Слёзы Дельфиниума

      — Эта вещь принадлежит вам?       Светловолосый мужчина, сидящий напротив в крохотной серой комнате с обшарпанными стенами, кладёт на стол заколку с двумя белыми металлическими цветами. Девушка кривит губы в леденящей кровь равнодушной улыбке, и ореховые глаза встречаются с нежно-голубыми, похожими на звёзды.       — Он это заслужил.

***

      — Нужно было избавиться от вас с самого начала! Ублюдки! Чтоб вы сдохли! Ненавижу! Ненавижу вас!       Последние слова, что одиннадцатилетние близнецы Томас слышали от своей выжившей из ума матери.       Эта женщина давно иссохла. Не только внешне — её эмоции и чувства исчерпали себя, покидая тело вместе с горькими слезами. Она плакала почти каждую ночь. И ни единого дня в своей жизни не отдавала и крупицы, возможно, когда-то теплившейся в груди любви детям. Однако хуже, чем лицезреть перед собой песочно-серое дряхлое тело и потрескавшиеся губы с пузырящимися на них слюнями, обильно стекающими по подбородку, — это слышать, как родная мать желает смерти своим детям.       Никому неизвестно о том, кто же, наконец, обратился в надлежащие инстанции. Анонимный звонок в службу поступил из старенького интернет-кафе. По крайней мере, так сказали люди в белых халатах и затолкали истошно кричащую женщину в машину. Её муж не стал препятствовать. Он стоял и смотрел вслед отдалявшейся машине психиатрической помощи, а после молча развернулся и скрылся в доме, даже не взглянув на своих детей.       В тот день Люмин Томас почти не выпускала ледяной руки брата из своей. Проведя весь день на качелях во дворе, они вернулись в дом только после заката, девочка отпаивала продрогшего Итэра чаем, а перед сном долго обнимала его, пока не уснёт. Для Итэра ничего не поменялось. Разве что в доме стало на удивление тихо.       Дети не видели отца несколько дней. Все заботы о брате всегда лежали на плечах Люмин, но по какой-то причине он сам заметил это лишь сейчас. Он старался помочь, всё лез под руку, предлагая самому заняться стиркой или готовкой. Но сестра мягко улыбалась и твердила, что всё в порядке.       Но в порядке их жизнь не была никогда. Отец решил появиться на пятый день. Прежде не пьющий, он едва держался на ногах и не мог связно произнести ни слова. С тех пор в доме вновь стало шумно.       Только Люмин всегда была рядом. Спокойная, собранная, уверенная. Она всегда казалась Итэру ангелом в своих молочного цвета платьицах. Ангелом, что любил его, как не любила родная мать. Ангелом, что в один прекрасный день, взмахнув крылом, оставил после себя на письменном столе лишь маленькую открытку с цветочками и одним-единственным словом на обратной стороне.       В их общем шкафу стало слишком свободно. Итэр и не задумывался, не подозревал, что у него самого так мало вещей. Он никогда не обращал внимания, что большинство книг на узком книжном стеллаже принадлежало именно сестре. Но она исчезла, стерев за собой все до единого следы своего пребывания в этом доме. Словно её никогда и не было, никогда не существовало, разве что в сознании самого Итэра.       Об обратном говорили сочувственные взгляды знакомых и маленькие неподписанные картонные открытки, чудесным образом появляющиеся в почтовом ящике раз в месяц. Только это помогало убедить самого себя в том, что сестра-близняшка — вовсе не плод детского воображения одинокого мальчишки.

