Самая большая ценность

      После победы над Родом Рейссом у Армина и остального отряда дел невпроворот — впрочем, совсем как раньше. Правда, теперь в их распоряжении спокойные ночи, а дни имеют чёткий распорядок, но Армин не чувствует себя в безопасности: пусть угрозы нет в непосредственной близости, на душу давит будущее. Он не в порядке — как и все вокруг, — но свои переживания он ни за что не выскажет. Теперь — только Эрену. Потому что Эрен — его самый родной человек.       Эрен устаёт больше прочих. И у Армина, и у Микасы сердце щемит от того, как их друг выжимается на тренировках и на экспериментах: их стало так много, что Эрен теперь то и дело без сил. Но больше всего их волнует самоотверженность, с которой он подходит к своему новому долгу: Микаса тихо гневается, а Армин восхищается — снова.       Он совсем не забыл это чувство — чувство восхищения Эреном. Оно было так сильно́ в детстве, когда их прессовали городские хулиганы, когда он отдавал всего себя на защиту Армина. Когда Эрен сам был таким малышом, что порой не мог даже дать сдачи обидчикам, но он отвечал им снова и снова. Эрен ничего не боялся тогда; сейчас он наверняка испытывает страх, но Армин уверен, что на сердце Эрена давит совсем другое чувство — и оно мощнее. В детстве он был преисполнен бездумной, легкомысленной и бескорыстной жертвенности. Она с ним и сейчас, но не так давно появилось ещё и сомнение. Теперь, после событий в злосчастной пещере, Эрен сомневается в себе и, пусть он верен своему новому долгу, собственная жизнь не несёт для него никакой ценности. А это, Армин уверен, не сулит Эрену никакого счастья.       От этих мыслей горько. Армин понимает Эрена так хорошо, и он так сильно им дорожит, что душа рвётся на части: Эрену плохо — плохо Армину. Иногда они позволяют себе засыпать ночью рядом, особенно теперь, на ферме, где они с товарищами строят приют для малышей — и Армин, подолгу рассматривая в ночной полутьме измождённое лицо спящего Эрена, видит в его чертах дневное сомнение: оно не отпускает его даже в часы ночного забытья. Так хочется видеть Эрена умиротворённым, но это лишь мечта. Теперь он редко улыбается — даже когда закрывает глаза, засыпая под ласковыми руками Армина.       В один такой вечер они уходят от товарищей пораньше. Наверное, все уже прознали про них двоих, но ни Армину, ни Эрену нет до этого никакого дела — вряд ли это заботит и кого-то кроме них. Возможно, кто-нибудь уверен, что в том положении, в котором находится отряд капитана Леви и всё человечество, ни один член Разведкорпуса не должен расточаться на личные привязанности. Армину плевать на это мнение с высокой башни: пока у него есть Эрен, у него есть, чему радоваться — а пока у него есть, чему радоваться, его жизнь имеет смысл для него самого.       — Я так устал, — говорит Эрен неживым голосом.       Армин сажает его на сено, укрытое покрывалом — в укромном закутке сенника. Это место они облюбовали для ночных посиделок: в последние недели они приходят сюда после отбоя, когда хочется побыть наедине, когда мыслей слишком много, чтобы выносить их в окружении товарищей, или когда их слишком мало, чтобы выносить кого-либо из ребят. Сенник этот недалеко от конюшни, но благодаря усердию членов отряда тут так чисто, что запах в нём кажется Армину приятным — пахнет только сеном и немного пылью.       Из-за стен слышно похрапывание лошадей.       — Ты присядь. Приляг… — Армин кладёт ему на плечо ласковую руку, мягко подталкивая на покрывало, которое он приносит с собой в каждую такую отлучку.       Эрен хлопается спиной на их импровизированное ложе — глаза открыты, обращены на Армина. Он лежит, сложив ладони на животе; в голове копошатся тревожные мысли о том, какой Эрен усталый. У него глаза запавшие, но внезапно сердце пропускает удар — просто во взгляде Эрена появляется нежность. Армин присаживается рядом и спрашивает:       — Ты наелся?       — Объелся.       Армину теперь всё время мерещится, что Эрен недоедает — новые, куда более интенсивные эксперименты с бронёй, которые они с Ханджи начали месяц назад, выкачивают из него все соки, и ест Эрен в добрых два раза больше и спит крепче. Но энергии ему всё равно не хватает — хоть чем его корми.       Из этих мыслей Армина вызволяет сам Эрен: он берёт его за руку и целует, прямо в ладонь.       — У кого больше мозолей — у тебя или у меня? — спрашивает вдруг Эрен по-детски.       — Померяться хочешь? У кого больше… — Армин слабо улыбается и поворачивается к Эрену лицом — подогнув ноги. Потом он снова становится серьёзным: — У нас с тобой ладони, как рукавицы, грубые. Одинаковые.       — Да…       Эрен снова целует его — теперь в запястье. Сердце стучит быстрее, и Армин, склонясь над Эреном, целует его в лоб.       Он ложится рядом с усталым Эреном, подпирая голову кулаком. И смотрит на него: теперь они так близко, что дыхания испариной остаются у них на лицах. От Эрена исходит густое тепло; какой же это дар, что они могут лежать вот так, рядом, и разделять одну спокойную ночь.       — Эрен…       — М-м?       — Улыбнись мне.       В ответ Эрен молчит. Только смотрит Армину в лицо внимательно, почти рассудительно — и не улыбается. Армину становится неловко, что он попросил его о такой глупости, но желание увидеть Эрена счастливым так сильно, что он готов терпеть самого себя — свою собственную нелепость.       — Какой ты упрямец, — говорит Армин. Он и сам упрямится — и оставляет на губах Эрена лёгкий поцелуй. Это срабатывает, и у Эрена уголки рта приподнимаются. Армин гладит его по губам указательным пальцем — они обветренные, но мягкие. — Спасибо.       — Что тебя гложет? — Эрен так и лежит мешком, не шевелясь.       — Меня-то?       — Тебя всегда что-то занимает, — заявляет Эрен — сегодня он на удивление проницателен.       — Ничего такого, что мы с тобой уже не обсудили.       Пусть это звучит резковато, но Армину в самом деле не хочется говорить о смертях, о будущем и даже о проблеме Эрена. Это всё дневное — теперь они одни и на них лежит лёгкий ночной полумрак: самое время, чтобы предаваться доброму. Пока они ещё могут это делать, упускать нельзя ни один такой случай.       Но Эрен говорит:       — Микаса рассказывала мне, что ты сильно переживал после первого убийства.       Армин поджимает губы. Они с Эреном ещё не обсуждали это. Не хотелось.       — Я уже пережил, — отвечает Армин вполне искренно. Всё это, конечно, шрам на душе, но боль от травмы давно прошла. — А чего ты вспомнил?       — Да так.       Хмурясь, Армин говорит:       — Эрен… А когда ты расправился с теми… теми, кто убил родителей Микасы, что ты почувствовал?       Эрен поджимает губы.       — Ну… я плохо помню. Помню только, что был очень зол. Я же не заставлял себя, понимаешь? Я просто накинулся на них, и всё. Это было как со старыми уличными драками, только в тыщу раз мощнее. И ужаснее… но мне не было их жаль потом.       Эрен фыркает с таким ожесточением, что изо рта летит слюна.       — Ещё бы, — подтверждает Армин, кротко кивая.       Он не решается больше ни на какие вопросы, но Эрен продолжает сам:       — Единственный человек, которого мне было жаль тогда, и до сих пор жаль, — это Микаса. А себя мне не жаль. Просто я не знаю, кого можно жалеть при первом убийстве — но точно не самого себя. Я их убил, да. Но они были никем. Я знаю, что ты хотел от меня услышать: почувствовал ли я себя другим. Да нихрена. Не было никакого эффекта жнеца и тому подобной ерунды. Просто драка в один конец.       Армина пробирает холодок. Он понимает каждое слово, но сердце всё равно начинает щемить.       — Не смотри на меня так, — просит Эрен. — Мне себя не жаль. И ты меня не жалей.       — Нет… — шепчет Армин. — Я не жалею. Я просто с тобой. Вот здесь…       Армин прикладывает ладонь к груди Эрена — и ощущает тяжёлые удары, с которыми стучит его сердце. В Армине и вправду сейчас нет жалости: только сострадание и принятие.       — Хорошо.       Это слово Эрен шумно выдыхает, порывисто приподнявшись на локте, прямо в губы Армину. Он хочет целовать — Армин тоже хочет. И они целуют друг друга: сплетаясь языками и дыша прерывисто, и Эрен напористо проводит Армину по плечу, так что плечо будто начинает гореть — оттого, как сильно хочется этой близости, даже покалывает в пальцах.       То, что у Эрена этой ночью ещё есть силы на ласки, так удивительно. Они редко занимаются любовью в нынешней обстановке — они и начали-то совсем недавно, незадолго до их с Жаном похищения. Вообще-то Армин может на пальцах пересчитать те разы близости, которые они позволяли себе в последний месяц — после спасения Эрена.       