Трое на двуспальной кровати

Совместные ночи бывают разные. В книгах и фильмах показывают нежные, страстные, долгие, полные разным, но в жизни после той самой - первой вместе - есть всегда еще одна - первая без секса. Им было как-то не до обладания. Сложный разговор, опасная откровенность. Хотелось просто тепла. И чтобы кто-то обнимал. Сергей смотрел, как в едва забрезжившем рассвет, еще совсем неломающем ночь, обняв подушку, почти на животе спала женщина, с которой он, как казалось сейчас, просыпался бы каждое утро до конца своих дней и не уставал любоваться. Женщина, которой ему нечего дать, кроме своей последней, поздней любви, и которой нечего отдать ему, даже, наверное, этой самой любви. В его футболку можно было в ширину вместить две Этери, а в длину… на его вкус длина была как раз: едва прикрывала упругие ягодицы, открывая взгляду красивые мышцы бедер, текущие в сужение колена, оттуда округляющиеся тонкими длинными икроножными, прорисованными идеально. Эта линия превращалась в изящную щиколотку, тянулась вдоль длинных стоп, заканчивающихся аккуратными, как и на руках долгими пальчиками ног. Когда Этери поднимала вечером руки, чтобы заплести на ночь волосы, любовался плоским животом с аккуратной впадинкой пупка. И все это было просто красиво. И даже желанно, но в тот момент хотелось лишь обнимать. Прятаться в нее от внешнего мира и прятать от него ее. Лежал на боку, подперев голову рукой и любовался. Думал, что это почти семья. Конечно, самообман, но красивый. Хотелось видеть, как она ходит по комнате, утренняя и разобранная еще, как шумит душем, как сушит волосы и укладывает, как красит глаза, выбирает одежду. Наверное, морщится и скидывает на постель то, что не нужно или не нравится. Или, может, аккуратно возвращает в шкаф, поправив на плечиках. В “Хрустальном” Этери предельно точна, аккуратна, держит все вещи на определенных местах, убирает, как заканчивает работу. Даже несколько нудновата, хотя Дудакову нравится такой педантизм и любовь к порядку. Но кое-что он все же приметил. Переодеваясь на ночь, она небрежно скинула джинсы, перебросив поперек стула, так же поверх бросила кофту, на нее бюстгальтер, влезая в футболку потянулась тонкой кошкой, глянула на вещи и махнула рукой, встав у окна. - Сереж, как думаешь, мы переползем через все это? Наверное, она не о них. Не о нем. Наверное, жизни, о девчонках на катке, о той самой любви к фигурному катанию. Подошел и погладил по руке от плеча до ладони. - Ну, я всегда с тобой. - А если я уеду?- это был вопрос в лоб, бескомпромиссный, как и сама блондинка у окна. Ответить честно было сложно. Уехать с ней - нет лучшей мечты. Но ведь тут все: сын, дочь, жена. Все его самоопределение. Молчал, продолжая держать женские пальцы в своей руке. - Не майся, Сереж, я понимаю. И ты прав,- сжала в ответ его ладонь. - Это трудно,- признался мужчина,- но я попытаюсь. - Не будь идиотом,- внезапно ощерилась дикой кошкой.- Не думай даже! Обвила шею руками, дождалась ответных объятий. - Даже не думай! В этом нет счастья! Понял?!- стояли тесные, как одно целое, притертые створками душ шкафа с общими и личными скелетами. - Без тебя его тоже нет,- пробормотал в шею и сжал женскую талию крепче. - Значит я тоже не буду думать,- с тем и замолчали на двоих общим решением. - Там все-таки Диана,- как-то вяло попытался спугнуть общность. - У нее своя взрослая жизнь. Семья,- уточнять и развивать не стала.