяжело дышал, обливаясь потом, задыхаясь и начиная захлебываться кровью и болью. Аказа с явным удовольствием прожевал его пальцы, заставляя Кёджуро с ужасом слушать, как его собственные кости перемалываются в ничто под его зубами. Аказа проглотил пережеванную плоть и начал облизывать образовавшуюся на кисти рану, высасывая алую жидкость. Ренгоку был бледным от потери крови и боли — старые раны никуда не делись, а Аказа только добавлял новых. Кёджуро молчал, потому что крик был бы свидетельством его поражения. Он примет эту насильственную жестокую смерть с достоинством хашира. Хотя нет ничего хуже… Нет большего страха, чем быть съеденным заживо демоном. Осознавать то, что тебя ждёт… очень тяжело. — И всё же я восхищаюсь тобой, Кёджуро, ты всё ещё держишься. И ты такой чертовски вкусный. Вкуснее всех, кого я ел до этого. А я съел немало, ты уж поверь, — злая усмешка. Кёджуро молчит. Сил нет. Остатки он тратил лишь на то, чтобы сдерживать желание умолять демона остановиться. Кёджуро, как бы унизительно это ни было, надеялся, что он умрёт с минуты на минуту, но почему-то смерть никак не приходила за ним. Разве за свои ужасные мучения он не заслужил покоя? Пожалуйста. Но жизнь никак не отпускала Кёджуро, продлевая его страдания, впрочем, как и Аказа. Демон, продолжая насмешливо улыбаться, поднимается с колен. Ренгоку почти чувствует облегчение от того, что демон немного отдалился от него. От Аказы отвратительно воняет кровью, смертью и жаждой убивать. Мерзкий смрад. Не то чтобы, когда он отодвинулся, пахнуть стало лучше. Но вместо того, чтобы уйти, Аказа зачем-то подходит практически вплотную и его пах оказывается на уровне лица Ренгоку. Кёджуро смотрит вниз, пустым взглядом прожигая пол и собственные раскинутые в разные стороны ноги. — Знаешь, твой разбитый вид и непоколебимый дух возбуждают меня, — издевательски тянет Аказа и наблюдает за реакцией Ренгоку. Но хашира никак не реагирует, молча сидит, напоминая сломанную куклу. Аказа недовольно цыкает и начинает развязывать верёвки на своих штанах. Ренгоку словно выходит из транса, когда слышит, как шуршит ткань. Он с трудом смотрит вверх, но, чёрт возьми, он не может увидеть лица Аказы. Взгляд останавливается на промежности Аказы и что-то в голове Ренгоку резко щёлкает, когда он понимает, к чему ведёт демон. Ренгоку прошибает холодный пот. — Ты… Ты не можешь… — еле слышно шепчет Ренгоку, силой выдавливая из себя слова. — О нет, Кёджуро, я могу. А вот ты ничего не можешь сделать, чтобы помешать мне, потому что ты слаб. Будь ты демоном, у тебя был бы шанс хотя бы отбиться от меня, но сейчас ты лишь жалкий человек, поэтому ты возьмёшь всё, что я тебе дам. А потом, если ты выживешь после того, что я с тобой сделаю, а я уверен, что ты выживешь, я дам тебе возможность сразиться со мной. Я обращу тебя в демона, Кёджуро, дам маленькую возможность отомстить, но чуть позже. Сейчас у меня есть дела поинтереснее. Аказа, словно в подтверждение своих слов, стягивает штаны до бёдер и берёт в ладонь свой полувозбужденный орган. У Кёджуро становится слишком пусто в голове — он не верит в происходящее. Кровь дико бьёт по ушным перепонкам. Может, у него галлюцинации от недостатка кислорода? Аказа же не может его изнасиловать… Аказа, словно читая мысли Кёджуро, начинает дрочить перед его лицом, показывая, что он ещё как может. Ренгоку морщится от отвращения, пытается отвернуться, чего бы это ни стоило — может, ему повезёт и его позвоночник сломается и Кёджуро наконец-то умрёт, не позволяя случиться этому бесчеловечному действию — но Аказа предвидел это и запустил пальцы ему в волосы, вцепляясь мёртвой хваткой, не давая возможности даже шевельнуться. Пару раз Аказа издевательски провел