***

      — Кто-нибудь разбудите мистера Томаса, — слышится недовольный голос учителя с первых рядов, и Итэр отрывает тяжёлую голову от сложенных на парте рук.       — Простите. Я не сплю.       — Сосредоточьтесь, мистер Томас, этой теме в итоговом тесте будет отведено несколько заданий.       Подобно рою пчёл, по классу разлетается недовольное гудение. Заправив за ухо золотистую прядь, выбившуюся из нелепо торчащего на затылке крошечного хвостика, Итэр выдыхает, всеми силами стараясь сфокусироваться на словах учителя и чёрной исписанной мелом доске.       Но тяжесть и жжение в груди продолжают отвлекать, в висках будто копошатся термиты. Итэр не слушает, бездумно переписывает всё, что видит, — разберётся позже.       — И у меня есть небольшое объявление...       Итэр чертит в тетради последнюю каракулю, точно скопированную с доски, и поднимает взгляд на учителя.       — Через неделю в городском музее пройдёт выставка «Сокровища Древнего Египта». Билеты стоят 30$. Все, кто желает посетить выставку, сдайте деньги к концу недели. Очень советую съездить. Уверена, будет очень увлекательно. Говорят, одним из экспонатов будет представлена настоящая древняя мумия.       — И чего мы там не видели? — вальяжно развалившись на стуле, хмыкает местный задира. — У нас тут и своя мумитэра имеется.       Под гадкие смешки одноклассников юноша кривит губы в зверской ухмылке, и Итэр, краснея, натягивает кофту на выпирающие ключицы. Учитель стучит ручкой по столу, но смех в классе стихает ровно на столько, чтобы не мешать говорить.       — Прекратите, мистер Пикок! Это отнюдь не смешно!       Все нравоучения учителя теряются за громкой трелью школьного звонка и всеобщим гулом. Одноклассники вскакивают с мест, сгребают учебники в сумки и плывут к выходу. Только Итэр продолжает сидеть на месте, и кто-то, посчитав это необходимостью, проходя мимо, роняет с парты его учебные принадлежности.       Итэр привык. Ничего другого не стоит ожидать с перетянутым на шее бечёвкой ярлыком «шизик». Грязные секреты не могли долго храниться в маленьком городке, и стоило истории о сошедшей с ума матери просочиться в массы, как спрятаться от поганых слухов уже стало невозможно. Поначалу близнецов Томас окружали сочувственные, жалостливые взгляды, но слишком быстро все они переросли в чёрное клеймо — «дети той полоумной, они точно такие же».       Итэр привык, что его считают безумцем, помешанным, привык, что его худощавое, болезненное тело тоже стало объектом насмешек. Но ещё год назад рядом была Люмин, и все жестокие слова меркли на фоне её тёплых объятий.       — Вот кретин, — хмурясь и забавно надувая щёки, напротив возникает паренёк, чьё лицо и оголённые шея и руки густо усеяны пластырями и бинтами. И уже через секунду он улыбается во все свои тридцать один (из-за отсутствия верхнего правого клыка) зуб и поднимает с пола чужие учебник и пенал. — Ты только не слушай этого индюка, ладно?       Беннет Беллами всегда отличался своими бескрайним душевным задором и неуклюжестью. Клеймённый лишь за то, что его воспитывали два отца, он никогда не показывал своих обид или злости по отношению к другим. И только Итэр знал, какие мрачные мысли скрываются за этими лучезарными ярко-зелёными глазами.       Прожив всю жизнь на одной улице и проучившись в одном классе несколько лет, парни прежде не общались столь близко, однако после того, как Люмин покинула Итэра, границы между ними оказались практически стёрты. Они встретились в парке. Беннет подошёл первым с бутылкой прохладной воды без газа в руках. Он не задавал вопросов, просто сидел рядом, пока Итэр не перестал плакать. Правда сама коснулась его ушей несколькими днями позднее. И он вновь не стал задавать вопросов.       — Это был последний урок, — радостно заявляет парень, и торчащая прядь пепельных волос забавно дёргается на макушке. Вероятно, ночью он заснул с мокрой головой, а наутро не сумел совладать с непослушными волосами. — Пойдём домой вместе?       — Последний? А как же?..       — Мисс Фрай заболела, её уроков сегодня не будет. Ты чем слушал?       