Молитва донора и хирурга

      — Газуй, газуй, газуй! Да что ты не едешь-то!       — Хартман, правая кнопка — газ, водятел! Кому обучение было дано в начале?       — Да я помню! Поехала, поехала! Да нет, нет, не туда, тормоз!       — Тормоз — это ты.       — Да как ты это делаешь? Подожди меня!       — Пф, ещё чего.       В школе, помню, я славился своими навыками в компьютерных играх. У меня была древняя игровая приставка, купленная на накопленные карманные деньги, друзья зачастую просились в гости, чтобы поиграть. Родители не особо приветствовали у нас таких гостей, особенно моих друзей — оно и понятно, я об этом уже говорил. Иногда всё-таки мне удавалось привести их к себе, если повезёт: если родителей и брата не будет дома или они будут в достаточно хорошем настроении, нас будет немного, Вальтер не придумает нажаловаться родителям на меня, а доберманы отца не облают гостей. Мию в нашем доме они приветствовали получше, но Мия терпеть не могла игры. И собак не особо любила, поэтому гостить приходила нечасто. Я, пожалуй, ещё с тех пор стал занудой: свободное время проводил за приставкой и всё время трещал о чудесах нынешней хирургии. Я бы сам с собой тоже не дружил, если бы не имел таких же увлечений. Хоть и до выпускного года у меня было достаточно друзей и подруг. И куда они делись?       А мои странные увлечения привели меня туда, где я есть сейчас.       В Берлин я переехал вместе с приставкой. В начале первого курса даже поиграл пару раз — дело привычки. Не знал, как по-другому проводить время одному. Пока не понял, что что-то мне не до игр… Уже к этому времени мы со Стефаном стали общаться, и я получил от него втык. В медицинском посреди семестра некогда думать об увлечениях, особенно на первом курсе. В следующий раз поиграть удалось только после того, как мы закрыли первую сессию и ушли на каникулы. А потом я вообще забыл про своё юношеское хобби.       И вот спустя много лет я вспомнил про него и решил купить новую игровую приставку. Мы со Стефаном после работы вместе приехали ко мне её испытывать, заказали пиццы. Я предложил пива, но он наотрез отказался, сославшись на то, что завтра рано вставать, а от меня до больницы ехать долго. Он по-хозяйски стащил первую попавшуюся футболку из шкафа и нашёл свои давно забытые шорты (кажется они сюда переехали ещё на курсе втором). Как только в его руках оказался джойстик, он стал управлять машиной, как будто родился с ним в зубах, а я позорно стал проигрывать и путаться в кнопках.       — Ты где научился так играть, признавайся! — потребовал я, не отрывая взгляд от экрана телевизора, уже в который раз не вписавшись в поворот и влетев в стену. Стефан в это время ещё и умудрялся иногда одной рукой брать стакан с газировкой.       — Нигде, — спокойно ответил он, пожав плечами. — Обучение надо было внимательней читать.       — Ну дай мне фору, мы оба первый раз эту хрень в руках держим! — взмолился я, когда моя машина с грохотом вылетела за ограждение на очередном повороте. Я наклонился к нему в бок, заглянув через плечо. Стефан в это время заканчивал уже четвёртый круг, я всё ещё второй не мог проехать. Я самозабвенно наблюдал, как ловко скачут его пальцы по кнопкам, а он даже почти не смотрит на них.       — Ну вот ещё, — он увернулся от меня, наклонившись в ту же сторону.       — Ты по-любому что-то не договариваешь, — наседал я в порыве азарта, пытаясь вернуть свою машину на дистанцию, и опять к нему наклонился. — Читер.       — Да отвали ты, — Стефан одной рукой отпихнул меня и как ни в чём продолжил мотать круги, врезавшись в стену только один раз, когда я начал его отвлекать. — Ты пытаешься на полном ходу вписаться в поворот, естественно ты вылетишь. Ты б хоть притормаживал.       — У тебя, наверное, джойстик лучше откалиброван, — в отчаянии предположил я, бросив тщетные попытки сравняться с ним. — Дай посмотрю.       — Отвали, говорю, — Стефан отмахнулся. — Голову себе откалибруй.       — Ах ты так, — выдохнул я и шмыгнул носом. Я не злился, напротив — Стефан просто только раззадорил мой азарт. Мне хотелось попробовать ещё раз сыграть сначала, ну или подопытывать его… О его скрытом таланте, разумеется. — Стеф, да я тебя сейчас… укушу.       Лучше слова не подобрал, потому что неимоверно чесались руки схватить его за плечи и слегка встряхнуть за такое, затискать или пощекотать. Я сдержался и сжал руки в кулак. Стефан повернул голову и посмотрел на меня так, словно я сейчас должен пожалеть о сказанном. Мы поймали зрительный контакт на несколько секунд, а потом я почувствовал, как он с силой пихнул меня ногой, не резко, но достаточно упорно, чтобы столкнуть меня с дивана. Я грохнулся на пол и мог бы заворчать, но единственной мыслью, которая проскочила в моей голове, пока я прижимался щекой к ковролину, была:       «Ебать у него ноги сильные».       — Только попробуй, я тебе зубы повыдираю, — произнёс Стефан с дивана и спокойно продолжил играть, скрестив ноги. — У меня хватит сил, уж поверь.       «Да уж я не сомневаюсь», — подумал я и стал подниматься с пола.       — Ладно, прости, — вздохнул я, взяв в руки свой позаброшенный джойстик. Стефан в это время финишировал. — Может попробуем подраться тогда?       — Ну давай, нападай, — он развернулся ко мне в оборонительной позе, не выпуская джойстик из рук.       — Тфу, да в смысле в Мортал Комбат… — я потёр глаза рукой, забыв толком сформулировать предложение. И так смотрюсь глупо. А Стефан вдруг расхохотался и слегка толкнул меня кулаком в плечо, теперь уже без особого усилия. Я убрал ладонь от лица и посмотрел на него — таким весёлым его нечасто увидишь. Все эти годы дружбы с ним я бился над тем, чтоб он чувствовал себя лучше и чаще был в хорошем настроении — у него и так выдалась тяжёлая жизнь и улыбался он редко (с годами, всё же, стал чаще — я подмечал это и радовался). Даже несмотря на то, что я продул ему и ещё позорно слетел с дивана, на душе у меня стало светлее, и я тоже засмеялся.       — Я понял, включай давай, — Стефан улыбнулся напоследок и развернулся обратно лицом к экрану с джойстиком (но на этот раз, мне показалось, сел гораздо ближе, чем до этого).       Ещё час после этого мы бились в Мортал Комбат, и я выиграл только один раз, все остальные — он.       — Фу, наживую сердце вырвал, — Стефан, добив меня очередной раз, скривился на финальной заставке, будто до этого на них было меньше месива. Мы специально смотрели в меню комбинации кнопок, чтобы пожёстче добить бедолагу. — Больно же.       У меня у самого при этом что-то болезненно сжалось в груди. Да уж, это больно.       — Ну что ж, заберёшь, как трофей, — я слегка усмехнулся и следом тут же тяжело выдохнул, на несколько секунд задержав взгляд на своём джойстике. — Ещё битву?       Стефан посмотрел на меня, затем на часы и мотнул головой:       — Не, времени много. Я ещё к семинару не готовился.       — У тебя семинар завтра? — удивлённо переспросил я.       — Ну да, — я не заметил, как Стефан в тот же момент уже вытащил все свои тетради, конспекты и распечатки и расположился с ними полулёжа на диване напротив меня, погрузившись в чтение.       — А я завтра в отделении, — поделился я и постарался высмотреть его лицо из-за листка с таблицами, которым он закрылся от меня. Я вздохнул и, сложив локти на спинку дивана, а на них — голову, в тишине наблюдал, как он сосредоточенно читает. У него есть удивительная способность быстро уходить в себя. И так же быстро из себя выходить, поэтому тревожить его в это время было себе дороже. Я смотрел на него продолжительное время, пока он всё читал и уже совершенно не замечал меня, погрузившись в свою бездонную голову. Как туда столько помещается?       Это был год самого начала моей специализации, а так после выпуска работали мы уже третий год. Нам, выпускникам университета, нужно было подавать по больницам заявления в ординатуру. Определились с больницей, смотрели, какие вакансии для практики предлагают. Стефан подавал исключительно в анестезиологию-реаниматологию — он говорил, что с детства видит себя анестезиологом и только анестезиологом. Казалось, что он дышит только воздухом реанимации, дышит за всех, кто лежит у него на ИВЛ. Конкурс на эту специальность всегда большой, но и вакантных мест тоже побольше. Он не стал подстраховываться заявлением на другие специальности, так как ничего больше не хотел, а я и не сомневался, что его возьмут. Я же метался в хирургии: мне нравилась и общая хирургия, и кардио. Меня взяли в ординатуру по хирургии, но прежде, чем меня стали посвящать в прелести этой профессии, меня посвятили в некоторые прелести профессии Стефана. Полгода мы вдвоём в голубых хирургичках отпахали в приёмном, потом ещё полгода в реанимации, и только потом хирурги забрали меня к себе, а Стефан остался дальше среди анестезиологов-реаниматологов в бирюзовом.       Ещё год я ходил в ничейных хирургах — то у одних побуду, то у других. Как все общие хирурги — в зелёной форме. Первой моей операцией стала обычная аппендэктомия, но тогда она вызвала во мне восторг. Потом в кардиохирургии меня позвали на шунтирование. Вот я и стал метаться между двумя отделениями. Поэтому к концу второго года я знал, что буду где-то там, а кем — уже определит то, куда я пройду. К концу года нужно было выбрать одну из узких специализаций в хирургии и дальше четыре года учиться только ей. И в это время у нас на верхнем этаже рядом с кардио развернули трансплантологию. Пошёл на собеседование и туда. Просто так. Думал, что всё равно не возьмут, там было только два места. Я подстраховывался несколькими заявлениями, чтобы взяли туда, куда решит меня закинуть судьба — самому мне было сложно выбрать. Каково же было моё удивление, когда меня взяли в трансплантологию. Притом в кардио я тоже проходил, а в общую хирургию не взяли. Но я выбрал её. Как же я сейчас благодарен судьбе, что меня занесло в мою специальность. Я люблю её больше всех в хирургии.       Утром мы приехали в больницу вместе, Стефан торопливо попрощался со мной и убежал в сторону актового зала, где их, ординаторов-анестезиологов, собирали на семинар. А я чуть помялся в холле, купил себе кофе в автомате, выпил его, поболтав с медсёстрами на посту, и поехал на четвёртый этаж.       Отделение наше тогда было совсем крохотным. Большая часть моей работы вообще заключалась в том, чтобы просто готовить новые боксы-палаты — распечатывать коробки с оборудованием, расставлять его. К тому времени у нас было готово только четыре бокса, а планировалось девять. Десятая палата, также забранная у кардио, стала сестринским постом, который тоже готовили я и Эрих. Вообще, к нашему приходу в специализацию, отделения как такового и не было. Был только приказ о формировании отделения и документ у главного врача, подтверждающий наличие заведующего отделением трансплантологии в лице доктора Герца, и на тот момент это был единственный человек в штате. Скоро там появились и мы, а когда мы обустроили сестринский пост, появилась и первая постовая медсестра Адель, перешедшая к нам из кардио. Но поначалу это были лишь формальности, потому что пациентов у нас не было вообще. Вчетвером мы занимались строительством отделения с нуля. И поначалу, должен признать, я почувствовал лёгкий вкус разочарования. Стефан уже второй год занимается своей специализацией и давно стал приносить мне по вечерам ворох историй и клинических случаев, а мне даже поделиться было нечем. Ну, провозился сегодня полдня с Эрихом, расставляя оборудование. Ну, перекрашивал по заданию Герца палату — он придумал, что первые три по коридору будут детскими, и нужно было сделать их именно детскими. Ну, читал методички Герца, повторял анатомию, повторял швы в обеденный перерыв на муляжах. У других ординаторов хирургии уже вовсю были и осмотры, и обходы, и операции, а у меня даже не у кого было заполнить историю болезни. Вдобавок ко всему, в то время у нас с кардио была общая ординаторская, в которую попасть можно было только пройдя через всё отделение в другой его конец. И нередко там я натыкался на главврача, который всё время подтрунивал меня тем, что я не пошёл к нему в кардиохирурги.       — Ну вот, Аллесберг, у меня ты бы уже оперировал вовсю, — говорил он мне и усмехался, не со зла, но видел, что в трансплантологии мы ничего не делаем, ординаторы уже перегорают, и не оставлял надежды, что я одумаюсь. — Я специально место для тебя выделил. Ты мог бы в недалёком будущем быть гением кардиохирургии. Успеешь ты ещё до этой трансплантологии добраться. И пересадку сердца сделаешь когда-нибудь. Твоё место всё ещё свободно. Подумай.       Он усмехался снова и уходил, оставляя меня в раздумьях. Может, и правда ну её, трансплантологию эту? Но меня в какой-то степени утешала мысль, что я сам, своими руками делаю целое отделение, своё будущее отделение для своих будущих пациентов. В кардио я пришёл бы на всё готовое. Или это наоборот хорошо? Не нужно было бы тратить время на посторонние вещи и заниматься практикой. Потому что в кардио было полно пациентов: и взрослых, и маленьких. У нас же их число равнялось нулю.       В ординаторскую я приходил не всегда. Там часто ошивались ординаторы из кардио, с которыми я так-то вполне неплохо общался, но и слушать о том, сколько они уже всего сделали, а потом пытаться ответить на вопрос «а у тебя как дела?» мне не хотелось. Особенно после встреч с главврачом. Я садился на диван в их отделении недалеко от детского уголка, смотрел, как там носятся дети, как нянечка их всех успокаивает, чтобы не бегали и не шумели, думал о своей работе и о Стефане, как там он. Я бы спустился вниз, проведал, но ему, скорее всего, не до меня. У них там, в приёмном и реанимации, работа кипит. Я сидел так долго, почти весь перерыв, и вдруг услышал над ухом детский голос:       — Дядь доктор, у вас плохой день?       Я поднял голову и увидел перед собой белобрысого кудрявого мальчика. На правой руке у него был браслет красного цвета, а в другой руке он сжимал игрушечный паровоз и книгу под мышкой. Он вопросительно смотрел на меня, а я на него.       — Нет, почему ты так решил? — я попытался выдавить из себя улыбку.       — Вы долго тут сидите и грустите, — мальчик повёл бровью и тоже слегка улыбнулся. Надо же, я ещё не встречал таких детей.       — Да я просто… отдыхаю, у меня перерыв, — оправдался я.       — А-а, понятно. Я присяду, можно? — он кивнул на диван, на котором я сидел.       — Садись конечно, — я чуть пододвинулся, хотя места на диване ещё хватало. Он сел рядом со мной. — А почему ты с другими не играешь? — спросил я.       — Играю, просто заметил, что вы тут грустите, решил спросить, — сказал он, глядя сбоку на меня. — А вы тут кем работаете? Вы хирург? Я вас раньше тут не видел.       — Да, я… не отсюда, я ваш сосед, ординатор из трансплантологии, — я неопределённо махнул рукой в сторону, где находилось наше отделение. — Почему ты решил, что я хирург?       — Все хирурги носят синюю форму, — сказал мальчик, кивнув на меня.       — А вот и не все, — возразил я, улыбнувшись. — У общей хирургии зелёная форма.       — Хм, ну я там никогда не лежал, — он пожал плечами. — А вы транс-план…толог, да? Хирург, который органы пересаживает?       — Ну, я буду им. Надеюсь, — неопределённо ответил я. — Я только учусь.       — Круто. А у меня тоже сегодня операция, — похвастался он. — Стентирование.       — Ты знаешь что это?       — Ну да. Мне через ногу проведут к сердцу баллон и поставят в сосуде металлическую штуку.       — Сколько тебе лет?       — Восемь, — ответил мальчик. — У меня ишемическая болезнь сердца.       — Ты такой умный, такие умные слова знаешь, — я ухмыльнулся.       — Это разве умные слова? — фыркнул тот. — У меня одноклассник умеет решать сложные примеры по математике для старших классов, а мой диагноз уже все в классе выучили.       — Ну, не знаю. Не все дети свой диагноз могут назвать, — я пожал плечами. — А я такого смышлёного ребёнка вижу впервые.       — Ой-ой, кажется, это за мной, — мальчик вдруг увидел стремительно приближающуюся к нам медсестру и встал с дивана.       — Вот ты где, — та протянула ему руку, когда оказалась рядом с нами. — Пойдём, пора на операцию.       — Ладно, пока, красавчик-хирург, — мальчик обернулся на меня и широко улыбнулся, махнув рукой. — Ещё увидимся.       Я проводил его взглядом, вздохнул и решил всё-таки вернуться в своё отделение.       Герца я регулярно допытывал, когда же уже мы начнём принимать пациентов, ведь палаты у нас есть, пусть ещё и не все, но есть! На что получал вполне ясный ответ:       — Ты хочешь принимать пациентов в полупустом отделении? Когда за стеной одного бокса ещё идёт ремонт другого? Нет уж, мне стыдно. Трансплантология — это благородно, и я не собираюсь работать в таких условиях, — Герц знал себе цену, но также и был вполне мудрым человеком. После этого он сказал мне одну вещь, которую я хорошо запомнил и помню до сих пор: — Хартман, когда это отделение оживёт, когда ты начнёшь работать, ты поймёшь, что здесь пациентов всегда будет немного. И это не значит, что их не будет. Ты даже не представляешь, сколько человек сейчас ждут своего донора. Но действительно дождутся его совсем немногие. И вот эти немногие будут вот тут, у тебя. Тебе не надо искать себе пациентов — к тебе их направят другие врачи, которые поймут, что без тебя и донора не обойтись. И донора тебе тоже не надо искать, более того — тебе и не дадут. Его подберёт координатор. Ты будешь работать только с теми, кто уже точно донор, и кто точно реципиент. Но и без этого работы у тебя будет, хоть отбавляй. К тебе постоянно будут приходить люди, для которых ты и их донор — последняя надежда. И ты постоянно будешь летать, — иногда летать очень далеко, — туда, где этот донор найдётся. Люди годами его ждут. И ты дождись, когда у тебя будут все условия для работы. Если ты, конечно, себя уважаешь. И хочешь остаться.       И я остался. И вот, приехав в тот день на четвёртых этаж в своё отделение, я сразу же столкнулся с Герцем в дверях.       — Аллесберг, вот ты где, — он посмотрел на экран телефона и после убрал его в карман. — Я уже тебе звонить хотел. Удача сегодня на твой стороне — у нас будет первый пациент.       Я округлил глаза и, кажется, у меня даже отвисла челюсть. Я не мог поверить.       — Но у нас же ещё не готово отделение… — напомнил я, замявшись.       — Ну, это неотложно. Это моя пациентка, которую я вёл в своей прежней больнице, и для неё наконец-то нашлась печень.       — А куда мы её денем? — осторожно поинтересовался я. — Пациентку.       — Ну, сначала в реанимацию, потом что-нибудь придумаем — полежит в хирургии, например. Так что ищи Эриха, у нас скоро вылет.       Герц прошёл мимо меня и исчез в дверном проёме, оставив многозначительно осмысливать то, что сейчас произойдёт. А мне подумалось — нельзя было раньше так сделать? К чему было так нас морозить? Я тогда ещё не понимал того, насколько удобно иметь собственное отделение, и почему лучше всего, когда пациенты лежат у нас. Но тогда, видимо, для Герца это было великое исключение, раз он пошёл на это всё.       Мы вылетели в Магдебург в тот день — это была моя первая командировка. В местной больнице мы забрали печень от посмертного донора. Наше с Эрихом участие в процессе было по мелочи, ассистировали пополам и только мешались друг другу. К обеду мы уже вернулись обратно в свою больницу.       Пациенткой была весёлая женщина лет сорока пяти с циррозом печени, вызванным вирусным гепатитом. В очереди на трансплантацию она стояла уже года три. У неё трое детей, муж бухгалтер и пятеро сестёр — и никто для донорства ей не подошёл. И всё это семейство собралось в холле на первом этаже, пока нашу пациентку оформляли. Радовались и галдели наперебой — в основном с ними общался, конечно же, Герц, а нас с Эрихом отправил изучать историю болезни.       Потом он дал нам обеденный перерыв минут двадцать, после чего Эриху было велено сразу прийти в оперблок, а мне — забрать пациентку на операцию. Её положили в общую хирургию, я пришёл туда и тогда впервые встретился с человеком, который периодически не давал мне покоя следующие несколько лет.       В палате с женщиной и её родственниками беседовал анестезиолог. Молодой парень среднего роста, в их бирюзовой форме, с коротко стриженными светло-русыми волосами. Я смотрел ему в спину, остановившись в дверях палаты. Сёстры пациентки обратили на меня внимание, улыбнулись и махнули рукой. Я из вежливости надел лёгкую улыбку и поздоровался.       Анестезиолог обернулся на меня и оценивающе окинул взглядом. Я не узнавал его. Я знал всех анестезиологов и всех их ординаторов в лицо, но этого видел впервые.       — Что, пора? — спросила женщина, и я кивнул. Медсёстры помогли выкатить каталку, и вся толпа родственников двинулась за ней по коридору до самого лифта. Я сначала шёл рядом, а затем почувствовал касание к своему плечу и замедлился. Снова тот анестезиолог.       Мы почти остановились, глядя друг на друга, каталка давно уехала к лифту. Он вытаращился на меня своими крупными глазищами и слегка приулыбнулся.       — Это ты, получается, новый воспитанник Герца? — спросил он, чуть наклонив голову.       — Ну допустим, — осторожно ответил я, слегка нахмурившись.       — Тоже сделает из тебя гения хирургии и редкостного подонка? — тот язвительно усмехнулся.       — Это ещё почему? — я от удивления чуть не подавился воздухом.       — Потому что он такой и есть, как и все вы в хирургии, — он пожал плечами и развернулся, медленно двинувшись к лифту. — Ненавижу хирургов.       — Зачем ты тогда выбрал специальность, где приходится с ними работать? — со вздохом уточнил я, шагнув за ним. У анестезиологов, конечно, бытует такая позиция, но в открытую они об этом редко говорят. А тут — прям с порога обозначили отношение ко мне, хотя мы даже не знакомы. Меня это ни на шутку возмутило — я ещё даже хирургом стать не успел.       — Да просто, назло, — отозвался тот, идя впереди.       — Назло кому? Себе?       — Да нет, папаше моему. Он хотел, чтобы я тоже стал хирургом. Да, кстати, — он резко остановился и повернулся ко мне, протянув руку: — Альберт. Альберт Герц.       Тут у меня всё встало на свои места. Это сын Йозефа Герца. Ходит здесь в анестезиологах, с недавних пор, видимо. Хотя сам Герц ни разу не упоминал о своём сыне.       — Младший Герц, да? — риторически спросил я и поджал губы, пожав его руку в ответ. — Хартман Аллесберг. Зови как хочешь, без разницы.       — А ты догадливый, Хартман, — Альберт хмыкнул, чуть сощурившись.       — Ты ненавидишь отца и всех хирургов, но вот прямо сейчас пойдёшь работать с нами? — всё-таки переспросил я со скептицизмом. — Даже если назло, это странно.       — Ну работать мне тоже надо, — ответил он, и мы продолжили путь до операционной за эдакой светской беседой. — Ещё и последний год ординатуры.       — То есть я правильно понимаю, что ты переехал вместе с отцом, доучиваешься в ординатуре на новом месте?       — Ну да. У меня теперь младшие ординаторы есть, их ещё учить уму-разуму.       — Учить, как хирургов ненавидеть? — поинтересовался я.       — Забавно, а что я должен в вас любить? Вы сами со всем справляетесь, самовлюблённые идиоты, так ещё и ни с кем не считаетесь больше. Думаете, что лучше других. А анестезиологов вообще за людей не считаете.       — Вот ещё, — фыркнул я. — Я уважаю анестезиологов. Мой лучший друг — анестезиолог.       — Ну, значит ты пока ещё не огранённый Герцем самородок, к концу ординатуры ты себя богом возомнишь, — Альберт невесело усмехнулся, посмотрев на меня через плечо. Только сейчас я начинал замечать, что со своим отцом они весьма внешне похожи — нос, глаза, многие другие черты лица, улыбка одинаковая.       — А ты — обиженный отцом-хирургом анестезиолог, для которого ненависть к ему подобным — как принцип, — спокойно парировал я.       — А ты вроде ничего, забавный, — улыбнулся Альберт, сменив ненавистные речи на мимолётную милость. — Жаль даже, что хирургия тебя испортит.       — Так говоришь, как будто я первый день в ней. Ну уж нет, я год уже здесь верчусь. И ничего. Одно мне непонятно — зачем ты за отцом увязался на новое место, если так терпеть его не можешь?       — Да чтоб сынок, на которого он надежды возлагал, побольше ему глаза мозолил.       Мы зашли в лифт — и я больше вопросов задавать не стал. Поднялись в оперблок.       — Знаешь в чём проблема хирургов? — спросил Альберт, пока мы мыли руки. Передо мной было окошко, за которым была видна вся операционная — вся планомерная суета, которая притом навевала уверенность от каждого, кто находился в ней. Каждый знал своё дело и делал его быстро, создавая непрерывное движение, но чётко, превращая это зрелище чуть ли не в искусство. На Альберта я не очень хотел обращать внимания, погрузившись в эту картину и мечтая оказаться среди её потока. О, я с теплом вспоминаю те дни, когда операционная за окошком у мойки завораживала меня особо сильно.       — В чём? — не отрывая взгляда, неохотно отозвался я, натирая предплечья.       — Они предают слишком большое значение своей задаче. Да, безусловно она важна, но красота и суть ведь в деталях.       Вдруг взгляд мой уловил знакомую фигуру в бирюзовой хирургичке. Стефан. Его лицо было закрыто маской и волосы укрыты под шапочкой, но глаза его за очками и характерные движения я узнаю из тысячи. У меня на душе словно отлегло. Неужто он сегодня будет со мной?       — О, вот например, — Альберт как раз обратил моё внимание и указал в его сторону.       Стефан словно всю жизнь занимался этим — двигался свободно и легко, выглядел уверенно, пока в его руках пациентка погружалась в наркоз. Стефан едва заметно кивнул стоящему неподалёку Эриху, тот передал что-то санитарке, и она ушла к телефону. Видимо, сейчас нагрянет Герц.       — Он хорош, да? — заметив, что я залип в окно, Альберт слегка пихнул меня локтем. — Юное дарование. Очень способный. Но на контакт плохо идёт. Сам себе на уме. Может, такие как раз гениальны? Что думаешь?       Я оторвал взгляд от окна, выключив воду, и недовольно посмотрел на Герца-младшего. Я прекрасно знаю, что Стефан гениален, и когда это отмечают другие, я радуюсь. Но Альберт сам по себе как-то не вызывал особого доверия. Поэтому я молча вытер руки и ушёл, пока не получил нагоняй от его отца за то, что ещё не готов.       Внутренняя дверь шлюза щёлкнула за моей спиной. Операционная сестра подала мне халат, я протянул его завязки назад, где их забрала санитарка, всё как учили. Потом сестра подала мне перчатки. Я нашёл взглядом Стефана. Он показался из-за ширмы у изголовья стола, его взгляд застыл на несколько мгновений на мне, он кивнул. Его кивок для меня как благословение. Оттуда, из-за ширмы, доносились звуки мониторов, шум вентиляции, на экране скакали кривые ЭКГ, артериального давления, сатурации. Туда же только что пришёл Альберт, на нём не было стерильного халата, чистая зона была только у нас. Дальше я узнал со спины Эриха, неподвижно с поднятыми руками стоящего в этой чистой зоне у операционного стола, и подошёл к нему.       — Ты где так долго ходишь? Меня сёстры скоро сожрут, — прошипел он, чуть наклонившись в мою сторону.       — Разговорчики, — сзади послышался голос Герца-старшего, только что вошедшего в операционную. Вокруг стало тише. — Встаньте на табуреты, не касайтесь никого. О трансплантации печени читали в методичке?       — Читали, — хором пробубнили мы, ища взглядом у себя под ногами табуреты. Герц скоро оказался напротив, мы уже были готовы. Он поправил свет и взглянул на нас:       — Ну и что интересного прочитали? С чего начнём?       Мы переглянулись, ища подвох.       — С разреза? — предположил Эрих.       — А вы пациентку проверили? Она точно не в сознании?       Мы озадаченно посмотрели в сторону изголовья. Её голова была скрыта от нас завесой из простыни.       — Слепо верите анестезиологам? Хорошо…       — Гемодинамика стабильная. Можете начинать, — послышался голос Альберта, он даже не обернулся, словно показательно слившись со стеной.       Герц покачал головой и молча вытянул руку ладонью вверх. Сестра вложила в неё скальпель, и дело неспеша пошло…       Перед нами скоро предстала печень — буро-красная и сморщенная. Герц вслух коротко комментировал каждый шаг, но уследить за скоростью и ловкостью его рук было той ещё задачей.       — Аллесберг, бери ретрактор, отводи левую долю. Вольф, будешь сушить. Только под руки мне не лезь.       Герц работал молниеносно и без лишних слов. В руках Эриха периодически шипел отсос. Я, стараясь не дышать слишком громко, стоял неподвижно и удерживал ретрактором печень. Это оказалось не так-то просто, рука в статичном положении быстро устала. В какой-то момент я поймал взгляд Стефана, с интересом выглядывающего из-за ширмы. «Как ты?» — прочитал я в его глазах и слегка повёл плечом: «Держусь».       — Кто мне скажет, что мы сейчас ищем? — Герц поднял на нас краткий взгляд.       — Гепатодуоденальную связку? — предположил я.       — Хорошо, и что интересного мы хотим там найти?       — Общий желчный проток, собственную печёночную артерию, воротную вену…       — Ворота печени. Вольф, что целесообразно выделить первым из этого?       — Артерию, — ответил тот.       — Зачёт. Ты видишь артерию?       Эрих замялся. Я чуть наклонился вперёд, заглядывая за край печени, который удерживал ретрактором, и чуть сместил его в сторону по другим углом, чтобы лучше видеть.       — Вижу, — сказал я.       — Аллесберг, я не спрашивал тебя, хочешь ли ты улучшить обзор. Я спросил Вольфа, видит ли он. Стой неподвижно. Так где она?       — Вот, медиальнее.       — Медиальнее чего? Ткни мне в неё пальцем, не бойся, она не укусит.       Я присмотрелся ещё раз и запустил руку внутрь, осторожно коснувшись пальцем сосуда, на который смотрел.       — Это проток. Ты только что ткнул в желчный проток печени. Смотри внимательнее, видишь к нему от желчного пузыря присоединяется проток? Они вместе ниже образуют общий желчный проток. Артерия вот она, вот, — он сам ткнул в неё чуть левее протока. — Видишь её бифуркацию на правую и левую?       — Вижу…       — Хорошо. Сейчас мы её выделим.       Я обернулся в изголовье, посмотрел на мониторы, затем на смеющиеся за очками глаза. Стефан показывает мне два пальца: «ДВА — дуктус, вена, артерия». Я чуть заметно закатил глаза в ответ: «сам знаю, что опозорился».       Рука уже отнималась. Я, не заметив, слегка ослабил ретракцию, хотя ретрактор сжимал изо всех сил. Край печени кинул тень на рабочее поле Герца.       — Крепче держи, ровнее, видишь сползает? — проворчал он, я опомнился и подтянул ретрактор к себе. — Аллесберг, не спи. Ты о чём задумался? О печёночной артерии, надеюсь? Скажи мне, какой у неё диаметр в среднем?       — Несколько миллиметров… Три-пять, — пробубнил я, крепче вцепившись в крючок.       — А у кого больше, у донора или реципиента?       — У реципиента.       — Не спи, — повторил он и замолчал, продолжив работу. Зажим, лигатура, ножницы — Герц быстро перевязал и пересёк сосуды печени, готовя их к мобилизации органа. Мониторы у изголовья вдруг запищали настойчивее.       — Давление упало, девяносто на пятьдесят. Вводим норадреналин, — послышалось со стороны анестезиологов. Герц замер.       — Вольф, Аллесберг, скажите анестезиологам, что мы сделали.       — Э-э… — я посмотрел в их сторону. — Мобилизация печени. Мы выделяем воротную вену.       — Я спросил не что мы делаем, а что мы сделали. Что из наших действий могло повлиять на гемодинамику?       — Мы пережали нижнюю полую вену, — тихо процедил Эрих сбоку.       — Да. Этим мы снизили венозный возврат, давление упало. Когда мы подключим трансплантат к кровотоку, может быть реперфузионный синдром и гиперкалиемия. В следующий раз расскажете мне, из-за чего она случается. Давайте дальше.       Прошло ещё какое-то время, мы полностью мобилизовали печень и извлекли её. Нам принесли трансплантат в ледяном растворе. Я коснулся его руками, помогая ортотопически разместить его в брюшной полости, он был непривычно холодным, скользким. Герц наложил первый поддиафрагмальный анастомоз между нижними полыми венами донора и реципиента, после чего я снова был готов отводить печень для остальных анастомозов.       — Аллесберг, устал? Если хочешь, можешь поменяться с Вольфом, — предложил Герц.       — Я в порядке, — ответил я, рука уже отдохнула и я снова готов был взяться за ретрактор.       — Ну смотри. Давай, отводи, ровнее. Эта печень больше, тяжелее, чувствуешь?       Герц наложил подпечёночный кава-кавальный анастомоз и принялся за воротную вену. А далее критический момент — восстановление кровотока.       — Ослабляем зажимы. Пошла.       Все замирают в напряжённом предвкушении. Новая печень начинает розоветь прямо на наших глазах — мне это казалось каким-то чудом, я даже приоткрыл рот в немом восторге. Но с эмоциями всё равно нужно быть поаккуратнее. Между тем у пациентки тревожно учащается сердцебиение, снова закричали мониторы.       — Давление скакнуло, ввожу кальций, — крикнул Альберт.       — Мгм. Продолжаем, — Герц кивнул. — Соединим артерию. Аллесберг, держи ретрактор жёстче, раз решил дальше держать. Хватит его наглаживать. Тяни. Мне нужно видеть культю.       Я изо всех сил потянул ретрактор на себя, стараясь к тому же ещё видеть руки Герца. Печень загораживала мне обзор, я вытянулся вверх, стараясь высмотреть хоть что-то. Работа шла ювелирная, артерия тонкая и действительно оказалась разного диаметра у донора и реципиента. Герц начал их сшивать. Моя рука снова начала затекать, крюк — выскальзывать. Чтобы удержать, я инстинктивно потянул его на себя.       — Стоять! Не двигайся! — гаркнул Герц, и я остолбенел. Но было поздно, появилась тонкая струйка крови из артерии, с которой соскользнул зажим. Рана стала заполняться кровью, пачкая всё вокруг.       — Бля… — послышалось тихо и ошарашено от Эриха сбоку.       — Тампон! — крикнул Герц, сестра даёт ему тампон. Он прижимает то место, останавливая кровотечение за несколько секунд. Все снова замирают в оглушающей тишине, а у меня самого что-то похолодело и заболело под диафрагмой. Рука мёртвой хваткой вцепилась в ретрактор, я уже почти не чувствовал её.       Герц вернул зажим на место и всё, кажется, стало в порядке, но терпение гения хирургии было уже на пределе. Он выпрямился и его каменный взгляд коснулся точно моих глаз. Это был даже не гнев, а ледяное изучающее разочарование.       — Ты понимаешь, что сделал сейчас?       Я открыл рот, но не мог выдавить и слова.       — Ты разрушил мне операционное поле.       — Герр, простите, я хотел только…       — Что ты хотел? Ты вообще понимаешь свою роль, как хирурга-ассистента? У ассистента должен быть зоркий глаз, не хуже чем у главного хирурга, и должна быть твёрдая рука, Аллесберг, ретрактор — продолжение твоей руки и ты должен чувствовать им ткань на расстоянии. А ещё ты не должен мешать — а ты мне мешаешь. Никто ещё не становился хорошим хирургом, пока не становился хорошим ассистентом. Вольф, высушивай поле и бери ретрактор, — бросил он Эриху и вернул мне свой весьма однозначный и не красноречивый взгляд: — Аллесберг, свободен, выйди из операционной.       — Но…       — Вон.        У меня нервно задёргался глаз, хоть я и старался не показывать столь отвратительно слабых эмоций вроде обиды или раздражения. К лицу под маской прилила кровь. Я стоял в ступоре ещё пару секунд, ретрактор выскользнул из руки, перейдя в руки Эриху. Я чувствовал на себе взгляды всей операционной бригады, сделал неуверенный шаг от операционного стола, слезая с табурета, затем ещё, стаскивая с себя халат и перчатки, кинул их в урну и вышел из операционной, стараясь выглядеть как можно менее импульсивно. Операция продолжалась без меня.       Но в душе у меня было смятение. Надо было так на первой же операции налажать, так ещё и Герц прицепился, не пытаясь понять, и выставил. Мне казалось, что это нечестно, хоть виноватым я себя тоже ощущал. Обиднее всего было то, что это первая моя операция в трансплантологии, и я сразу же хреново себя проявил. Герц это с рук не спустит.       