головкой члена по щеке Ренгоку, смешивая смазку с кровью на его коже. Ренкогу содрогается в ужасе. Он не знает, что делать. Не знает, как быть в такой ситуации. Ему так страшно. У него нет возможности даже поднять собственные руки, чтобы ослабить хватку Аказы — левая сломана, на правой отсутствуют пальцы. Больно. Невыносимо больно. — Давай, Кёджуро, открой рот, — Аказа вкрадчиво просит и настойчиво тычется головкой члена в плотно сжатые губы Ренгоку. Ренгоку тошнит от осознания происходящего. Внутри всё отторгает. Такого просто не может быть. Это страшный сон. Самый ужасный кошмар. Аказа не обращает на сопротивление никакого внимания, не переставая водит членом по губам Кёджуро, пачкая их белесой смазкой. Ренгоку с трудом сдерживает рвотные позывы. Мысленно он даёт себе обещание, что, чего бы ему это ни стоило, он ни в коем случае не даст демону трахнуть его в глотку. Как же это унизительно. Как же нереально происходящее. — Открой рот, или я начну вырывать тебе зубы, — спокойным тоном угрожает Аказа, как будто говорит о повседневных вещах. Ренгоку лишь злобно смотрит в глаза Аказе. Кёджуро страшно до дрожи, но он не подчинится. Он не позволит демону осквернить его подобным образом. Аказа чувствует, как гнев вновь начинает бурлить в венах. Аказа чертовски вспыльчивый, и, когда он не получает желаемого, когда эмоции берут верх, он перестаёт себя сдерживать. Он же вежливо просит. Демон когтистыми пальцами грубо давит на губы Кеджуро, нещадно разрывая их до мяса. Губы вообще не преграда, поэтому пальцы без проблем проталкиваются дальше, разрывая нежную кожу и упираются в стенку из сомкнутых зубов. Аказа не перестаёт нажимать на них и практически выдавливает несколько вместе с корнем, но Кёджуро внезапно открывает рот, и пальцы демона попадают во влажную полость, доставая до самого горла. Ренкогу давится, но не мешкает и Аказе не даёт и секунды, чтобы понять, что произошло, когда резко смыкает зубы. Кёджуро было гораздо сложнее откусить Аказе пальцы, его резцы не такие острые и сила челюсти не такая большая — это было отвратительно, разрывать плоть и пытаться сломать кость, ощущая как собственные пострадавшие зубы чуть ли не крошатся от усилий — но ненависть помогла. В рот Кёджуро полились струйки демонической крови. Ренгоку с трудом сплюнул кровь, не давая ей попасть ему в горло. Откусанные пальцы следом падают на пол. Ренгоку чувствует глупое удовлетворение от своего поступка. Только, в отличие от него, у демона уже отросли новые пальцы. Если бы Кёджуро знал, к чему это приведёт, он бы передумал. Он бы усмирил свою гордость. Он бы позволил Аказе сделать задуманное. Лицо Аказы исказила невероятная злость. Ярость переполнила всё его нутро. — Знаешь, Кёджуро, а я ведь хотел по-хорошему. Но если ты так не хочешь, то я только рад. Что ж, если тебе так не нравится идея, чтобы я имел тебя в рот, тогда я воспользуюсь другой дыркой на твоём лице. Ренгоку не понимает, что значат слова Аказы до тех пор, пока вновь отросшие пальцы демона не приближаются к месту, где когда-то был его глаз. Кровь в жилах Ренгоку холодеет от ужаса осознания, когда подушечка пальца касается его изуродованной глазницы. — Нет… Нет… Ты больной ублюдок… — Ренгоку сам не осознаёт, что начинает умоляюще шептать, — ты не можешь. — Я могу всё, — яростно цедит Аказа и фаланга указательного пальца, словно в доказательство его слов, приподняв верхнее веко, входит в полупустую глазницу — мокрую, горячую, склизкую — и начинает издевательски медленно шевелиться внутри, собирая остатки нервов и ошмётки глаза. Ренгоку нервно кусает повреждённые губы, не осознавая, что делает себе же больнее и превращает их в кровавое месиво. Аказа злобно ухмыляется и с удовольствием