Итэр пожимает плечами.       Учиться летом — смерти подобно. Но не для него. Школа была одним из немногих укрытий и веской причиной выйти из дома и не появляться там хотя бы несколько часов. Июльский спецкласс, считавшийся для других наказанием, для Итэра становился спасением. Обычно в него попадали забияки, задиры и просто дураки, не способные усвоить школьную программу за год. Лишь единицы оставались в спецклассе из-за прогулов по состоянию здоровья — Итэр и Беннет из их числа.       Ввиду своего патологического невезения, Беннет частенько попадал в травматологический центр с трещинами и переломами. Итэр же в больнице частым гостем не был, зарабатывая свои прогулы тем, что по несколько дней отсиживался дома, пока синяки и ссадины, оставленные отцом, не сойдут с лица и других видных мест. Смотря на тощего паренька с торчащими наружу рёбрами, учителя более не делали замечаний, когда тот в очередной раз ссылался на плохое самочувствие.       — Ой! — прервав свой рассказ о том, как утром поскользнулся на ступеньках своего дома, Беннет резко останавливается посреди дороги. — Я забыл!       Итэр с улыбкой вздыхает. Он почти уверен, что его друг и сосед внезапно вспомнил о какой-нибудь оставленной в школе любимой ручке или важном учебнике, хотя они уже напротив своих домов, что стоят через дорогу наискосок друг от друга.       — Я же забыл тебе отдать, — спустив с плеча рюкзак, Беннет едва не ныряет в него, продолжая что-то причитать себе под нос. — Вылетело из головы. Как я так мог?       — Когда затылком о ступеньку ударился? — пытается пошутить Итэр, но тут же одёргивает сам себя. — В чём дело, Беннет?       — Вот! У тебя же сегодня день рождения. Поздравляю, Итэр!       Именинник лишь хлопает ресницами, глядя на протянутую тёмно-синюю коробочку в руках Беллами. Паренёк крепко сжимает её перемотанными пластырями пальцами, боится уронить.       — Я даже упаковал, чтобы не разбился, — широкая улыбка постепенно сползает, превращаясь в паническую гримасу. Вероятно, вновь вспомнил об утреннем падении. — Очень надеюсь, что не разбился. Правда, я старался надёжно упаковать.       — Беннет...       — Держи! — он упрямо пихает коробку в грудь Итэра. — Это ничего такого, но, надеюсь, понравится.       — Спасибо, — неуверенно хрипит парень, мягко придерживая подарок обеими руками.       Прежде он редко получал поздравления от кого-либо, подарки и вовсе лишь от сестры. Она же готовила ужин. На их пятнадцатилетие она даже украсила комнату. А через год, на следующий же день... исчезла.       Первый день рождения без Люмин. Первый подарок за долгие годы от кого-то, кроме неё.       — Ох, Беннет, это было вовсе...       — О, да ладно, перестань. Мне это нравится — дарить подарки. Когда откроешь, напиши мне, ладно?       — Подтвердить целостность?       — Это, конечно, тоже, — тянет парень и со смущённой улыбкой почёсывает затылок. — Просто хочу знать понравится или...       — Понравится, — твёрдо заявляет Итэр, уголки его пухлых потрескавшихся губ подрагивают. — Мне уже нравится. Спасибо.       Беннет смеётся искренне и по-детски и тянет руку для рукопожатия. Но чувство острой благодарности не позволяет Итэру ответить на этот жест. Вместо этого он проскальзывает под руку друга и легонько обнимает его. Тот озадаченно замирает, но вскоре отвечает, чуть похлопав того по спине.       Спустя десять минут Итэр уже сидит на краю своей скрипучей кровати, соскребая скотч с краёв приятной на ощупь коробочки и приоткрывая тёмно-синюю крышку. Беннет постарался на славу. Обмотав кусок пенопласта в зелёный бархат, он уложил подарок в специально вырезанное прямо по центру отверстие. Стеклянный шарик выдержал утренние полёты Беллами с лестницы, и золотая птичка, очень похожая на зяблика, осталась мирно сидеть по центру в окружении маленьких ярких блёсток.       Итэр сдержал обещание — выслал Беннету фото целёхонького подарка. И поблагодарил ещё раз пять прежде, чем вернуть шарик в коробку и спрятать под кроватью, за толстой деревянной ножкой. В этом доме больше нельзя оставлять что-либо дорогое сердцу на видном месте.

