Short Stories

— Я хочу… — задумчиво говорит Ëнджун и замолкает. Замолкает с таким видом, словно для окружающих не составит и малейшего труда догадаться, что там дальше. На деле же, угадать, чего может желать Их Высочество Принц Сатана, не представляется хоть сколько-то возможным, так как в голове у него то ли сахарная вата с единорогами, то ли смерч с попавшими в него домами и коровами. И плюнуть бы на него, честное слово — пусть себе актёрствует, — но Субин был бы не Субин, если бы мог так. — Можешь продолжить? — то ли спрашивает, то ли напоминает он, осторожно выглядывая поверх томика манги One Piece, который безуспешно пытается читать последние полчаса. Безуспешно потому, что Ëнджун — возомнив себя котом редкой породы, — бессовестно привлекает внимание. То вздохнёт, то охнет, то водой из бутылки хлюпать начнёт, то вопросы задавать глупые. Беспокойный ребёнок. — Нет-нет, не отвлекайся. Не нужно быть семи пядей во лбу, как Намджун-сонбенним, например, чтобы давно и прочно усвоить простую истину: вот такое «не отвлекайся», это синоним воя сирены, запуску ядерных ракет и Армагеддона. Ёнджун порой хуже типичной женщины из анекдота. Субин откалывает мангу, заложив уголок страницы, на которой остановился, и решительно смотрит на страдальца. — Что я сделал не так? Если честно, каждый развлекается, как хочет, и Субин, безусловно, в своём праве прыгать вокруг Бешеного Высочества на задних лапках, сколько его душе угодно. Как и сам Ëнджун в своём праве мотать Субину нервы и строить из себя обделённую жизненными благами Принцессу. При этом, оставим и зрителям этого бесконечного сериала священное право получать удовольствие от шоу. Тэхён, умеющий читать что-то поумнее манги даже в центре толпы на рок-концерте (если бы он посещал подобные мероприятия, запасшись книжками), кидает короткий взгляд на Хюнина и шёпотом привлекает его внимание: — Записывай, фикрайтер. Сейчас у тебя на глазах раскроется новая глава твоего великого произведения. Как оно, кстати, называется? — «Ангел и Демон», — гордо сообщает младший, и обиженно куксится: — Почему хён не читает? Я для кого стараюсь? — Для армии твоих фанаток, численностью наверняка превосходящих Арми по всему миру, — с привычным всем сарказмом вставляет Бомгю, даже не отвлекаясь от экрана своего смартфона. А мы лицезрим, так сказать, первоисточник. — А как же литература? Метафоры, сравнения и нотка художественного вымысла? Бедняга Тэхён только сокрушённо качает головой. То, что он попал в приют для душевнобольных, он понял уже давно. Только вот иногда забывает, что смирился с этим. — Расслабься, крошка, не мельтеши, — без тени зазрения совести советует Бомгю, — лучше наблюдай. Часть диалога между главными героями бесконечного сериала остаётся утерянной для истории, но, судя по всему, ничего важного не произошло. Пока что. — Я серьёзно, — продолжает уже начатую мысль Субин и смотрит чуть заломив брови. — Что тебе опять не нравится? Чего тебе хочется? — Ни-че-го, — состроив недовольную гримасу, ответствует главная заноза (если не считать Бомгю, но тут как бы не буди лихо, пока оно тихо, а станет не тихо — Тэхён разберётся) во всеобщей заднице, и трагично пожимает плечами. — Ничего я не хочу, читай свою мангу. — Ох-ох, — Субин встаёт с нагретого места на диване, подмигивает строчащему в заметках своего смартфона Хюнину и садится на корточки перед креслом, в котором, поджав бесконечно длинные свои ноги, гнездится Ëнджун. — Счастье моё. — Фыр-фыр. — Это я уже понял. Но будь милосерден, скажи пожалуйста, чего конкретно ты не хочешь? — Ничего. — Погулять? — Нет, я устал. — Вкусняшки? — Не хочу. Субину становится немного легче, он даже приободряется, и улыбается теперь увереннее: — А ты сладких или солёных вкусняшек не хочешь? — Никаких. — Остренького не хочешь? Бабл-ти? Кофе? — Да. Не хочу кофе. — А ты американо не хочешь, или холодного латте? — Американо. Совсем не хочу. С вишнёвым сиропом — вообще не хочу. Субин, по синхронному событиям описанию