Руки тряслись от напряжения под струёй тёплой воды. Пока я мыл их, увидел за окошком, как вблизи промелькнул зеленовато-бирюзовый силуэт, и через секунду рядом со мной в мойке оказывается Альберт. Я ждал, что он начнёт издеваться за мою неудачу, но он, на моё удивление, лишь понимающе покачал головой:       — Ну теперь ты понимаешь, почему Герц подонок? — он опёрся рукой на металлический край мойки.       — Если честно, — вздохнул я, стягивая с лица маску, — пока всё равно не очень. Я ведь налажал, понятное дело он разозлится.       — Да ничего, бывало и похуже, — усмехнулся Герц-младший, и я увидел лишь усмешку в его голубых глазах. Маску он не снимал. — Это его стиль. Он выгоняет людей, когда они ошибаются. Меня тоже выгнал. Шесть лет назад.       Я поднял на него взгляд.       — И?       — И поэтому я не хирург. Я понял, что не хочу становиться таким, как он. Но я всё ещё здесь.       В окошко я уловил боковым зрением, как тот привлекает жестом внимание Альберта. Взгляд старшего Герца строгий и холодный. Следующим жестом он показывает сыну вернуться на своё рабочее место, и делает это так, словно это приказ.       — Тебе ведь наверняка не нравится, что тобой так командуют, — подметил я, переведя взгляд на Альберта. Тот лишь развёл руками.       — Ты не такой, как остальные, — констатировал напоследок он, уже собираясь уходить. — У других хирургов высокомерие, а у тебя — страх. Оставь страх себе, он делает тебя осторожным.       Я беззвучно усмехнулся на его жест доброй воли.       — Ладно, возвращайся. Чтоб тоже не влетело.       Я вытер руки, и мы с Альбертом разошлись. Он ушёл обратно в операционную, а я — в предоперационную. Тяжело опустился на металлическую скамью и опустил голову. Может, к чёрту оно тогда? Может, не моё вовсе? В общей хирургии у меня всё неплохо получалось. И в кардио. Начинал задумываться над предложением главного перейти обратно к ним.       Ещё и Стефан воочию видел мой звёздный час. Интересно даже, что он скажет об этом.       Будто его слова определят мою судьбу. Хотя ощущение, что так оно и есть.       И он появился в предоперационной позже. Я сидел всё это время там, подсознательно дожидаясь его одного. Сначала, конечно, появился Альберт, довольно разминая плечи, а за ним, покачиваясь, медленно вышагивал и Стефан, стягивая шапочку с пламенных чуть растрёпанных кудрей.       — Ну что, неплохо поработали? — Альберт в его присутствии даже не обращал на меня внимания. Я неотрывно следовал взглядом за Стефаном, надеясь, что он не исчезнет из поля моего зрения прямо сейчас, и порадовало, что наши взгляды всё-таки пересеклись и он сменил курс в мою сторону. — Кёлер, ну ты идёшь?       — Минуту, — строго отозвался Стефан в ответ своему старшему ординатору, словно руководил вовсе не Альберт, а он. Тот проводил его взглядом и, пожав плечами, исчез дальше по коридору.       Стефан остановился передо мной на близком расстоянии и завис, стоя над душой. Я смотрел снизу вверх на него в ожидании своего вердикта. Но он лишь спросил:       — Как ты?       В груди беспомощно кольнуло, когда я понял, что он не собирается комментировать мой провал. Я стиснул зубы, через силу сглотнул и опустил взгляд ему под ноги, не зная даже, что ответить на его вопрос. Я от бессилья просто хотел кинуться в его руки. Но от одного его вопроса становилось в голове тише, а сказать хотелось так много, но не получалось.       — Я… Да в общем, это… Ничего же, да? — я снова поднял взгляд на его лицо с надеждой. Словно именно перед ним я должен был отчитаться за всю операцию.       И тут Стефан так очаровательно успокаивающе улыбается, что я не сдерживаюсь, ещё даже не понимая до конца значения его улыбки, но в ответ на рваном выдохе у меня вылетает прерывистый смешок, губы расплываются в улыбке. Стефан садится рядом на скамью справа от меня и заглядывает в лицо.       — Ничего, — соглашается он и слегка бортует меня плечом, от чего тяжесть в груди стала ощущаться гораздо меньше. — Операция прошла хорошо. Просто сегодня вместо «плойки» ты почитаешь мне свои методички.       Он поднимает руку, тянется ко мне, и я ощущаю холодное прикосновение к своему затылку. Пальцы его ледяные, меж волос скользят вниз по шее и на спину, ладонь замирает над лопаткой, и мне стало совсем тепло. От осознания, что Стефан на моей стороне. Что мы сегодня вечер снова проведём вместе, даже если в компании учебной литературы. От света, исходящего от Стефы. От успокаивающего осознания, что в следующий раз всё будет лучше. Я хотел бы ему сказать многое, сказать всё, что я о нём думаю, но в тот момент, расцветая в улыбке, я смог выдать только:       — Мне очень повезло с другом, знал?       И как назло столь важный для меня момент срывает шумный и быстрый ураган в виде торжествующего в своей победе Эриха. Он появляется в предоперационной, и вся атмосфера, в которой я всю душу был готов выложить своему лучшему другу, мигом рассеивается.       — Ну что, с почином? Наконец-то и мы делом занялись, — Эрих останавливается посередине раздевалки и активно крутит туловищем в разные стороны, разминая спину. — Э-эй, Хартман, а ну не тухни! Всё норм, всё получится, — он плюхается по левую сторону от меня и хлопает ладонью по спине: — Всякое бывает.       Страшнее только то, что рассеивается и настроение Стефана. Глаза его перестают так по-доброму светиться, снова становятся холодными и серьёзными, даже какими-то… разочарованными. Он словно так и хочет сказать «ну вот как всегда». И я в панике старался удержать максимум своего внимания на нём, притом ещё из вежливости что-то отвечать и Эриху. Но Эрих — сам по себе шумный. Он забирал внимание всех.       — Пойдём лучше обмоем первую операцию, а? В бар, по пиву хотя бы, — предлагает он, и я слышу справа от себя тихий вздох. Стефан поднимается со скамейки и беззвучно ускользает прочь. Твою мать, Эрих.       