Слёзы Дельфиниума

      Смысл произнесённых полицейским слов доходит до Итэра не сразу. Он долго всматривается в светло-карие глаза мужчины. Радужка его глаз отливает краснотой, будто отражая цвет припухших нижних век, свидетельствующих об усталости и, вероятно, не одной бессонной ночи. Он спросил про отца, надеялся застать дома мать. Значит, не знал, но женщина-полицейский оказалась осведомлена. И всё же запоздалые соболезнования сказаны не об этой женщине, которую принято называть матерью. Итэр понимает.       Кто-то смеётся. Он не видит того, кто насмехается над ним, но слышит голос. Не понимает, что голос принадлежит ему. Смеётся сам Итэр, прямо в лицо полицейским, громко, и этот смех, ему не принадлежащий, вырывается прямо из груди, щекочет сердце, рвёт на части лёгкие. Ноги не держат. Упасть не даёт стена, Итэр сползает на пол, зажимая рот руками. По пальцам змейкой стекают горячие слёзы, истеричный смех сменяется на удушающий плач, и парень отчаянно старается вдохнуть.       Больно. Где-то там под рёбрами очень больно при каждом глотке воздуха. Итэру не жаль. Но где-то глубоко, в крохотном тёплом уголочке его незапятнанной души, ещё не истлела надежда, что последний оставшийся рядом близкий человек однажды одумается, извинится, постарается всё исправить. Этот ублюдок мог по крайней мере ещё хоть раз появиться дома, прежде чем сдохнуть, взглянуть на сына без отвращения — с сожалением. Но Мортис Томас приказал долго жить.       Итэр плачет. И смеётся. Наверное, обычная реакция на весть о смерти человека, которого долгие годы, набежавшие от момента рождения и по сей день, считал родным, близким, а когда-то даже любил. Он хватает ртом воздух, давится и, отшатываясь, вскрикивает, стоит различить чью-то большую грубую руку совсем рядом со своим лицом.       Губ касается нечто прохладное и влажное. Итэр дёргает головой, проливает предложенную воду из стакана. Щёки обжигает горячими слезами, а костлявое плечо мягко потирают длинные женские пальчики.       — Гань Юй, справишься тут? — глухой и далёкий мужской голос отражается эхом в ушах. Звучит как утверждение или просьба. — Я позвоню в участок.       Время в настоящий момент подобно облакам в безветренный день. Оно идёт вперёд, о чём свидетельствуют стрелки, шумно скачущие по циферблату, но кажется, словно замерло на месте. Чужие голоса смешиваются в грубый клубок, звучат тихо, жужжат, бубнят, будто доносятся из погреба. Итэр ловит на себе взгляд пары изумрудных глаз одноклассника. Беннет единственный, кому он позволяет к себе прикоснуться. Однако тот сидит рядом, зажав ладони между разодранных коленок, и опускает взгляд в пол. Итэр и не обратил внимания, когда это соседи оказались в его доме. Впрочем, ему всё равно.       Тяжёлый воздух, проникая в лёгкие, напоминает песок или пепел, вызывает щекотку и жжение. Итэр крутит в пальцах пустой стакан и вовсе не обращает внимания, как по столу растекается прозрачная клякса, бежит по краю, крупными каплями падает на колени, расползаясь тонкими дорожками по голени с края изрядно намокших домашних бежевых бриджей. За всё время он не сделал ни единого глотка воды, но пару раз опрокидывал стакан, поднимал и принимался дальше крутить его в руках. Он почти ничего не замечает, ни с кем не говорит и больше не плачет. Лишь иногда подмечает, как Беллами поднимает на него виноватый взгляд и вновь утыкается в пол. Но не понимает, в чём тот провинился. Беннета уже расспрашивали, он не сказал полицейским ни слова — сдержал данное ранее обещание.       Разговоры взрослых не волнуют Итэра, он не вслушивается, не смотрит на них. Не обращает внимания и на то, что полицейские благодарят всех и просят разойтись по домам, но оставляют номера телефонов — зачем? Им всё равно никто не перезвонит. Вряд ли будет, что вспомнить о семье, что жила в затворничестве, об отце-алкоголике и несчастных детях. Вспоминать нечего. Вспоминать не хочется.       Парень жуёт губы, но не сопротивляется, когда полицейские просят его проехать с ними в участок. Он не задаёт вопросов, равно как и не отвечает на заданные. Качнув головой на предложение сменить намокшие бриджи, проходит в коридор и, не переобуваясь, выбирается на крыльцо.       