***

      В гостиной вновь шумно — громкость телевизора выкручена почти на полную. Слабо слышится звон бутылок и возмущения пьяного отца, что-то кричащего герою очередной передачи. Дверь в комнату Итэра закрыта, но ключ или защёлка в ней не предусмотрены. Сидя на полу и неудобно сложив ноги под низким столиком, парень пытается сосредоточиться на условии задачи по математике. Он вздрагивает каждый раз, услышав любой подозрительный звук, и надеется, что отец не зайдёт к нему.       Но все его надежды рушатся, когда на экране телевизора ведущего передачи сменяет диктор из программы новостей, и очередная пробка из-под бутылки крепкого вонючего алкоголя летит в стену, мимо мусорного ведра. Серая обшарпанная дверь с мерзким скрипом приоткрывается. Итэр до онемения сжимает в пальцах карандаш и уже сам не понимает: продолжает нашёптывать данные из задачи или очередную молитву, лишь бы только пьяный родственник вышел, ушёл к себе.       Но тот не уходит, грузно плюхается рядом на пол, расплёскивая по песочному ковру немного золотистой жидкости из бутылки. Какое-то время он молчит, изредка прицыкивая языком, но вскоре делает несколько больших глотков прямо с горла. Это сопровождается громким довольным рыком сполна налакавшегося алкоголика. Итэр кривит губы и тут же опускает голову ниже, чтобы скрыть лицо за ширмой из потускневших на глазах волос.       — Что ж ты, а, — едва шевеля языком, подаёт грубый голос отец, — такой день, а ты даже не вышел?       — Г-готовлюсь к контрольной, — запинается Итэр.       — М-м, учишься и учишься, а всё равно штаны весь июль за партой протирать.       Небрежно подобрав со столика учебник, мужчина крутит его в руке. Корешок опасно хрустит, но попросить вернуть книгу страшнее, чем позднее отработать пару дней в библиотеке за испорченное имущество. В таком состоянии с отцом вовсе говорить опасно — что не слово, всё воспринимается искажённо, в штыки, а от огромной тяжёлой руки увернуться ещё опаснее.       — Дерьмо, — шипит мистер Томас, роняя учебник на пол. Страницы сминаются гармошкой на песочном ковре. Итэр зажмуривается, опуская руки на заледеневшие от страха лодыжки. — А ты что, думаешь, я забыл, а?       Итэр сглатывает, слабо мотая головой. Говорить тяжело — в горле скопился горячий тяжёлый ком.       — Ещё бы, сегодня ж день рождения у сына-а, — тянет мистер Томас, и тяжёлая рука ложится на золотую макушку парня. Пару раз он больно проводит своей лапой по хрупкой голове и замирает. Ещё один глоток сопровождается гортанным рычанием. — Да-а-а, у неё ж сегодня тоже... Где ж эта сука шляется, а? Где шляется твоя сестрица-шалашовка?       Осунувшееся и одрябшее болезненно-жёлтое лицо мужчины опасно приближается к Итэру. В нос бьёт отвратительный запах перегара, пока поблекшие карие глаза пытаются сфокусироваться на лице сына. И мистер Томас дёргает парня за волосы, дабы приподнять его голову.       — Где твоя сестра, а?       — Я не... Я не знаю, — Итэр хватается за руку мужчины, чувствуя, как натягивается кожа на голове. — Мне больно. О-отец, прошу...       С громким цоканьем он отпускает золотые волосы, подтолкнув голову вперёд, отчего Итэр едва не врезается лбом в низкий столик.       — Ноешь как баба. Какой из тебя вообще мужик? — два больших шумных глотка. — Ведёшь себя как баба, выглядишь как баба! Эй, ты!..       Мистер Томас, пошатываясь даже сидя, грозно глядит на дрожащего парня раскосыми глазами. Громкие голоса людей из вечерних новостей навевают тревогу ещё больше, а мужчина тянет вперёд руку, хватаясь за ворот домашней серой кофты Итэра.       — А не ты ли это часом, Люмин?       С выплюнутым, словно яд, именем он тянет за край кофты, заглядывая под неё и тут же отталкивает от себя зажавшегося сына с нечеловечески низким, гадким смехом.       — Тц, как сучка...       Три глотка. Губы искривляются в пугающем оскале.       — Пидор несчастный, — гневно шипит мистер Томас, и глаза Итэра ошеломлённо округляются. — Чего так пялишься, шлюха? Думал, я не узнаю? Что снюхался с этим соседским говнюком!       Ещё два глотка. Такое количество алкоголя свалило бы с ног кого угодно, но почему не его?       — Какой ещё отброс мог вырасти у двух пидорасов. Тьфу, блядь! — мужчина сплёвывает на ковёр, вновь скалится. — Но ты-то?!       