Я понимал, что Эрих тоже не подстёгивает меня за неудачу и даже пытается подбодрить, я благодарен ему, вот только от него поддержка не имеет для меня никакой ценности. И пить я вовсе не хотел в тот день. Честное слово, я лучше почитаю занудные методички со Стефаном, чем с Эрихом выпью в шумном баре.       — Я не хочу что-то, — выдохнул я, утомлённым взглядом окинув своего друга по ординатуре. — Устал, поеду домой.       И я тоже встал со скамьи, уходя прочь преследуемый удивлённым взглядом Эриха. Но Стефана уже и след простыл.       Рабочий день близился к концу, а я переживал, что Стефан решит, что я ушёл в бар, и поедет домой. Я хотел этого не допустить, но найти его было затруднительно, тем более что некоторые старшие гнали меня прочь из приёмного отделения. Тогда я позвонил ему.       — Стефа, ты ведь не уехал ещё? — осторожно уточнил я.       — Я думал, ты уже пиво хлещешь, — ожидаемо последовал ответ. — Но нет, я ещё в отделении.       — Предложение насчёт методичек ещё в силе? — спросил я, стараясь опять не заулыбаться. — Я жуть как хочу почитать их.       «Жуть как хочу почитать их тебе», — имел я в виду.       Последовал вздох в трубку.       — Надеюсь это не потому, что твой дружок отменил поход в бар.       — Это я сам его отменил. Ну так что?       — Через двадцать минут буду у главного входа. И если тебя там ещё не будет…       — Я понял! Через двадцать минут у главного входа, — воскликнул я в порыве радости, едва не подпрыгнув.       Я караулил его у главного входа все двадцать минут, так что уже был там, когда он пришёл, как мы и договаривались. Он уже переоделся в довольно тёплый свитер в полоску, тёмный и невзрачный по сравнению с его усыпанным в веснухи лицом и волосами. Поправив лямку рюкзака на одном плече, он спросил:       — Давно ждёшь?       Я лишь глупо улыбнулся, дёрнув плечами, и задал встречный вопрос:       — Что будем на ужин?       И всё думал — хорошо, что он есть. У меня никогда и не было настоящих друзей, и только с его появлением я узнал о прелестях такой дружбы. Не представляю своей жизни без него.       Сегодня, как и последние несколько лет, я возвращаюсь домой один. Время в этом дне сурка течёт как-то слишком быстро, не замечаю его хода, не замечаю как сменяются сезоны. Я уже не делаю на операциях таких глупых ошибок, я уже штатный хирург. Я, пройдя школу Герца, всё ещё не считаю себя подонком. Но считаю себя идиотом. В этих днях я где-то потерял себя и скитаюсь в одиночестве сквозь время и пространство, пытаясь вернуть себя назад.       Вечера кажутся слишком короткими, быстро сменяются новым днём, но в моменте тянутся до бесконечности. На улице становится холоднее, лето заканчивается, дует пробирающийся под лёгкую кофту на молнии ветер. После работы я с музыкой в наушниках минут сорок добираюсь домой на метро. Если повезёт, даже будет место посидеть, привалиться головой к стене в дальнем углу вагона, ненавязчиво о чём-то подумать или вздремнуть минут десять. Квартира ожидаемо встретит удушающей, давящей тишиной, иногда с приглушёнными голосами соседей, затеявших очередной скандал на французском. Развеять эту тишину помогает закипающий чайник, шум воды в кране, гремящая посуда и гул микроволновки. Иногда я включаю музыку, когда есть настроение. Но чаще его нет. Хорошо, если вечером в холодильнике находится, что поесть, потому что до магазина вылезать уже не хочется, а доставка каждый день надоедает.       Опять вибрирует телефон, который я оставил на столе — на экране всегда одни и те же контакты. Надоели. Звонил на этот раз отец. Ничего, если что-то срочное — он перезвонит не раз и не два. А так просто разговаривать и тратить на них остатки сил не было желания. Вот ведь сынок неблагодарный, да?       Стефан, например, мне не звонил уже давно. Этот срок уже измеряется не неделями и не месяцами — годами. У меня больше нет друзей, кроме него, и я до сих пор считаю его своим лучшим другом. Интересно, считает ли он сейчас меня хоть кем-то вообще?       Раньше я сам себе казался эдаким неудачником: часто всё валилось из рук, в вузе бывал на грани отчисления, после выпуска в хирургии не всё гладко было. Но радовало и помогало всегда то, что я не один. И что в итоге? Я прошёл многие трудности, стал весьма успешен профессионально, это то, чего я так хотел, но… остался один. И кто теперь настоящий неудачник?       В холодильнике меня дожидался гуляш с рисом, и этого достаточно. Я заварил чёрный чай, налил его в повидавшую жизнь кружку, стал ужинать, залипая в стену. В это время снова воцарилась тишина, только иногда вилка тихо постукивала по керамической посудине. В этой тишине, чтобы совсем не рехнуться, я машинально открыл инстаграм и полистал ленту всех своих подписок, которые давно уже стали неинтересны, где и убедился, что у всех всё замечательно и радужно. Сестра, разве что, без конца скидывает мне чужие посты. Со вздохом я задумчиво погладил большим пальцем трещину на ручке кружки, глотнул чай и свернул приложение.       Приставка не включалась тоже давненько. Я перебрался с кухни в гостиную и, недолго подумав, решил запустить её и скоротать вечер за какой-нибудь аркадой. В темноте, в холодном свете экрана телевизора.       Я знаю, что создаю у окружающих впечатление достаточно открытого и отзывчивого человека, на которого можно положиться, хоть в самом деле других особо близко к себе не подпускаю. Но и одиночество я не люблю и переношу его плохо. Знаю, что я кому-то как-то нужен — родителям, коллегам, пациентам, — но лишь в моменте, недолго, пока я в поле их зрения и как просто функция, ощущение это мнимое. А по-настоящему? Кому я нужен по-настоящему?       А мне быть с самим собой долго наедине довольно тяжело — в голове растёт шум, мысли становятся неструктурированными, навязчивыми и выходят из-под контроля. Загнаться? Да пожалуйста, на раз-два. И приставка в одиночестве уже не так сильно увлекает, как раньше. Глаза болят, звук давит. Лучше просто в темноте. Лучше лечь спать. Завтра новый день, кому-то я снова понадоблюсь.