Семья Беллами в полном сборе к себе возвращаться не спешит, чего-то ожидая во дворе дома давно развалившегося семейства Томас. Да какая, впрочем, разница?       Итэр вдыхает душный, тяжёлый воздух. В нос ударяет аромат десятков различных цветов с соседкой клумбы. Он даже не знает имя той старушки, что выращивает эти цветы. Но помнит улыбку Люмин, когда пожилая соседка дарила ей небольшой букетик белых цветов с резким запахом. На открытках, что присылала сестра всегда были цветы… Шмыгнув носом и щурясь от палящего солнца, Итэр вглядывается в почтовый ящик. В этом месяце он не получал открытки, даже на день рождения, с которого прошло уже больше недели. После случившегося он не проверял почту, даже не думал смотреть в сторону ящика. Но красный флажок опущен — никакой почты не было. Неужели Люмин тоже оставила его?       Женщина-полицейский мягко кладёт ладонь между лопаток парня, ведёт к «косатке». А тот всё смотрит на почтовый ящик, словно в надежде, что флажок поднимется наверх сам по себе. Разумеется, этого не случается, и Итэру ничего не остаётся, кроме как сесть на заднее сиденье чёрно-белого автомобиля.       В полицейском участке всё пропахло краской и резким ароматом кофе. По серым стенам, отливающим желтизной от неприятного света, блуждают тени сотрудников. Шумно. Столов, заваленных кучами папок и бумаг, в общей комнате штук восемь. И почти все они заняты — пострадавших от мелких мошенников и воришек в последнее время достаточно много. В основном это пожилые люди или доверчивые домохозяйки. Хрупкий, тощий, светловолосый мальчишка, которого ведут вдоль что-то громко выдалбливающих на клавиатуре за своими рабочими местами работников, не особо вписывается во всеобщую картину ругани и галдежа этого места.       Итэр ожидает, что его посадят за последний свободный стол, у окна, но женская рука мягко подталкивает его дальше, к наполовину стеклянной двери, занавешенной жалюзи с другой стороны. В комнате запах краски обрывается, уступая место тонкому запаху цветочного парфюма. Стены здесь коричневые, а освещение чуть лучше. Тише. За спинкой кожаного кресла — пара флагов на массивных шестах и огромный полицейский значок с номером участка, напоминающий рыцарский щит. Треугольная табличка на столе гласит: «капитан Лоуренс».       Парня просят присесть на стул перед столом, но капитана на месте нет. А мужчина-полицейский — Дилюк Рагнвиндр — закрывает жалюзи на стеклянных окнах. Итэр поджимает ноги под стул, напрягается, сжимает ладошки в кулаки. Перспектива находиться один на один с незнакомым мужчиной, даже полицейским, в закрытом помещении ему не импонирует. И куда только подевалась та женщина? Только что ведь была рядом.       — Итак, Итэр, — мистер Рагнвиндр присаживается напротив и, упёршись локтями в колени, складывает пальцы в замок, — позволишь задать ещё пару вопросов?       Отяжелевшая голова склоняется, будто покоилась на переломанной палочке. В носу пощипывает при шумном вдохе. Вопросы. Снова вопросы. Зачем? Они ведь и так всё уже знают.       — Скажи, твой… отец часто уходил из дома?       В висках давит. Голова вновь склоняется вперёд.       — Когда ты видел… отца в последний раз? — полицейский уже дважды осёкся на слове «отец». Знает?       Пересохшие, слипшиеся губы неприятно разлепляются. Но Итэр не издаёт ни звука, за исключением странного свистящего хрипа из самой груди, и опускает взгляд.       Тихий звон. Тихий шум воды, разливающейся из графина, вытянутая вперёд мужская рука с наполненным наполовину стаканом. Всё так глухо, так расплывчато. Но скрежет металлических ножек стула по полу — Итэр резко отодвигается — звонко перекрывает щелчок дверной ручки. И стакан воды исчезает из поля зрения, по-прежнему прикованного к унылому серому полу.       Тишина. Цокот женских каблуков. Шуршание бумаги, хруст старых исписанных листов. Снова тишина. И внезапный голос, от которого Итэр вздрагивает.       — Кхм, Итэр, — голос полицейского становится ниже, серьёзнее; пугает, — у тебя ведь есть сестра?       Тошнота подкатывает внезапно, тело обдаёт ледяной волной, на лбу ощутимо проступают капельки пота, и парень сжимает ладошками колени, пока фаланги пальцев не начинают белеть.       — Ты можешь сказать, где она сейчас?       — Дилюк…       Тихий шёпот мисс Гань Юй пробирается сквозь шум в ушах. Итэр замирает с широко распахнутыми глазами. Они знают? Что-то знают? Люмин… Неполученная открытка… Она не оставила бы брата. Нет, она не могла.       — Вы… Вам что-то известно о Люмин? — Итэр не замечает, как внезапно срывается на крик.       — Это мы надеялись узнать у тебя. Так, значит, тебе тоже неизвестно, где она сейчас?       — Дилюк, не напирай.       — Я только хочу понять. Соседи утверждают, что девочка пропала год назад, за это время её никто не видел. И почему ни Мортис Томас, никто не обратился в полицию? Неужели всем наплевать на исчезновение подростка? — мужчина внезапно осекается. Замирает с непонятным выражением лица. — Итэр? Эй? Эй!       Всё та же рука, большая и грубая, тянется к Итэру. К плечам? Лицу? Телу?       — Н-не… Нет! — следом за звонким шлепком боль от соприкосновения с металлом на чужом запястье отдаётся в костяшках. Стул с грохотом отлетает назад, а Итэр Томас старается отыскать опору и укрытие, вжимаясь в стену цвета жжённого кофе.       — Что у вас тут происходит? — эхом отражается от стен незнакомый женский голос, строгий, холодный, властный. Но Итэр не смотрит на вошедшую особу, сползает по стене, закрывая голову руками. Все мысли лишь о сестре. Об отце. О неполученной открытке. О смерти. О боли и крови на ковре в его давно опустевшей комнате.       — Ох, к-капитан…       Голос мисс Гань Юй дрожит, однако она бесцеремонно выталкивает капитана Лоуренс и мистера Рагнвиндра за дверь. Но прежде просит:       — Позовите Бай Чжу.       Суета. Недосказанные вопросы, оставленные без ответов. Дверь за выдворенными людьми щёлкает, каблуки перестают звенеть, лишь когда женщина останавливается напротив сжавшегося у стены парня. Она опускается рядом на коленки, кладёт ладонь на пол, подставляя под взгляд заплывших ореховых глаз.       — Всё в порядке, Итэр, — она почти шепчет, но голос не придаёт уверенности. — Тебя никто не обидит. Здесь тебе бояться нечего…       Она молчит. И время вновь превращается в море пушистых облаков, зависших над замершими, непоколебимыми кронами деревьев. Они оба молчат, и становится слышно, как за дверью продолжает кипеть жизнь людей, охваченных своей рутиной. А Гань Юй ждёт, пока плечи паренька не перестанут дрожать.       — Скажи, тот человек… Он сделал тебе больно? — она старательно избежала того слова, что дважды выдавливал из себя мистер Рагнвиндр.       Проницательная. И терпеливая. Но ответа не получает. И продолжает лишь ждать очередного щелчка, чьих-то шагов.       — Гань Юй, — и вновь мужской голос, на этот раз другой, заставляет всё внутри сжаться. Когда же это закончится?       Женщина в форме поднимается с пола, отставляет чёрные туфли с круглым носиком в сторону, к шкафу. Стройные ноги в телесных капроновых носочках, невесомо ступая по серому холодному полу, исчезают из поля зрения. За тихим скрипом несмазанных петель слышится шёпот нескольких голосов, и Итэр садится ровнее, плотно прижимается спиной к стене; подбирая ноги ближе к груди, упирается переносицей в острые коленки.       С вошедшим мужчиной мисс Гань Юй обменивается лишь парой коротких фраз. Шёпотом — не слышно. И после простой тихой просьбы покидает кабинет.       На корточки напротив опускается уже худощавый молодой человек в тёмно-синего цвета — того же, что и туфли, — медицинском костюме. Его волосы с бледно-зеленоватым отливом собраны в неаккуратный пучок на затылке, чуть взъерошены.       — Здравствуй, Итэр, — дружелюбная улыбка на тонких губах напоминает нечто змеиное, под стать его массивному украшению на шее в виде белой змеи. — Меня зовут Бай Чжу.       — Вы психиатр? — не отвлекаясь на приветствия, заключает Итэр.       — Психотерапевт.       — Никогда не понимал, в чём разница, — тихонько бурчит парень, почти прячась за собственными ногами. Его нисколько не удивляет сложившаяся ситуация.       — Ну, смотри, — мужчина плюхается на пол и скрещивает ноги, тут же упираясь локтями в колени, — психологи помогают найти выход из сложной ситуации, вылезти из творческого кризиса, наладить отношения с кем-то или разобраться в своих чувствах. Они помогают словами. Психиатры работают с… более тяжёлыми заболеваниями — психозы, шизофрения, нарушения в психосоматике и восприятии реальности, расстройства личности. Они проводят много исследований и лечат в основном аппаратами и препаратами.       — Увезут в больницу, напичкают таблетками до состояния овоща, а потом затолкают в штуку, похожую на солярий?       «Как мою мать», — не озвучивает Итэр, но покусывает губу от кольнувших отвратных воспоминаний.       — Эм, вроде того… Ну вот, а говоришь, что разницы не понимаешь.       — А вы?       — Я? Моя задача в том, чтобы выявлять психические расстройства.       — Как психиатр…       Бай Чжу вздыхает.       — Я могу определить тяжёлые душевные заболевания, но не занимаюсь их лечением, это уже не моя обязанность. Психотерапевты вроде меня выявляют и работают с депрессиями, ОКР, стрессами или лёгкими расстройствами, которые пока не являются серьёзной угрозой для человека или его окружения. С людьми я больше говорю, а таблетки назначаю, если вижу в том необходимость. Так проще?       Итэр растерянно хлопает глазами, пока доктор Бай Чжу, выпалив всё на одном духу, продолжает по-змеиному, но всё-таки дружелюбно улыбаться. Ему нравится эта работа, определённо, а потому он и не задумывается о том, что путает парня ещё больше. Самому ведь всё понятно, но как объяснить ещё подробнее и проще? Впрочем, он даже не пытается это сделать.       — Ну-с, если у тебя ко мне вопросов не осталось, то позволишь теперь мне задать парочку?       Не осталось — их стало ещё больше. Но Итэр молчит, не желая ненароком разозлить незнакомого странного мужчину. Даже будь он просто доктором, который так необычно попытался расположить к себе и предстоящему разговору. Хотя по сути зацепился за нить, что подкинул ему Итэр.       — Будете показывать мне картинки с кляксами, чтобы я говорил, что вижу на них? — скучающе интересуется парень, припоминая некоторые события из прошлого.       — А, так ты и с основными методами моей работы знаком?       — Видел по телевизору, — резко, без запинки лжёт Итэр и прикусывает щёку изнутри.       Доктор Бай Чжу прищуривается, и кажется, словно даже металлическая змея на его шее недоверчиво улыбается и шипит.       — Чудно. Но я всего-то хотел просто поговорить.       — Мне нечего вам рассказать, — Итэр отвечает без промедления, ёрзает, стараясь сесть удобнее, сильнее обнимает колени.       — Хорошо, но давай всё-таки попробуем? — продолжает доктор. — Можешь не отвечать на те вопросы, что не захочешь.       Почему-то становится грустно. В груди, скрепя, зарождается тревога, закладывает уши, но в тот же миг вдруг становится на всё наплевать.       Он устал.       — Итак, начнём?       Итэр не реагирует, царапает старую ранку на колене, давно покрывшуюся корочкой.       — Мне сообщили, что у тебя есть сестра, верно?       Первый же вопрос заставляет парня взглянуть на Бай Чжу. Ему уже не нравится, с чего всё началось, однако упрямо не раскрывает рта. Доктор больше не улыбается, тихо вздыхает, лишь немного дёргая уголками губ, и легко кивает, кажется, собственным мыслям.       — Ты знаешь, где она сейчас?       Интерес к одностороннему диалогу вновь пропадает. Итэру нечего рассказывать, он не знает, что стало с Люмин, уже давно не получал от неё весточки, помимо мелких картонных открыток, которые даже на её местоположение не могли указать. Даже этот маленький муравей, что выполз откуда-то и гуляет рядышком по полу в кабинете капитана полиции, может быть более осведомлён в данном вопросе. Только он тоже не ответит.       — Вы жили без мамы? Она ушла?       Из-за внезапно возникшего расплывчатого образа матери перед глазами, Итэр на секунду замирает, чувствует, как тяжелеют глаза, но слёз нет. И больше не будет.       — С ней что-то случилось?       «Нужно было избавиться от вас с самого начала!» — жуткий отголосок прошлого давит на сердце, но не несёт в себе ничего, кроме боли и отвращения. Кончик носа непроизвольно дёргается, словно это поможет стряхнуть непрошенное воспоминание.       — Отец стал много пить? — из уст Бай Чжу это прозвучало больше как утверждение, нежели вопрос. — Он поднимал на вас руку? Применял… физическое насилие?       От паузы, что выдержал доктор, — намеренно ли или без какого-либо умысла, просто старался подобрать слова? — по позвоночнику сжавшегося в комок парня пробегают мурашки. Он с такой силой стискивает зубы, что становится больно. Но создаётся ощущение, что, если слегка расслабит челюсть, не сможет сдержать крик. Тело тяжелеет, напрягается. Хочется сильнее сжать самого себя в объятиях.       Бай Чжу тяжело вздыхает, но это кажется чем-то механическим, нежели искренним. Замолкает, глядит в одну точку, о чём-то глубоко задумавшись.       — Вопросы закончились? — тихо подаёт голос Итэр. Ощущение, будто в теле натянуты невидимые струны, в висках стучит.       — Пожалуй, пока что… — так же тихо отзывается Бай Чжу. — Давай попробуем кое-что другое?       — Вы говорите слово, я — ассоциацию?       По какой-то причине в голову приходит ещё одно упражнение из прошлого, и Итэру не удаётся удержать язык за зубами. Хочется сменить тему.       — Тоже по телевизору видел?       Вопрос без ответа. Доктора не удостаивают и взглядом.       — Никогда не хотел быть врачом? Так уверенно вмешиваешься в процесс моей работы.       — Вас это раздражает?       — Мне просто интересно, кто кого сейчас считывает?       — Просто не хочу тратить ваше время. Может, дадите бумажку — нарисую кота. Жёлтым карандашом. А потом слеплю гномика из Play-Doh.       Бай Чжу едва заметно вздрагивает, замирает, но тут же на его лице появляется улыбка.       — Почему нет? Давай попробуем? И я скажу «дом».       — «Пусто», — сразу отвечает парень, не задумываясь ни о чём. В его доме, где он прожил с рождения, теперь пусто, как пусто и в душе. Но он хочет вернуться, он устал. — Или «один». Ещё не решил. Вам же сказали, почему я здесь?       — Тебя это злит?       — Нет. Может быть. Не знаю.       — А слово «солнце»?       — «Тень».       — «Дерево»?       — «Зелёное».       — «Итэр»?       — Что? — Итэр почти закатывает глаза, потирает запястье, сжимает пальцы на ногах, поправляя домашние тапочки.       — Нет, ассоциация.       Телефон Бай Чжу издаёт тихий звон из кармана. Не прекращая смотреть на парня, доктор машинально достаёт телефон и кладёт у своих сложенных ног. Экран вспыхивает на несколько секунд, но со своего места Итэру не видно содержимое сообщения. Впрочем, плевать. А странный психотерапевт опускает глаза, наконец разрывая этот напряжённый зрительный контакт.       — К своему имени? — выдыхает Итэр и почти давится глотком воздуха.       — А почему бы и нет? Неплохая характеристика самого себя одним словом. Ну?       — Не знаю, — пощипывая собственную ногу, парень упирается взглядом в потухший экран чужого телефона.       Доктор Бай Чжу упирается локтем себе в колено, удобно пристраивая голову на сжатых в кулак пальцах.       — Слушай, а какая у неё фамилия была?       — А? У кого?       — Ты ведь уже общался с психотерапевтом, — не вопрос, утверждение. — Это была Белл?       Осознание приходит подобно звону колокольчика над дверью того неуютного кафе. И почему только?..       Конечно, Белл. Эта ещё более странная, чем мужчина напротив, тётка подсовывала ему различные глупые задания, а после с невероятно умным видом рассматривала рисунки розовых кроликов или синего цвета клубнику, которые рисовал одиннадцатилетний мальчишка. Она же отводила его в то кафе, провонявшее насквозь горелым кофе и выпечкой с тонной корицы. От этого запаха тошнит, кажется, и по сей день. Ненароком вспоминаются даже куски синего мыла, разложенные по раковинам в маленькой уборной — месте, где запахом хлора перебивался этот пряный душащий аромат. Это мыло было такого же цвета, что туфли и халат доктора Бай Чжу.       