Пальцы вновь больно сжимаются на затылке, тянут за неровно и косо остриженные волосы вниз. Это тоже его работа. Совсем недавно волосы Итэра достигали лопаток, но в очередном пьяном угаре отец обрезал их кухонным ножом. Приходится теперь собирать их в маленький огрызок на затылке — карманных денег едва хватает на школьные обеды, не говоря уже о походе в парикмахерскую.       — Н-но я... Я не...       Страх, обида и отвращение к родному отцу давят на грудь, поднимаются к горлу. Ком досады разрастается столь сильно, что глаза заплывают подступающими слезами. Нельзя. Опасно. Кто знает, что произойдёт в этот раз?       — Мя-мя, как девка, блядь! Видел я, блядь, как ты с ублюдком этим у дома зажимаешься! Что, не так, скажешь?       — Нет, я... Ай!       Мужчина с силой дёргает за волосы, что-то бессвязно рычит.       — Так нравится перед мужиками ноги раздвигать? Шлюха!       Отшвырнув Итэра на пол, он вновь присасывается к горлышку. Низкий столик с грохотом отлетает в сторону вслед за почти опустевшей бутылкой.       Сил сдерживать слёзы больше нет, а в адрес парня вместе со слюнями продолжают сыпаться гневные оскорбления.       — Н-нет же... Отец, я... П-пап...       Слова не помогают. Не помогут. Но Итэр продолжает пытаться достучаться до невменяемого мужчины, объяснить, оправдаться.       — Потаскуха, как и твоя блядская сестра! Оба в мать, оба как эта истеричная сука!       Трясущаяся в ярости рука тянет за тонкую лодыжку. Серая кофта задирается, и ковёр неприятно царапает спину парня. Он закрывает лицо руками, продолжая звать, ожидая удара. Слышит какой-то звон сквозь собственные всхлипы и громкие речи людей из телевизора в гостиной.       Удары не следуют. Ядовитые, обжигающие сердце слова продолжают отражаться от светлых стен комнаты. А в следующую секунду всё тело прошибает ледяной дрожью, когда короткие ногти массивных пальцев царапают плоский живот, оттягивая пояс брюк.       — Нет! — собственный крик кажется чужим, далёким. Итэр отпихивает мужчину ногой, силится отползти, но тот вновь тянет за лодыжку.       Боль в ноге расходится, кажется, вплоть до затылка. Итэр ударяется лбом о пол. Он уже не знает, не понимает, кто громче: он или включенный телевизор. Всё бесполезно. Не слышит даже отец за спиной, что говорить о других: соседях, прохожих. Кто в это время решит прогуляться?       — Стой! Не н-надо!       — Заткнись, сука! Шлюха!       — Прошу! Па... Пожалуйста!       Не слышит. Грязные крепкие руки с лёгкостью справляются с хрупким, худощавым телом.       Стыдно. Обидно. Страшно. И очень больно.       Никакие крики, никакие слёзы не в силах остановить остервенелого, потерявшего рассудок до мозгов пропитанного алкоголем мужчину.       Жгучая боль разрывает всё тело. Паника окутывает своими гнилыми когтистыми лапами, впивается в грудь. Внутри всё горит, и под рёбрами неприятно давит. Горло саднит от непрекращающихся криков и рыданий.       Но это не прекращается...       Итэр не может сказать, как много времени прошло с тех пор, как озверевший человек, которого от считал родным, покинул комнату, громко хлопнув дверью. Не может сказать, сколько времени он ещё провел, лёжа на жёстком песочном ковре, скованный агонией. Не может сказать, перестал ли кричать — горло болит, а из груди при каждом вздохе вырываются свист и хрипы.       В нос и лёгкие пробирается удушающий запах дыма от бесстыдно выкуренной Мортисом Томасом пары сигарет. Горечь оседает на языке, жжёт горло. Но и это меркнет на фоне пронизанной острой болью ладони, на которой мелкими волдырями и тонкой кроваво-угольной паутинкой расползаются новые шрамы от затушенных бычков.       Итэр не помнит, как поднялся, как прошёл к ванной. Но помнит слёзы, стекающие по щекам, перекрывая едва ли высохшие дорожки. Он не помнит, как смог стянуть одежду, как включал воду. Но помнит боль и кровь на белёсом поддоне душевой кабинки и том отвратительном ковре. Он не помнит, как ложился в постель. Но не может заснуть.       Утром, невзирая на истощение и ломоту во всём теле, он собирается на занятия. Всё, что угодно, только бы уйти, сбежать, скрыться. Пусть на полдня — он не такой смелый, как сестра, чтобы вовсе покинуть дом. Если найдут, если узнают? От позора, наложенного на него, уже будет не отмыться ни под каким душем. И что тогда сделает этот человек, ещё вчера утром звавшийся отцом?       Да и куда ему идти?       Мистер Томас, на удивление сидящий с утра пораньше на кухне, фыркает в сторону сына и, одарив его взглядом, полным отвращения, отворачивается.

