Кьёка – грибная принцесса

      Каминари вздохнул, прижимая ладони к раскрасневшимся щекам Кьёки. Грибная принцесса смотрела на него широко раскрытыми глазами, и ее личико было таким напряженно-сердитым – губы сжаты в короткую, чуть дрожащую линию, растрепавшаяся челка щекочет хмурые бровки. В груди у юноши сладко кольнуло: это была она, и она была его, единственная и самая-самая, с глазами-сапфирами, яркими, острыми, сияющими, словно лунная ночь. Блики трепетали в глубине чистых радужек медовыми звездами. Кьёка терпела его поцелуи, злая, мучительно-потаенная, а затем подавалась вперед и чмокала его в ответ – собственнически, ревниво, с отчаянием в каждом движении. Душа грибной принцессы до сих пор оставалась для юноши тайной комнатой в волшебном замке. Зато чувства были все на поверхности. И поступки говорили громче любых слов.       Почувствовав ее руку в своих волосах, Каминари взял Кьёку за тонкие, холодненькие запястья и привлек к себе. В затылок уперлись веточки, устилавшие перину из мха колючим ковром. Любимая легла парню на грудь, и тот, не раздумывая больше, расстегнул верхние пуговицы на ее белоснежной блузке – каждая из них была в форме серебряного грибочка. Пальцы Каминари сжались на отворотах ткани.       Ее плечи были тонкими, остренькими, и Кьёка приподнимала их, ежась от смущения и прохлады. Ключицы оказались столь четко очерченными. Юноша посмотрел в глаза принцессе, и поспешно отдернул взгляд – она была не на шутку рассержена своей беспомощностью, уязвимостью. Ее реснички отчаянно трепетали, дыхание дрожало на краешках раздувающихся ноздрей. Каминари поспешил черкнуть носом по ее тонкой шее. И поцеловал ее прямо между ключичек, так, что Кьёка вздрогнула.       – Идиот! – вздохнула она, накрывая его ладони своими. А затем, борясь сама с собой, потянула руки юноши еще ниже, стаскивая блузку до самых подмышек.       Ее лицо полыхало, пот крупными каплями катился из-под пахнущих росистой травою волос. Задыхаясь, она приподнялась над Каминари, уперлась руками ему в грудь. На сегодняшнее свидание юноша принес ей подсолнухов с поля. Как Кьёка ругалась! Отворачивалась – лишь для того, чтобы немедленно вновь повернуться и обрушить на него очередную волну упреков и оскорблений: «Нельзя! Ты дурак! А если бы тебя увидела другая хранительница?! Луг – не лес, но жизнь везде будет жизнью!!!»       «В следующий раз я просто свожу тебя в поле, – пообещал Каминари, – и мы посмотрим на цветы, не срывая...» Но принцесса не успокаивалась. И целовалась с ним, вся подрагивая от злости. Багровея щеками. О, она приняла близко к сердцу последнее слово юноши – и срывала с него камзол, сопя, стиснув зубы. Мстительно, но в глубине души осторожно. Страшась собственных чувств и того, к чему они подталкивали ее.