добавляет второй палец, втискиваясь рядом с первым, принося Кёджуро невыносимые страдания. Сделав пару поступательных движений, заставляя тело хашира истерически дрожать, Аказа достаёт покрытые кровью и внутриглазной жидкостью пальцы, и наносит эту отвратительную субстанцию на свой твёрдый член. Аказа двумя руками хватает Кёджуро за голову, наматывая и сгребая его длинные жёлтые волосы на кулак — тот вырывался, как отчаянное раненое животное, но это не помогло — и зафиксировал так, чтобы было возможно прижаться головкой члена к пустой глазнице. — Пожалуйста… — впервые за всё это время Кёджуро начинает просить, потому что происходящее убивает желание сопротивляться подчистую; его голос сильно срывается и дрожит, — пожалуйста, не делай этого, Аказа… Прошу… Умоляю тебя. Аказа жестоко усмехается, ощущая, как внутри расползается злорадство. Он упивается страданиями Кёджуро. Такого сильного и волевого охотника на демонов, который столько смог перетерпеть. Но сейчас Кёджуро целиком и полностью принадлежит ему. Не то что не хашира, даже не человек. Не более, чем игрушка для удовлетворения всех его желаний. И Аказа может сделать с ним всё, что захочет. Аказа не сдерживается, резко двигает бёдрами и с трудом входит всего на один сантиметр в глазницу, но Кёджуро начинает кричать. Впервые за всё это время. — Остановись! Пожалуйста! Пальцы Ренгоку (те, что остались или хотя бы шевелились) впились в пол, сгребая занозы под ногти. Тело Кёджуро дико затрясло. — Пожалуйста, пожалуйста… Умоляю. Из единственного глаза градом покатились слёзы. Аказа даже удивился этому. Если бы Кёджуро мог, он бы тоже удивился. Он уже так давно не плакал, что и забыл, каково это. Столько долгих лет. В последний раз слёзы блестели на его щеках, когда умерла мама. Потом при младшем брате нельзя было показывать свою слабость — Кёджуро должен был быть опорой, а не человеком, за которого нужно волноваться. Перед отцом плакать тем более было нельзя — в детстве, после смерти их матери, Кёджуро рыдал от боли, пытаясь найти утешение у отца. Но тот лишь злился, иногда бил своего старшего ребёнка и выгонял его из своей комнаты, вынуждая справляться с эмоциями в одиночестве. Плакать при отце было нельзя, наверное, потому что слёзы его детей напоминали ему о том, какой же он, на самом деле, дерьмовый отец. Кёджуро запретил себе плакать, но вот сейчас он плачет. Истошно рыдает, захлёбываясь кровью, слезами и болью. Кёджуро впервые чувствует себя таким слабым, таким униженным и оскверненным. Кёджуро впервые чувствует себя сломленным. Проигравшим. Пламя, которое всегда горело внутри Ренгоку, начинает потухать. Аказа не обращает внимания на мольбы, наоборот, наслаждается ими и продвигается ещё на пару сантиметров вперёд, до тех пор, пока не понимает, что дальше уже нельзя. Не потому что боится сделать Ренгоку ещё больнее, нет, просто потому что дальше начинается череп. Ощущение вокруг члена непривычные, но это не значит, что неприятные. Узко и тепло. Аказе нравится хотя бы потому, что это точно единственная дырка в теле Ренгоку, куда его точно никто никогда не имел. Аказу осознание этого приводит в дикий восторг. Возможно, в будущем Аказа сделает несколько дырок в теле Ренгоку и трахнет эти самодельные раны. Звучит горячо. — Ты так хорош, Кёджуро, — воркует Аказа, наблюдая за тем, как всего лишь кончик его члена растягивает разрушенную глазницу Ренгоку и погружается в неё. Это выглядит противоестественно, но так горячо. — Пожалуйста, пожалуйста… Умоляю, мне так больно… Остановись, Аказа. Прошу. Ренгоку в ужасе. Он тонет в пучине боли, страха и бессилия, которых до этого никогда не испытывал. За что ему такие страдания? Почему они никак не заканчиваются? — Это