- У нее все хорошо. Я там лишняя. И он принял. И только утром понял весь масштаб решений, и ее, и его. Теперь, что бы ни произошло, что бы она ни сказала и ни сделала, он не оставит ее. Даже если она оставит его. Он и до этого не собирался, но и не обязался. А теперь - только так. С ней навсегда. Откинулся на подушку, ощущая ту самую невероятную легкость бытия, прижимающую всей тяжестью. И улыбался. Это было его счастье. Аккуратно выбрался из кровати, натянул тренировочные штаны, футболку, вытащил ключ из кармана джинсов Этери и покинул номер. В комнате у женщины забрал со стола косметичку. С улыбкой заметил так же, как и у него, брошенную поперек стула футболку. Заглянул в ванную, собрав щетку, пасту, прочую гигиену и спокойно вышел. Ему хотелось семейного утра. И чтобы ей было привычно. Единственное, что его озадачило, это приглушенные голоса из-за стенки, где был номер Дани. Показалось, что парочка ругается. Слов не расслышал, но скандал с самого утра - это прямо бодряще. Было неинтересно, как развлекается коллега в семь утра. Дане, надо признать, ругаться тоже было неинтересно, но Оля требовала и настаивала, а он то увещевал, то возмущался. - Глейхенгауз, я приличная женщина!- журналистка сверкала глазами.- Я не хочу детей и замуж по залету. Если тебе это важно, то есть человеческий порядок! - Оль!- он отчасти искренне не понимал, чего она боится, а отчасти и не хотел понять.- Ну, что ты усложняешь?! Сколько пар сейчас живут вместе, рожают детей. И все без оповещения государства о статусе мужа и жены. Ты думаешь, я могу оставить своего ребенка?! Это даже возмутило. Он многое успел пересоображать, пока день боялся беременности Этери, понимал, что не готов, но понимал и то, что есть на нем ответственность, если он отец. Нет, своего ребенка он бы не бросил. Честно говоря, он и сейчас совсем готов не был. И продавливал эту мысль лишь потому, что привык, что часть движения - это насилие. Сделал шаг, прыжок, поворот через свое “не хочу” или даже “не могу” и получил больше, чем если не сделаешь. Он шел через это “не могу и не хочу”, чтобы куда-то сдвинуться с мертвой точки. - То есть, даже с моей беременностью ты жениться на мне не планируешь?- уточнила Ольга. - Да ну зачем?!- снова хотел стечь мужчина. - Дань, да за тем, что это нормально! Нормально хотеть жениться на той, кого ты видишь матерью своих детей. Понимаешь? Есть правильное и неправильное в жизни! - Я думал, ты за свободу,- надавил на обычно работающий крючок Глейхенгауз. - И какая у меня будет свобода, когда я погрязну в пеленках и бутылках? Никакой! и статус приживалки в твоей квартире, где ты даже ремонта нормального делать не хочешь! Они друг друга не понимали. Совсем. - Все, закрыли тему!- не выдержал мужчина. Вынул телефон. - Сколько твои таблетки стоят, которые от беременности? - Понятия не имею,- окрысилась Ольга. - Я переведу пять тысяч, должно, поди, хватить,- почему-то мысль, что не надо ей ребенка от него оказалась, хоть болезненной, но радостной. Такое чувство Глейхенгауз видел в глазах Алены, когда они ругались, а потом он говорил: “Закончили, иди отсюда!” И она, именно с этим ощущением, отраженном во взгляде, назло ему, заходила в тройной аксель раз за разом. Билась. В глазах появлялись слезы от боли и обиды, но выражение не менялось. Он внутри был сейчас Аленой, которая испытывала облегчение от того, что ее отпустили и злость, что ее отпускают. И шла убиваться, чтобы он тоже взбесился. Даня хотел убиться: об аксель, о что угодно, чтобы телу тоже было больно, как душе от невозможности желаемого. До утренней тренировки оставалось еще три часа. И эмоция будет только накаляться. он это чувствовал внутри горьким пламенем. Оля собиралась на работу.