***

      Он смотрел на нее столь задумчиво и как будто невинно. И Кьёка застыла, не решаясь двигаться дальше. Покрепче стиснула бока парня коленками – принцесса чувствовала, как он напрягся, и знала, отчего: они были острыми, неженственными, угловатыми, и это бесило ее, заставляя обливаться потом, соленым и сладким одновременно. Сладким – от взгляда и ощущения Каминари. Громко выдохнув, Кьёка провела ладонями по липким от влажности волосам, убирая лезущие в лицо и щекочущие лоб пряди. Дышать было так сдавленно, тяжело и приятно.       Юноша принес эти цветы для нее. И пусть они, лишенные жизни, незримо увядшие, теперь лежали поодаль, в последний раз впитывая мозаику солнца поникшими лепестками, принцесса не могла по-настоящему ненавидеть его. «Дурак! Дуралей!» – словно в горячке, повторяла она, впиваясь кончиками пальцев в его упругие плечи. Сухой, жаркий полдень щекотал ноздри ароматом коры и хвои. Волосы Каминари были, словно смола, и взгляд Кьёки вяз в их сиянии, будто бабочка с трепещущими, полуночно-синими крыльями. Надув щеки, принцесса наклонилась за очередным поцелуем.       И осознала вдруг, что этот... этот олух, это... недоразумение!.. Любимый и единственный принц-дурак!.. Он задрал ее блузку, обнажая совершенно беззащитный живот. И приник к нему пальцами. Поглаживая. Приобнимая за талию. Заставляя ежиться, рваться вверх, багроветь! Сердце замерло в груди, стало больно.       Его пальцы скользили все выше и выше, а потом замерли. Мягкие подушечки защекотали кожу, спускаясь вниз. Заставляя покрываться мурашками. Заставляя скулить, борясь с собой, постанывать от ярости и смущения.       – Я прибью тебя! Каминари!..       Она должна была остановить, не позволить ему – ни единого движения, прикосновения, ласки... Ласки... Кьёка изогнулась, пытаясь отдалиться. И наслаждаясь каждым мгновением. Каждой безболезненно покалывающей иголочкой. Теплом его пальцев. Тем, какие они одновременно мягкие, грубые. Настойчивые и неловкие.       – Не смей!.. – Она приникла губами к его щеке у самого носа. Выдохнула, скользнула чуть ниже, за поцелуем.       Юноша смотрел ей в глаза, не отрываясь, и Кьёка вдруг почувствовала, что лежит на боку, потом уже на спине – Каминари сверху. Потом снова был бок, и шелест травы, холод мха. Прутики, кора в волосах. Принцесса потеряла счет времени. Осталась только широкая, обнаженная грудь любимого. Ее собственные беззащитные плечи. Поцелуи в остренькие края ключиц. Тепло пальцев в ее волосах. И любовь, кружащая голову, избавляющая от страха. Сладкая боль на сердце. Его отчаянный стук.

