Кьёка – грибная принцесса

      Открыв глаза, Каминари обнаружил себя сидящим, привалившись спиной к покатой мшистой стене. Парню было тяжело пошевелиться от пронизывающей все тело слабости: витавшая в воздухе лесная прохлада словно вытянула из него всю энергию. Бессильно запрокинув голову, он обвел блуждающим взглядом изрытый трещинами каменный потолок. Никаких следов обработки – естественная пещера. В расколах серого камня укрепились тонкие лианы, покрытые узкими, темно-зелеными листиками. Между ними, словно огоньки на замковом празднестве, парили крохотные частички – то ли пыльца, то ли споры – и они горели теплым, как закатное солнце, желто-оранжевым светом. Чуть склонив голову влево, юноша разглядел поток лесной воды. С тихим клокотанием он выбивался из широкой расщелины, завивался в лабиринтах камней и блестящих, словно остекленевших кореньев. Умиротворяюще переливаясь в волшебном сиянии, ручей обрушивался в небольшое озерцо, а из него – водопадом за неведомый край. Пещера должна была выводить к свету дня, осознал Каминари: на скальном потолке в той дали, куда уводил поток, мерцала солнечная мозаика.       Однако, попытавшись пошевелиться, юноша почувствовал сухое, упрямое сопротивление. Его плечи в наброшенном поверх расстегнутой сорочки камзоле оказались стиснуты прочными корнями. Каминари рванулся изо всех сил, но не сдвинулся ни на дюйм: растительная паутина держала не хуже стальных кандалов. Поборов немедленно возникшее желание заорать, беспорядочно требуя помощи, молодой лорд глубоко вдохнул, выдохнул. Прикрыл глаза. И позвал:       – Кьёка!.. Кьёка?       Его голос растворился в шуршании ледяного ключа. Потерялся в покачивающихся на легком ветерке лозах. Стремительно перебрав последние воспоминания, юноша попытался понять, где мог оплошать.       – Кьёка-а... Ну, ладно, слушай... я же извинился за подсолнухи! Это как-то жестоко... Как я вообще... эти корни... Не говори, что я провалялся тут несколько месяцев! Нет же? Они просто быстро выросли? Пожалуйста, скажи, что это какая-то грибная магия!       Посмотрев направо, парень увидел тупик. По крайней мере, так ему поначалу подумалось. Однако, сощурившись, Каминари разобрал, что овал, принятый им за особо крупный валун, на самом деле представляет из себя дверь – она была сделана из огромного, засохшего листа. Рядом сплетались корни: одни служили в качестве петель, пустившись вокруг окаменевших прожилок; другие же образовали что-то вроде древесной решетки, перегораживавшей небольшое отверстие в скале. И через это узкое окошко, из совершенно другого, более яркого мира, на юношу смотрел знакомый глаз.       Кьёка, прижавшись носом к каменной стенке, зыркала сверкающим, печальным, испуганным взглядом. Ее длинные, милые, такие знакомые реснички виновато трепетали, в серой радужке отражались искры наполняющих воздух светяшек. Тонкая, хрупкая бровушка была мучительно изогнута и приподнята. Каминари узнал все – и цвет ее нежной кожи, и иссиня-черную, гладкую челку, и линию скулы – но грибная принцесса, поймав его взгляд, тут же отпрянула и исчезла.       – Кьёка! Кьёка! – Его сердце забилось так громко, отчаянно. – Где мы? Что происходит? Куда ты ушла? Кьёка!..

***

      – Ну и дурень. – Принцесса Киноко широко улыбнулась, поправляя свою мухоморную шляпу. По своим размерам та ровно в два раза превосходила головной убор Кьёки: когда Киноко шла по пещерному коридору, красно-белые поля задевали покатые стенки. Выйдя в более просторное, увитое корнями помещение, принцесса заявила: – Не знаю, что ты нашла в нем, сестрица. По-моему, так тебе было бы гораздо интереснее – я уж не говорю «проще» – с хранителем пижмы. Или лютиков. Такие яркие желтые волосы... Ты сходишь с ума из-за них.       – Нет! Нет, дело не в этом... – Кьёка готова была рассыпаться на споры от стыда и отчаяния. – Киноко, послушай! Это совершенно неважно. Дело в другом... Ты посмотрела на него, ты увидела... Скажи, по-твоему, он плохой, вредный, опасный для леса? Ну ведь... нет же? Согласись...       Хранительница мухоморов на мгновение прикусила губу.       – Наверное, нет. Он такой беспомощный. Глупый.       В лицо Кьёке словно плеснули парной водой. Отвернувшись, чтобы Киноко не смогла разглядеть немедленно запылавший на ее щеках постыдный румянец, грибная принцесса выдохнула:       – Вот! Видишь? Неопасный... – Приказав себе успокоиться, она медленно повернулась обратно и стащила с головы шляпку. Сжала ее краешек в дрожащих руках. – Сестричка Киноко, ты же поддержишь меня? – проканючила Кьёка. – Пожа-а-алуйста!       Хранительница мухоморов рассмеялась:       – О-о-о, это так мило с твоей стороны... Тебе стоит почаще гулять вместе с нами – это польза для всего леса! – Сверкнув хитрым глазом из-под огромной тульи, она чуть высунула язык, откровенно поддразнивая собеседницу.       Кьёка едва подавила желание пнуть ее в коленку – ее круглую, глупую коленку. Низкорослая, устойчивая, как молодой гриб, Киноко могла похвастаться покатыми ляжками и пухлыми икрами – последние были частично прикрыты голенищами ее высоких сапожек, ажурными, похожими на кольца на ножке мухомора. Рядом с ней хранительница рядовок чувствовала себя, словно жук-палочник в присутствии бабочки.       – Я уверена, мы все, и лисичка, и сыроежка, и волнушка, поддержим тебя, – продолжала между тем Киноко, – если ты нам расскажешь...       У Кьёки замерло сердце.       – ...Об этой вашей, как ты там сказала, «любви»! Как необычно! Правда! Я не могу понять: заботиться о человеке, как о грибе? Ну это же просто чудно!