***

      Два десятка наперебой гремящих голосов, скользкий заливистый смех, косые взгляды, случайные касания — всё сплетается воедино, расползается по телу омерзительным чувством стыда и паники. Кажется, будто все уже знают. Обсуждают. Осуждают.       Невыносимо.       От самого низа, по пояснице и позвоночнику то и дело простреливает медленно затихающими вспышками режущая боль. Итэр морщится, и ему кажется, что все шуршащие смешки одноклассников направлены в его сторону.       Мерзко.       Итэр запирается в одной из кабинок школьного туалета после первого же урока. Его рвёт. До белой пены, до горькой желчи, до спазмов в желудке. Слёзы сотнями мелких ледяных иголок впиваются в побелевшие щёки. Вытирать их нет смысла, солёные дорожки с новой силой продолжают бежать из золотых глаз. Сквозь писк и шум в ушах, будто от старого сломанного телевизора, Итэр различает дребезжание школьного звонка. Уже второй — урок окончен. Кто-то может войти, а потому он зажимает рот дрожащей перебинтованной рукой, заглушая всхлипы.       — Итэр? Итэр, ты тут?       Он не слышал, как кто-то вошёл, не сразу узнаёт голос друга по ту сторону кабинки. Но вместо ответа из груди вырываются хриплый вскрик и рыдания. Рот приходится закрыть обеими руками, но от этого только больнее и неудобнее сидеть на кафельном полу.       — Эй, ты в порядке? Итэр, открой, пожалуйста.       Он не открывает, тело, напряжённое из последних сил, не слушается. Остаётся лишь надеяться, что со звонком Беннет вернётся в класс и оставит его. Но тот не уходит, вновь тихонько скребётся в тёмно-зелёную дверцу, когда в коридоре стихают чужие разговоры.       Едва находя в себе силы пошевелить налившимися свинцом конечностями, Итэр неуклюже дёргает за защёлку. Он не хочет никого видеть, но это ведь Беннет, и он не уйдёт, пока не убедится, что с другом всё в порядке.       Но он не в порядке, и Беллами опускается рядом, с ужасом заглядывая в побелевшее лицо, на котором не осталось и следа привычных бледных веснушек. Итэра трясёт, и стоит Беннету протянуть к нему руку, живот вновь разрывает от острой боли, к горлу подступает желчь, его вновь рвёт. Слёзы брызжут из глаз, слипшиеся длинные тёмные реснички напоминают паучьи лапки, на лбу виднеется паутинка тонких синих вен.       — Ит... Ит-тэр, у т-тебя кровь, — заикаясь мямлит Беннет, стараясь встать, и не без труда отрывает взгляд от горчичных штанов друга. — Я п-позову медсест...       Небрежно вытирая рот рукавом бежевой водолазки, свободной рукой тот хватает Беллами за одежду, тянет вниз. Итэр грызёт сам себя изнутри за то, что не надел брюки потемнее.       — Не гов... Кх... Не говори, — выдавливает он из себя. — Не говори. Прошу.       Его ужасно колотит, а тихий голос срывается на отчаянное хриплое кряхтение. Пальцы сильнее сжимаются на футболке Беннета, и тот нехотя возвращается на место.       — Л-ладно... Ладно, хорошо. Я не скажу, не скажу, так что, пожалуйста, успокойся.       Он осторожно касается плеча друга, и когда понимает, что тот не собирается отталкивать, сжимает чуть сильнее. Тихие всхлипы вновь срываются в рыдания. Опутанный стыдом и позором, Итэр Томас неспешно приникает к груди Беннета — единственного человека, на которого, думает, можно положиться.