***

      Все оборвалось в один миг, когда их обнаружили. Каминари, ее Каминари, поглаживавший ей щеки, вдруг выпрямился и устремил взгляд вдаль. Лицо юноши словно бы округлилось, стало пустым, дурковатым – молодой лорд замкнулся в себе, смотря прямо, но слепо, бессмысленно. Кьёка, вся сжавшись, издала жалкий, отчаяннейший, мучительный стон: она знала, знала все, но ничего, совершенно ничего не могла поделать!..       Щеки ее любимого защекотали эфемерные, сотканные из света и золотой пыльцы, летучие пряди. Каждая напоминала одновременно и молодую лозу – своей гибкостью, живостью плавного движения, чуть зеленоватым, хризопразовым отливом – и в то же время вызывала мысль о скрюченных, жгучих терниях. Переливчатые протуберанцы волшебной энергии, расходящиеся перпендикулярно гибким осям, напоминали постоянно меняющие длину и ширину колючки, шипы. И теперь они скользили по коже Каминари, то сливаясь с ней и наполняя каждую линию, каждый невидимый прежде, прозрачнейший волосочек ослепительным светом летнего леса – то подталкивая его: слезть с замершей, едва дышащей Кьёки. Отойти на несколько шагов назад. Опуститься на колени и ждать приказаний.       – Не думала застать за этим тебя. – Хранительница Ибара даже не посмотрела на грибную принцессу, взамен сосредоточившись на одурманенном, беспомощном юноше. Обошла его полукругом, рассматривая презрительно, но с вниманием. И манерно вздернула нос: – Человек-лорд! Как грустно.       Кьёка наконец обрела способность двигаться, говорить. Возмущаться.       – Принцесса Ибара!..       Ее блузка болталась застегнутой на груди последними пуговицами. Вспыхнув, Кьёка схватилась за отвороты, натягивая ткань выше по обнаженным плечам. Неуклюже сжала полы, прикрыла судорожно вздымающийся и опадающий живот. Хотелось исчезнуть, умереть, провалиться! Но грибная принцесса, сжав кулачки, пошла в безнадежное, продиктованное полнейшим отчаянием наступление:       – Что ты делаешь?! Этот человек, Каминари, он... Я бы с ним разобралась, как сочла нужным!.. Когда сочла нужным!.. Рядовки... тут мой мицелий, тебе совершенно не обязательно было вмешиваться!       Хранительница наконец-то соизволила посмотреть на пылающую от стыда грибную принцессу. Та, отступив на полшага, неуклюже постаралась заправить блузку. Ткань немедленно съехала с плеча, оголяя кожу – и Кьёка дернула ее рукой в бесцельном, беспомощном возмущении.       – О, я вижу, что мое вмешательство было более чем необходимо. – Ибара сложила руки на груди. Ее белое, словно свежевыпавший снег, платье легонько развевалось на летнем ветерке.       – Немедленно отпусти его! Не трать пыльцу, и... и вообще, как... кто... кто дал тебе право?!       Ответом ей послужил отстраненный взгляд темно-зеленых глаз.       – Следить за порядком в лесу – не право, а священная обязанность, – отозвалась хранительница, приподняв подбородок. Повернувшись к багровощекой Кьёке спиной, она прошла к застывшему на коленях бедняге.       Ее зеленые волосы-тернии шевельнулись, и Ибара протянула одну из лоз к Каминари. Холодно, не меняя выражения лица, провела ею по шее юноши. Заставила его посмотреть ей в глаза.       Кьёка шагнула вперед. Сердце билось в груди оглушительно, душа вся звенела, рыдала от нового, странного, всезаполняющего чувства: прикосновения Ибары были неправильными, недопустимыми!       – А ну перестань! Он ничего плохого не сделал!       Хранительница скептически покосилась на грибную принцессу. Кьёка ненавидела сейчас ее тонкие зеленые брови, и полуопущенные веки, и скучный, прямой нос. И эту линию рта с чуть приподнятым уголком губ!       – Он вторгся в лес – лозы жаловались мне, что неоднократно. И каким-то образом увидел тебя! Прикасался к тебе, рядовка.       Принцесса стиснула зубы.       – Это... я. – Врать было до жжения, до безумия стыдно и страшно, но разве у нее был другой выход? – Я его... с-соблазнила! Заставила. Я открылась ему сама, и одурманила спорами! Он ни в чем не виноват. Отпусти его, и пусть уходит! Он никогда не вернется, в лесу его больше не увидят, я обещаю!       Ибара приподняла бровь.       – Ты же не будешь обманывать меня, сестра?       И, прежде, чем Кьёка успела хотя бы выдохнуть – стало ясно, что и ее судьба, и участь несчастного Каминари уже решена. Расправив плечи и сложив руки в умиротворяющем жесте, хранительница опустила веки. Ее лицо приняло страдальческое выражение.       – Все тайное всегда становится явным, – изрекла Ибара. – Мы отправимся в лесной чертог, и доверим наши помыслы, чувства и воспоминания суду. На нем откроется правда – и я с чувством выполненного долга понесу любые упреки, если ошибаюсь сейчас. – Затем ее глаза медленно, угрожающе приоткрылись, и Кьёку оледенил тяжелый, как вся листва леса, взгляд. – Это честно, сестра.       – Нет! Постой!..       Одна из зеленых лоз вытянулась вперед и обвила Каминари, опутала его тело, прижимая руки к бокам. Затем Ибара скомандовала ему подняться – и юноша, глядя прямо перед собой мечтательным взглядом, беспрекословно подчинился. Его разум был далеко.       Кьёка почувствовала, что задыхается. Щиколотки, казалось, превратились в студенистую слизь, которую оставляют улитки. Ноги, словно два гибких росточка, согнулись под весом грибной принцессы.       – Ибара!.. Пожалуйста... прошу! Я...       – Что «ты»?       «Я люблю его!..» – хотела выпалить несчастная, как будто это что-то меняло. Но ее горло перехватило. Из глаз хлынули слезы.       – Умоляю, отпусти его! Ибара, сестричка, пожалуйста! – Рыдания сотрясли ее тощее, пылающее в жару стыда, ярости, и одновременно окатываемое ледяным дождем тело. – Просто прикажи, и он уйдет! Не вернется, я тебе обещаю! Зачем вести его в чертог? Прошу же, не надо!.. Давай... давай забудем обо всем этом, это такая мелочь, этого больше не повторится! Даю тебе слово!.. Я больше не буду! Я больше не буду-у-у!..       Хранительница, сощурившись, мысленно приказала Каминари шагать, и Кьёка бросилась следом. Споткнулась о корень и рухнула на колени. Проползла вперед, не поднимаясь.       – Он дорог мне! Он дорог мне, Ибара-а-а!.. Ты была права, ты такая умная, проницательная! Пожалуйста, ну прошу, прошу, прошу, отпусти-и-и!!!       Ее мучительница обернулась, не разжимая терновой хватки вокруг одурманенного пыльцой юноши. Брови хранительницы возмущенно взметнулись.       – Вот как? – Еще одна усыпанная колючками лоза молниеносно стрельнула в сторону – и вернулась, суя под нос принцессе букет из убитых подсолнухов. – Сестра Кьёка... – Ибара коротко покачала головой. Ее взгляд стал недоверчивым, осуждающим, потрясенно-стеклянным.       И несчастная, понимая всю тотальность своего поражения, спрятала лицо в ладонях. Глухо, жалко, отчаянно разрыдалась. И выдохнула, дрожа губами:       – Это... это не мы!..