Хюнина, чувствует себя святым и рыцарем одновременно, потому что, кажется, успел справиться до того, как каприз перерастёт в скандал, в коих Ëнджун просто мастер-фломастер. Он тянется вперёд, мягко целует ворчащего демона в висок, и вскоре исчезает с задушевным «я очень скоро». И если Субин просто профессионал в том, чтобы гасить то и дело вспыхивающее в Ëнджуне пламя, то Бомгю — по выражениям всё того же Хюнина (хорошо, на самом деле, что Бомгю не читает его эпистолярных шедевров), — как настоящий Змий, что сбил с пути истинного Еву и Адама, несравнимо ни с чем обожает это самое пламя разжигать. — Вертишь ты своим щенком, как хочешь, конечно. Ёнджун ожидаемо вскидывается и нехорошо блестит глазами. Тэхён в этот момент осторожно задвигает увлечённо печатающего Хюнина подальше по дивану, чтобы не дай бог не задело крошечку. — Завидуешь? Бомгю просто восхитительно фыркает. — Спаси и сохрани, детка, — чему? Тому, что твой парень тебя слушается, потому что ты истеричка и любишь драться? — Я тебе сейчас двину! — Оп, что и требовалось доказать. — Заткнись. — Воистину — аргумент богини. — Бомгю показывает лучшему дружочку язык и хихикает на зависть любой гиене. — А ты вообще спишь с двумя! — Завидуешь? — Детка, да чему? Субини и один справляется. — Герой, конечно, что и говорить. Но ты всё равно стерва.  — А у тебя волосы плохо покрашены. — Хюнини, крошка, запиши пожалуйста: «причинно-следственные связи в мировосприятии Чхвё Ëнджуна отсутствовали как класс». Пусть твои фанатки знают, с кем имеют дело. От такого нагромождения умных слов Ëнджун притихает на целых несколько секунд. Потом, правда, промаргивается, мотает головой, и опять смотрит на лучшего дружочка, блистая глазами с отблесками адского пламени. Скорее всего, могла бы назреть типичная драка с использованием ног и обильного мата, но именно в этот момент («как рыцарь в сияющих доспехах», прим. Хюнин Кай) в гостинную входит Чхве Субин и принимается раздавать дары: американо с сиропом Ëнджуну, зелёный чай Тэхёну, латте с карамелью Хюнину и сырный латте Бомгю. Всегда он так — если уж и заботиться, то обо всех. — Мне это не надо, — тут же драматично стонет Ëнджун, картинно отворачиваясь. — Я же сказал, что не хочу. Кажется, из Субина прорывается слегка раздражённое непечатное ругательство. — Счастье моё… — Отвали. — О, боги. За что мне это?.. Не стоило так говорить, — это даже любящий наблюдать за всякой склокой Бомгю понимает. Ёнджун, — был бы лисицей на самом деле, — сейчас вздыбил бы шерсть и оскалил ровные острые зубы в угрозе не просто укусить, а загрызть. — Раз я такое наказание, то иди и целуйся с… Бомгю. — Я не могу с ним целоваться, он занят Тэхёном. — Тогда с малым целуйся!  — И он — увы и ах, — занят. И тоже Тэхёном. — Ну и вовсе не целуйся тогда, раз тебе только наличие Тэхёна мешает лапать кого попало. Тут сам Тэхён звонко прикладывает ладонь ко лбу, опередив и Бомгю, и Субина. Хюнин же ничего такого делать не имеет возможности — он записывает, явно укушенный под стать самому Ëнджуну бешеной музой. Наверное, стоило бы хоть раз на этого сына Диаволова разозлиться по-настоящему, дать по жопе наглой хорошенько, а то и вовсе пригрозить расставанием, но у Субина в голове то ли ромашковые поля, то ли облачное пастбище единорогов, поэтому он не злится, а вовсе наоборот: умилённо улыбается, садится на подлокотник кресла, наклоняется и целует самые восхитительные губы во вселенной. — Я люблю тебя. Ну чего ты въелся? Ёнджун тает быстрее снежинки на тлеющем кончике сигареты. И говорит теперь миленьким (придурошным) голосом: — А ты когда меня на свидания звал? Всё дома и дома… — Пошли на свидание? — Сейчас. — Сейчас, конечно. Какая разница, если ночь и завтра вставать рано? — На том свете отоспитесь, придурки, — выдыхает Тэхён, кое-как отняв руку от лица. — И как вам сил на все эти эмоциональные качели хватает? Ëнджун, уже совсем беззлобно, показывает язык, и вскоре в квартире становится тихо и почти спокойно. На целых несколько часов. OWARI