***

      Оставив Киноко в компании других хранительниц, Кьёка отговорилась необходимостью повидаться еще с несколькими обитателями чертога – и поспешила наверх, по лестнице из переплетающихся стволов. Прощелкав каблучками босоножек по отполированным за тысячи лет ступеням, она выбралась на один из увитых плющом балконов. Прохладный, рассеянно-утренний свет, заливавший внутренние помещения, здесь уступал жаркому пламени лесного дня. Схватившись за перила из веток, хранительница устремила взгляд на раскинувшийся внизу зеленый ковер. В горле скопился неприятный комок, заставляющий дышать осторожнее. Кьёка до белизны сжала губы.       Киноко!.. Мало того, что негодница спала и видела, как бы выставить несчастную рядовку дурой перед всеми хранительницами – так у нее еще и хватило наглости перечислить, наверное, самых влиятельных и известных грибных сестер! Лисичка, сыроежка, волнушка... «Солюшку забыла еще!» – со слезами на глазах подумала Кьёка. С такой поддержкой была бы не страшна никакая Ибара – да только чтобы по достоинству оценить всю иронию, всю непередаваемую наглость, с которой Киноко называла эти имена, нужно было не один год вращаться в обществе хранительниц лесного мицелия... Кьёка уронила голову, уткнулась лицом в ладони: «Кто я?.. Всего лишь одинокая, шугающаяся своих сестер рядовка!»       Оставалось сделать последний, мучительный выбор: возвратиться в древесный зал, где сейчас, должно быть, уже собирались все присутствующие в чертоге подруги Киноко – и выставить на всеобщее обозрение, осуждение, осмеяние свои чувства, впечатления, воспоминания; или же подняться повыше, на ту ветвь, где Кьёка бывала каждый раз, как возвращалась сюда, в сердце леса – и сбивчиво объяснять все то же самое рамарии, дрожалке и лаковице. Они бы не стали смеяться... Но и помочь мало бы чем смогли.       «Что же мне делать?» – Слезы покатились из ее плотно зажмуренных глаз. Прочертили влажные дорожки по горящим щекам, защекотали подбородок. Оросили блузку и дерево перил. «На суде все станет известно... Все увидят, узнают! Мне не спасти этих чувств... В любом случае не спасти! Быть может... да, быть может, потренироваться сейчас, перед Киноко с подругами?.. Тогда потом будет не так больно, не так страшно! – Кьёка сжала зубы. – Нет! Нет! Но... ради Каминари?»

***

      Киноко сняла свою грибную шляпу, повесила ее на услужливо отогнутую веточку, протянувшуюся из древесной стены. Затем приподнялась на цыпочки, чтобы оказаться хотя бы примерно на одном уровне с хранительницей лисичек.       – Хорошо, что ты пришла, сестрца Ицука! Уверяю тебя, это нечто незабываемое. «Любовь!» Сестра Кьёка превзошла саму себя.       – О чем ты? – Рыжеволосая принцесса дружелюбно улыбнулась ей, чуть наклоняясь вперед. Уперлась ладонями в колени. Словно разговаривала с маленьким грибочком!       – Никогда не делай так, сестрица, ты же знаешь, мы, изящные принцессы, такого не любим... – Киноко посмотрела на нее сквозь щель в длинной, до самого носа, челке. – Но! Ты только представь, – вернулась она к прежней теме, – забота и участие, как о наших подопечных, только... ну, допустим, по отношению к хранителю цветов!       Ицука, улыбнувшись еще шире, склонила голову на бок.       – Э-э-э... зачем?       – Да вот в том-то и дело, сестрица! Что с ними может случиться, да? Они всегда здесь, всегда рядом... Сезон за сезоном, и мы все вместе в лесу и на лугах! Но, Ицука, милая, это же я тебя подготавливаю к подлинной странности... Сестрица Кьёка участлива и заботлива к человеку! – Киноко развела растопыренными пальцами и замерла, с предвкушением ожидая реакции.       Не переставая улыбаться, Ицука дернула взглядом в одну сторону, в другую. Потом склонила голову, розовея щеками.       – Ну? – неловко прыснула она. – Необычно!       – Люди! – Киноко описала вокруг собеседницы быстрый кружок. Затем уперла руки в бока. – Хочешь послушать, что нам Кьёка расскажет?