***

      В тот день Беллами не стал дожидаться звонка. Сославшись перед учителем на то, что Итэр отравился и неважно себя чувствует, он собрал их учебные принадлежности и поспешно покинул класс. Вокруг бёдер Итэра он завязал свою запасную рубашку, дабы скрыть на брюках друга следы того, что с ним произошло нечто ужасное. Дорога до дома казалась мучительно долгой с периодическими остановками, когда Итэра вновь начинало мутить. Он смутно припоминает этот путь и нисколько не жалеет, что отказался от предложения остаться в доме Беллами.       — Нет! Если он узнает... Нет, так только хуже... — мотая головой, отчаянно отталкивал он от себя Беннета, стоя неподалёку от родного крыльца. Страх накрывал с головой: если бы отец вновь увидел их вместе... Кто знает, на что ещё он теперь был способен.       — Если что-то случится, позвони, — дрожащим голосом взял Беннет обещание с друга. — Сразу же. Хорошо? Мы тут же... Ты только позвони.       Итэр незаметно кивнул, поспешно скрываясь за входной дверью. Но на его счастье отца дома не оказалось.       С того дня прошла неделя, а мистер Томас так и не объявился на пороге. Сидя вечерами в своей комнате, поджав колени к подбородку, Итэр молился, чтобы тот не возвращался. Но и очень надеялся, что отец хоть немного раскаивается в содеянном, а потому и не приходит. Обида, стыд и ненависть боролись в парне с чувством, значение которого он больше не мог понять. Но это более не любовь ребёнка к своему родителю. Проще назвать привязанностью к человеку, который некогда был родным. Но это чувство заставляло ненавидеть самого себя.       Отец частенько пропадал на несколько дней, однако более пяти — никогда. Возвращался, пропив все деньги, что брал с собой. Спустя восемь дней Итэр уже почти начал привыкать к тому, что находится в доме один, но продолжал вздрагивать и просыпаться от каждого шороха. Его не волновало отсутствие мистера Томаса, скорее страшился его прихода.       Отсутствие еды в холодильнике острой проблемой не стало. Итэр знал, где хранятся деньги, чудом не спущенные отцом на ветер. Он брал лишь столько, сколько нужно на оплату определённого скромного набора продуктов из ближайшего супермаркета. Он не смел брать больше и не посмел бы вытащить оттуда 30$ на поход в музей. К слову, с того дня Итэр вовсе не появлялся в школе, выполняя домашнее задание и ежедневно передавая его Беннету. Разумеется, Беллами предпринял попытку вытащить друга из дома хотя бы на экскурсию, но после второго отказа допытываться больше не стал.       Итэр с замиранием сердца продолжал жить между домом и супермаркетом, боясь покидать комнату и дом, более, чем на десять минут. Хуже возвращения мистера Томаса для него стало бы внезапно застать его в гостиной — или того хуже, в своей комнате, — после занятий в школе. А потому сам обозначил для себя эти границы.       Звонок в дверь, вызывая леденящую кровь волну дрожи от затылка до пят, раздаётся наутро девятого дня. Беннет бы предупредил о приходе, а других гостей на пороге они не ждали уже много лет. Чертовски острая уверенность в том, что отец по пьяни потерял ключи, клокочет под рёбрами, и Итэр плетётся в прихожую, едва перебирая вялыми ногами. Замок щёлкает, дверь приоткрывается с тихим скрипом.       У тротуара напротив дома припаркована «косатка» — так близнецы Томас в детстве называли полицейские машины из-за их чёрно-белого окраса. На пороге ожидает человек в форме. Итэр сглатывает, продолжая смотреть на мужчину с ярко-алыми волосами, что глядит на него, сдвинув брови.       — Здравствуй. Как твоё имя?       — Итэр, — ответ не заставляет себя долго ждать.       Но от волнения он забывает поздороваться.       — Итэр Томас, сын Мортиса Томаса?       Ответом служит молчаливый кивок.       — Твоя мама дома?       Перед глазами встаёт образ светловолосой женщины, истошно выплевывающей проклятия в адрес двух маленьких детей.       Вновь сглотнув, Итэр дёргано мотает головой.       — Дилюк, — за спиной полицейского раздаётся женский голос и стук невысоких каблуков о каменную дорожку. Молодая на вид женщина с плохо смытым голубым тоником в светлых волосах и в такой же официальной форме приближается к мужчине, что-то тихо шепчет ему на ухо. Тот меняется в лице.       — Кхм, прошу прощения, — он кивает парню, в красновато-карих глазах мелькает сочувствие. После некоторой паузы, он неуверенно добавляет: — И приношу свои соболезнования.