Походы к Белл долго не продлились. Спустя четыре месяца отец перестал водить их с сестрой к этой чудаковатой женщине в розовом кардигане. Возможно, из-за того, что сомневался в её профессионализме, — как сомневались и сами дети. А возможно и потому, что уже тогда пристрастился к алкоголю с неописуемой силой.       Бинт на заживающей ладони неприятно трётся о губы, когда Итэр потирает рот. Словно таким образом стараясь запереть в нём лишние слова.       — Можно взять тебя за руку? — с расслабленной улыбкой неожиданно спокойно и ласково интересуется Бай Чжу, а по позвоночнику Итэра мелкой ледяной рябью пробегает дрожь. Ягодицы сводит, и парень ёрзает на месте, зажимая руки между животом и ногами. Почему этот человек хочет его коснуться?       — Зачем?       В ответ доктор пожимает плечам:       — Просто хотел пожать тебе руку и поблагодарить за интересную беседу.       Итэру хочется съязвить, однако язык немеет. Во рту вяжет, чувствуется горький привкус. И парень жмётся ближе к стене, стараясь делать это как можно незаметнее, пока психотерапевт поднимается на ноги.       — Наверное, мне стоит сказать, что я «сочувствую твоей утрате»?       — Соврёте? — хмурится Итэр, да так, что брови в тот же миг неприятно сводит и тянет.       — Хочешь, чтобы я соврал?       — Обойдусь, — он отворачивается. Ему не нужна жалость. Как и сочувствие по тому ублюдку.       — Тогда не стану. И всё же, Итэр, — доктор замолкает, будто ждёт, что на него посмотрят: тщетно, — удачи желаю искренне. Дальше будет…       — Нелегко? Угу.       Тихий вздох, так и кричащий: «Ну что за характер?», тихо теряется в стенах кабинета капитана полиции. Дверь с тихим щелчком захлопывается за доктором Бай Чжу.       Не попрощался.       Однако сделал почти невозможное: сумел вывести на разговор сжавшегося от страха паренька.

***

      Ожидание мучительно. Тугими жгутами оно стягивает конечности, давит на горло, не позволяя свободно дышать, даёт волю мыслям, которые стоило бы запереть, похоронить глубоко в недрах сознания. Растирая пальцами влажные глаза, Итэр встаёт с пола и возвращается на стул, когда ноги и спина начинают неметь от долгого нахождения в неудобной позе.       За дверью слышатся голоса, но речь разобрать невозможно. Пару раз, когда собеседники начинают говорить на повышенных тонах, Итэр различает в их разговоре своё имя или имя сестры, слова «отец», «алкоголь», «запрос», «решение»… Лишь отдельные слова, которые самостоятельно не может совместить воедино. И не собирается — боль в висках и без того сильна. Сколько проходит времени — неизвестно, Итэр не глядит на часы, громко тикающие над закрытой дверью с опущенными жалюзи. Он не знает, как долго сидит здесь, в пустом кабинете капитана полиции, совсем один.       Постепенно голоса становится всё хуже различить, звучат они глухо, далеко. Под опущенными веками плывут размытые цветные пятна, и кажется, что чья-то рука начинает тянуть обмякшее тело куда-то вниз. Из груди вырывается протяжный стон, страшно открыть слипшиеся глаза, и Итэр едва не срывается на крик, как вздрагивает всем телом, неловко озираясь по сторонам, осматривая помещение ещё не чётким зрением. Он смутно припоминает, как пересел на диван, когда глаза закрывались сами собой, и он едва не свалился со стула. Тонкий плед миндального цвета сползает по плечу, грубыми складками укладываясь на тощей талии.       — Я тебя разбудила, прости, — уже знакомый мягкий голос тихонько раздаётся совсем рядом. Итэр встречается с парой голубых глаз с плещущимися в них розовыми бликами, и бешено колотящееся сердце постепенно успокаивается. — Тебе приснился кошмар?       Борясь с желанием зевнуть, Итэр отрицательно покачивает головой. Помимо них в кабинете никого, и парень складывает руки перед собой, чуть сжимая в пальцах плед.       — Когда я смогу вернуться домой? — вяло мямлит он, но сердце ёкает при виде того, как губы молодой женщины-полицейского сжимаются в тонюсенькую линию. — Мне нельзя, да?       — Мне жаль, правда, но…       — Я несовершеннолетний, — договаривает за неё Итэр. Он не придал значение, однако времени обдумать свою ситуацию было достаточно. И потому он оказался готов к подобному исходу. — Меня отправят в приют?       Дверь глухо щёлкает, и в кабинете появляется новое лицо. Холодные бледно-ореховые большие глаза устремляются на паренька, и высокая бледная женщина откидывает с плеча прядь светлых волос. Одного лишь беглого взгляда на неё хватает, чтобы понять, насколько важный пост занимает эта особа. Белоснежная блузка застёгнута под самым горлом и подвязана синим галстуком с золотым узором, а в каждом элементе одежды не проглядывается ни единой маленькой складки. Прямые брюки с завышенной талией идеально подчёркивают безупречную фигуру в форме песочных часов, которую не способен скрыть даже длинный грубый жакет.       — Уже проснулся? — ровным бесстрастным голосом скорее утверждает она и, не глядя, протягивает Гань Юй тонкую серую папку. — Я — капитан Эола Лоуренс. Не выдалось возможности представиться раньше.       — Здравствуйте, — отвечает Итэр. Но его скромный голосок едва ли слышится в то время, как капитан продолжает говорить:       — Место, куда вам придётся отправиться, мистер Томас, скорее интернат, нежели приют. Почти все необходимые документы уже собраны, мы лишь ждём ответа по вашей медицинской истории, а также запрос на личное дело из учебного заведения. Останется сделать несколько фото, и завтра вас сопроводят к вам домой, чтобы собрать некоторые вещи. В права наследования своей части собственности и недвижимости вы сможете вступить лишь по достижению совершеннолетия, не ранее. Права на собственность в своё полное владение имуществом вы сможете получить только в том случае, если полиция отыщет мисс Томас или по истечении семи лет с момента пропажи.       — Люмин?       Из слов мисс Лоуренс не составило труда догадаться, в каком виде полиция бы «отыскала» Люмин. Вернее сказать, её тело. Но верить в это не хотелось. Отвратно было даже думать. Но, похоже, они уже настроены на худшее.       Заметив взгляд капитана полиции, Итэр моментально сжимается в комок, как и его желудок. От её прищуренного взгляда бросает в дрожь, и даже так парень замечает, как сужаются её зрачки.       — Мистер Томас, позвольте узнать, по какой же причине не было заведено дело о пропаже вашей сестры? Несовершеннолетняя девушка отсутствует уже год, и ни родители, ни ближайшие родственники, ни соседи, ни учителя не придали этому ни малейшего значения? Стоит ли мне поверить в подобный исход?       От чувства, словно все обвинения свалились на его хрупкие плечи, Итэр только сильнее вжимает голову в плечи. Он не находился с ответом. Кто поверит, что в их стране полиция так громко и обильно плюнет им под ноги? Когда Люмин пропала, разумеется, это заметили все. Итэра в участке даже слушать не стали и соизволили приехать к дому только после заявления соседей и школьных учителей. Да вот отцу удалось как-то выкрутиться и, на радость ленивым дармоедам из местного участка, отмахнуться от ситуации! А, может, и наплёл чего, что разбираться не стали. На это Итэру уже ничего ответить бы не вышло: он просто не знал, как так всё повернулось.       Ещё какое-то время волнения и слухи витали в воздухе, но в другие органы по какой-то причине обращаться никто более не собирался. Словно запуганные. И всё, чем ограничились по итогу, — жалостливые взгляды в сторону одинокого, покинутого подростка.       — Что ж, — вероятно, поняв, что не дождётся и слова, заключает Лоуренс и тяжело вздыхает, — если у вас нет ко мне никаких вопросов, я оставлю нюансы на Гань Юй. Сегодня, мистер Томас, вернуться домой вам не представится возможным. По правилам, вам бы пришлось остаться здесь на ночь или под наблюдением в органах опеки, однако Гань Юй уговорила нас обойти правила…       Получив возможность вставить слово, хрупкая на фоне капитана женщина-полицейский просияла:       — Переночуешь сегодня у меня. И ты, должно быть, голоден? Почти весь день ничего не ел.       Вопросы у Итэра остались. Нет, их стало ещё больше! Но не осталось сил и желания их задавать.