Трое на двуспальной кровати

На льду много счастья, хотя и много огорчений. Вот Соня падает с тройного акселя - огорчение. Вот Майя выезжает квад-сальхов - радость. Вот Даша. Даша - это большая радость. И много слез. Последний раз плакала из-за Даши Этери в Пекине. Самые светлые слезы этой олимпиады. Пока они все пытались устоять и не сдаться. Даша пришла а лед. Чтобы вернуться и побеждать. Она обязательно будет падать. Много. Больно. Без этого не удастся научиться летать. - Даша, активнее правой ногой!- так и гонишь, через страх, через чувство самосохранения, чтобы они знали свои истинные пределы. Даня снова поймал эту ее нежную, странную улыбку, которая так растравила его вчера вечером. И решил откладывать, догнал между спортсменами и спросил: - О чем думаешь сейчас? Этери даже притормозила, о ответила, как вчера: - Ни о чем особенном. - А о чем неособенном?- было интересно, откуда рождается эта нежность, с чем она связана. - Да понятия не имею!- напряглась женщина,- Какая, вообще, разница, о чем я думаю?! И укатилась к Соне. О чем она думала? О боли. О том, сколько ее бывает в счастье. О том, что иногда и счастье-то полноценно лишь потому, что где-то в самой сердцевине есть прожитая боль. Только, разве об этом можно говорить с Даней? У него всегда боль - это была боль. Когда мать умерла, Даня был весь боль. А счастье - это счастье. Когда Аня выиграла, он был весь счастье. И все равно, что происходит вокруг. Даня умеет только так - либо полностью в счастье, либо полностью в боли. Без подтонов. Так между размышлениями о сложности мироустройства и душ человеческих и прошли две тренировки. Пока расшнуровывалась, успела еще раз отправить Дуда к его побочной семье: - Поезжай. С дочкой побудешь. С Ксюшей поговоришь. Как-то вам надо выруливать к правде, Серег. Она ведь ждет, надеется. А так бы уже кого-то могла найти. Поезжай! Дошла до кабинета и в который уже раз попробовала доделать планы. И опять ничего не вышло: в дверь просунулась голова Глейхенгауза. Потом он сам - с сумкой ноутом наперевес. Букет его со стола Этери убрала на подоконник, расчистив место технике, и приготовилась слушать. - С чего начнем? С классики?- поинтересовался Даня. Обычно они вступали в поиск музыкального сопровождения на сезон именно с классических мелодий. “Беспроигрышное направление”,- каждый раз говорила Этери. И мало кому предлагала всерьез катать под классику. Ну, вот разве что - Даше. Даша вписывалась в старую музыку, в те времена, как Аня в лирику, как Сашка в воинственную силу, как Женька в современную мелодраму, как Майя в страдания о любви, как Алина в балет. Да в балет, не в чистую классику. Она видела своих спортсменов музыкой. И если музыка менялась, менялись все внутренние расклады. По крайней мере, так слышал Даня про звучание внутри Этери. - Нет, Дань, давай наше. А вот это неожиданность. Из “нашего” в Этери звучало разве что, “Не отрекаются любя”. Глейхенгауз почти ненавидел эту мелодию. Он ревновал даже к музыке, тем более такой? Что вообще может быть хорошего в идее ждать вечно ускользающего? Вот Даня ждал, ждал. А потом решил - пора жить. Потому что даже когда рядом, но все время врозь - не жизнь. Он вздохнул и поставил первый трек. Тот самый. Всегда ставил первым, чтобы проскочить побыстрее. И заняться чем-то более продуктивным. - Стой,- Этери задумалась, Даня занервничал. Опять она прилипла к этой мелодии! А Этери размышляла, кто у них сейчас больше про любовь и преданность: Даша, которой восстанавливаться и восстанавливаться, или Майя, которой бороться и бороться. - Терпеть не могу!- пробурчал Глейхенгауз. - Ты о чем?- вынырнула из задумчивости женщина. - Вот об этом садомазохизме,- кивнул на экран Даня.- Только женщины способны сидеть и годами надеяться, что все изменится к лучшему. Мужчины выбирают - жить. - Рада за мужчин,- безразлично прокомментировала блондинка. - Ты считаешь, что вот это “за это можно все отдать, и до того я в это верю, что трудно мне тебя не ждать весь день, не отходя от двери…” - нормально? Она жизнь готова под дверями провести, пока ему и так хорошо! Он, конечно, сейчас не о песне. О себе. Глупая попытка объяснить ей, что у него было право начать жить полноценно, а не в ожидании, когда она между работой, Дишей, собственной интересной жизнью, вспомнить, что у них тоже все серьезно. учтет его мнение и желания. - Ну, можно и иначе жить, если хватит силы забыть. А если не хватит, то это изнасилование собственной души. И не факт, что можно будет вернуться даже к началу насилия. Любовь не прощает такое. “Изнасиловаи собственной души” - прекрасная формулировка! Именно этим он и занимается с прошлого лета. Может, и раньше, но с лета - точно. - Давай следующий трек, Дань. Дога. Тоже подзатертый, но прекрасный. Набирающая силу мелодия, уносящая за собой. Этери прикрыла глаза и потонула, представляя девочек на льду под эти звуки. Одну, вторую, третью. - Поставь с текстом,- не поднимая век, попросила женщина. В кабинете женский голос исповедовался: “Я с тобой, пусть мы врозь… Пусть те дни ветер унёс, Как листву жёлтых берёз Я наяву прошлым живу Ты мой единственный, нежный! Ты со мной лишь во сне, Мы вдвоём наедине, Я зову, Ты нужен мне! Вновь наяву прошлым живу Ты мой единственный, нежный! Ты и я - нас разделить нельзя!” Открыв глаза увидела совсем близко блестящий темный взгляд. Потянулась сама, пока в воздухе кружило: Ты и я - нас разделить нельзя! Без тебя нет для меня ни дня. Пусть любовь далека и близка как весна, Но навсегда в нашу жизнь я влюблена! Ты мой единственный, нежный! К окончанию песни разделить их и правда было нельзя, так Даня сжал ее затылок и плечо, целуя губы, первыми нашедшие его губы. - Хватит,- задыхаясь, прошептала Этери.- Хватит!- повторила громче. Смотрела испуганно и зло, хотя виновата была сама: - Все, закончили на сегодня! - Почему?-удивился хореограф. - Рабочий день закончен. Я устала и хочу домой! завтра в обед продолжим. - Вот так и бывает, когда не отрекаются, любя… Вечно под порогом, в надежде на мимолетную благосклонность… Садомазохизм! Глейхенгауз захлопнул крышку ноута и покинул кабинет, оставив дверь полуоткрытой. Темный коридор и такая же темная тишина. Одиночество и безмолвие.