Трое на двуспальной кровати

Сергей Викторович дураком не был, вполне понимал, кем его хотят сделать на этом празднике жизни. Только, и он не Глейхо-заменитель, и она не Даню хочет. А если и Даню, то не с ним. Сережа мог быть нежным, мог быть слышащим, но мог быть и берущим свое. До дна. Закрытые глаза, мягкий абрис губ, косточки ключиц, под кожей плеча, длинная шея. И ничего пока ему не принадлежит. Только дразнит. - Смотри на меня!- он почти знал, что она не откроет глаза. Провел пальцами по ребрам, подхватил ладонями грудь. - Смотри!- замер. Ждал. Ждал блестящего непрочного взгляда на свое лицо. Немного удивленного. Провел подушечками больших пальцев по соскам. Заметил, как снова опускаются веки женщины: - Смотри! Ласкал грудь, прикасался возбужденной плотью к низу живота, соскальзывая опасно близко, почти проникая, но оставаясь вне. Видел, как она тонет в своих ощущениях, в его глазах, в соприкосновении тел. Будоражил, ласкал. Принимал ответную ласку рук бегущих до ягодиц и вжимающих в поднимающиеся к его паху бедра. Уходящие между их телами ладони. Обхватывающие и без того гудящий пульсирующий ствол ждущий проникновения. - Смотри!- еще раз при попытке снова спрятаться в себя и направить его в себя. - Сережа!- она не позвала, всхлипнула имя, ожидая, что за ней последуют, ее желаниям позволят сбыться. Он услышал свое имя, как мечтал. И теперь знал, что никого третьего в этот миг не было между ними. Брал свое, безошибочно. И она отдавала только ему. Хваталась за плечи длинными пальцами. И почти в пике повторила хрипло, шепотом: - Сережа! Это был ее оргазм для него, с закусываемой губой, с криком-стоном, прячущимся в ее ладони. С широко открытыми глазами , продолжающими тонуть в синеве неба его глаз. Хотелось так же утонуть в ней, глубже, чем раньше, до конца. Подхватил узкие лодыжки, устроив на своих плечах, и резко подался вперед, слушая короткие стоны между вдохами в ответ на свои толчки, быстро и сильно. Где-то там было еще одно ее наслаждение и его тоже. Шел вперед, под аккомпанемент звуков жизни, звериной радости обладания, рядом с грубостью и болью, но не касаясь их. Второй женский оргазм и безумие мужского смешались так, что синхронного крика освобождения уже никто не скрывал и не сдерживал. В холле остановилась парочка. Девушка взглянула на сжавшего крепче ее талию мужчину и округлила удивленно глаза: - Мне показалось, Дань? Иди у нас за стенкой молодожены? В ответ ее лишь сильнее потянули по коридору. Оля смущенно засмеялась: - Не теряют ребята времени зря. Даниил Маркович слишком хорошо знал и женский голос и то, как его обладательница умеет не терять время именно в этом деле. Ненавидел. От того еще крепче прижимал к себе Олю. Но отвечать взаимностью на страстные крики из соседнего номера не хотелось, хотя Оля намекала так прозрачно, что это выглядело просто неприлично на взгляд мужчины. - Оля, ради бога! Я на работе!- чуть не оттолкнул от себя льнущую девушку. - Даже если я буду орать, как та недорезанная за стенкой, вряд ли твои спортсменки это услышат через два этажа,- обиженно отошла от него брюнетка. - Я просто не люблю смешивать,- соврал Глейхенгауз. Справедливости ради, смешивать он любил, считал, что у них с Этери это прекрасно получалось. Днем работа, ночью ее вздохи и стоны, между его бормотанием и вскриками, когда женские пальцы или губы прикасались к самым чувствительным местечками. Как длинный пальчик с аккуратным маникюром скользил от пупка вниз, прочерчивал длинную линию на возбужденном члене, замирал у головки, рука обхватывала и сдвигала кожицу, чтобы подарить первый легкий поцелуй. Как сам он нырял языком и губами во влагу женской таинственности, чтобы поймать губами набухающий клитор и чуть отстраняясь потянуть его, слушая вскрик неожиданного удовольствия, похожий на испуг, только глубже и ниже на тон. Что из этого сейчас могла дать ему Оля? Может быть, вечером, когда придет время и этих дел любви без чувства любви, он найдет стимул. И, может быть, Этери даже услышит, что он последовал ее совету. Держится за Олю. Нет, не хотел. Больше не хотел делать больно. Было что-то в том ночном поцелуе в поезде, после которого расхотелось причинять боль, даже если женщина тебя оставила. Даня понял, что внутри человека, которого он любит, шла борьба. Нет, даже не понял, почувствовал. В том, как отвечали ее губы и молчали руки. Руки Этери всегда вели отдельный разговор, либо совпадая со словами, либо противореча им. Голос мог быть спокойный, тон ровный, но ладони нервно терлись друг о друга, или пальцы мяли салфетку. С другой стороны она могла выговаривать суровым голосом, а ладошка успокоительно хлопала спортсмена по коленке или талии. И страстные крики за дверями больше не рождали в нем злость, только боль. Он болел ею. В излечение не верил, но и умирать больше не хотел, чтобы забыть о своей болезни. Где-то самым краем души он почувствовал Дудакова: столько лет молча служить и радоваться крошкам, слетающим ему с буханки счастья, где его куска нет. Он понял наличие Ксюши, как сейчас принимал для себя Олю. Это не было эрзац, попытка заклеить рану. - Ты что замер?- Олин голос ворвался в понимание новых граней жизни, в которой теперь, видимо, ему обитать. - Пойду в душ, а то с дороги… Да и вчера тоже,- мужчина чуть улыбнулся.- Как ты только меня выносишь, Ольк? - С огромным трудом,- засмеялась девушка. Потрепал по плечу смеющуюся любовницу и ушел в ванную комнату. Хотелось просто думать дальше. И чтобы не отвлекали. За стеной тоже шумел душ. Кто там? Он? Она? Оба? Выбросил из головы. Включил воду, забираясь в кабину. Закрыл глаза. Забылся мыслями. В соседнем номере водные процедуры завершились, и невидимка покинул общее звуковое пространство.