всё твоя вина, Кёджуро, — стонет Аказа, делая поступательные фрикции, — всё твоя нелепая гордость. — Пожалуйста… — Если будешь умолять кончить тебе в рот, я прекращу. Кёджуро рыдает. За стеной собственного отчаяния он практически не слышит, что демон ему говорит, а то, что слышит, абсолютно не укладывается в его голове. Кёджуро ощущает дикую боль в глазнице, и по сравнению с ней всё остальное кажется чем-то незначительным — этому способствует ужасное унижение; кожа сильно натянулась вокруг члена демона, нервные окончания нещадно используются. Трение внутри разрывает нежные стеночки, пуская новую порцию крови. Но помимо физической боли, Кёджуро чувствует, как грудную клетку разрывает ещё и моральная. Она томится внутри, уничтожая остатки личности. Кёджуро будто теряет важную часть себя. Ту часть, которая никогда не сдаётся и которая медленно, но верно разрушается. И её уже не починить. Ренгоку не понимает, как до сих пор не умер от болевого шока. — Пожалуйста, прошу, хватит. — Скажи то, что я хочу услышать. Ренгоку скулит, не говорит ни слова — он пытается сказать, но остатки чёртовой гордости не дают. Вместо этого он покорно и молча открывает рот, полный крови, и вытаскивает язык. Красная жидкость потоком льётся на его грудную клетку. Аказа щурится. Он не очень доволен. С одной стороны, Кёджуро не выполнил условия, не стал просить то, чего хочет Аказа, но с другой стороны — Кёджуро всё же подчинился, наконец, добровольно открывая рот. Аказа хмыкает и скалится. Ренгоку непроизвольно вздрагивает от этого звука. Было бы слишком милосердно остановиться, как только Кёджуро послушался. Спустя столько времени. Нет, Кёджуро нужно наказать за его упрямство. Аказа гладит Кёджуро по голове, как будто хвалит его за стойкость. Кёджуро всхлипывает от отчаяния, потому что ничего не может сделать, чтобы демон больше никогда не прикасался к нему. Аказа прикусывает от удовольствия губу и вместо того, чтобы вытащить член, наоборот сильнее давит на затылок Кёджуро, тянет на себя и держит, максимально, насколько это возможно, погружаясь в тепло его глазницы. Кёджуро кричит. Кричит истошно, разрывая голосовые связки и захлёбываясь собственной кровью. И в его крике слышна вся его боль. В его крике слышно желание умереть. Кёджуро шепчет: — Пожалуйста… Убей меня. Но на это Аказа лишь смеётся. Громко, надрывно и издевательски. Он наклоняется и злобно говорит: — Тебе не позволено умереть, Кёджуро, тебе суждено жить вечно. В роли моей игрушки. В этот момент Аказа выходит из глазницы, заставляя Кёджуро заскулить от боли и мимолетного облегчения. Аказа давит пальцами на разорванные губы. Ренгоку, абсолютно не сопротивляясь, вновь открывает рот. Демон проводит рукой по члену, доводя себя до края. Белёсая сперма приземляется на кровавый язык и изуродованную кожу губ, щипля мясо. Но эта боль ничто по сравнению с той, что была до этого. Ренгоку всё равно. Он не закрывает рот, не предпринимает попыток проглотить или выплюнуть сперму. Аказе нравится вид, но этого недостаточно. Может, Кёджуро и сломлен, но нужно ещё. — Глотай, — приказывает Аказа. Горло с трудом сокращается, свидетельствуя о том, что Кёджуро проглотил. Ренгоку практически не почувствовал вкуса спермы, только металлический вкус своей крови. Единственный оставшийся глаз Ренгоку был таким же блёклым и пустым, как у мёртвой рыбы. До этого глаза Кёджуро были невероятно яркими и пылающими, в них бушевал огонь и жажда жить. Спасать, любить, ненавидеть. В них были эмоции. Сейчас же его глаза не выражают ничего. Аказу немного раздражает это, но рациональные мысли в голове говорят, что иначе быть и не могло. Он соглашается с ними. Аказа вздыхает и несильно толкает тело Кёджуро в бок. ***