Так это хорошо, что Эрен не отстранился от Армина после случившегося — теперь, целуя его, Армин вдруг не к месту думает об этом, но он так счастлив от этой мысли, что совсем неважно, к месту оно или нет. Счастлив, что Эрен по-прежнему ему доверяется. Пусть он и стал другим после событий в поместье Рейсс, но от Армина он не отдалился… как оно уже бывало. Теперь Эрен суровее и холоднее — и пусть, если по-другому нельзя. Зато с Армином он всё ещё и ласков, и податлив.       Армин просит Эрена снять рубашку — обычно им хватает рук и губ, но в этот вечер как никогда не хочется торопиться. И ещё хочется увидеть Эрена обнажённым: Армин вдруг понимает, что это так странно, что за этот месяц он так и не видел голых плеч или живота Эрена ни в один из вечеров, когда они оказывались наедине — и не прикасался к ним вот так, кожа к коже.       Рубаха отлетает на соседнюю кипу сена — руки Эрена тянутся к талии Армина. Мягко стаскивают его водолазку, и Эрен, кажется, готов прилипнуть к Армину в ту же секунду, но тот опережает его и прикасается первым. Он трогает грудь Эрена так, будто она сделана из хрупкого и тонкого: пусть мышцы его сильны и тверды, а Армину не хватает напористости, чтобы касаться их с бо́льшим натиском. Это так необычно: трогать плечи, и грудь, и живот — всё в его распоряжении.       — Ты так красив… — шепчет Армин и не находит ничего лучше, чем приложиться к животу Эрена губами. Тот вздыхает под его поцелуем, но берёт Армина за лицо и отстраняет — чтобы тоже гладить.       Чувствуя на плечах касания его рук, Армин содрогается и прикрывает глаза — в плечах покалывает, а ноги становятся ватными. По телу гуляет густая дрожь, и в ушах начинает слабо шуметь. Эрен трогает его куда мощнее, и Армину нравится чувствовать на себе силу его ладоней. И силу поцелуев — тоже; Эрен пыхтит, как паровоз, когда проходится губами по его торсу, и от этого густого дыхания Армин покрывается испариной: там, где побывали губы Эрена, остаётся горячая влажная дорожка.       — Ты тоже. Бесподобен.       Почему-то Армин заходится в беззвучном смехе, когда слышит ответный комплимент: не то чтобы он ему не понравился, просто… просто это Эрен.       Армин ему верит. Пусть сам он не широк в плечах, но у него, тренированного бойца, корпус крепкий и мышцы развитые — хотя они и невелики. Просто он весь такой — маленький, но ему от этого никогда не было досадно. Разве что когда старшие ребята задирали, давным-давно, ещё в Шиганшине. Но с Эреном он всегда чувствует себя достаточным — так было в детстве, так есть и сейчас. Особенно сейчас, когда он может трогать Эрена — везде, где только захочется. Если им так хорошо и просто друг с другом, как можно не верить таким приятным словам?       Армин открывает глаза, чтобы снова поцеловать Эрена в губы, и обнаруживает, что над верхней губой у него жутковато заплывает тёмно-красное.       — У тебя кровь из носа, — говорит Армин, глядя на потёк крови, как зачарованный. В последние недели у Эрена частенько идёт кровь носом, но он всякий раз обыденным тоном отмахивается:       — Опять?       Эрен тянет к носу пальцы, чтобы удостовериться — тёплая свежая кровь может не ощущаться на коже, Армин знает. Он отодвигает пальцы Эрена и порывисто наклоняется над его лицом. Неясно, на что это больше похоже: может, это был поцелуй, а может, он попросту слизнул у Эрена всю вытекшую из носа кровь. Во всяком случае, он не коснулся его губ. Значит, не совсем поцелуй.       — Ты теперь замаранный, — говорит Эрен. Армин с удовольствием видит на его губах беспечную улыбку.       — И ты тоже… Но это ничего. Смоем.       — Потом.       — Да…       Выдохнув это «да» Эрену в рот, Армин подталкивает его обратно на покрывало — а потом целует, повсюду и с упоением. На самом деле Армину очень хочется, чтобы это Эрен его ласкал: хочется ощущать на себе тяжесть его сильных ладоней и жар, которым от Эрена так и пышет постоянно — день и ночь, — но он заставляет себя уложить его обратно на спину. В эти тяжёлые дни Эрену ласка куда важнее, чем ему самому, и плевать, что в груди ноет без ощущения родных сильных прикосновений.       — Чего ты? — спрашивает Эрен. Впрочем, глаза у него туманятся и вопрос получается неуверенный.       — Хочу, чтобы ты отдыхал.       Армин наскоро расстёгивает пряжку на ремне Эрена, потом — на своём, и они избавляются от штанов.       — Я хочу сделать тебе, как тогда… — шепчет Эрен, упрямо поднимаясь на локте.       — Давай в следующий раз. Теперь моя очередь.       Армин тоже шепчет — и толкает Эрена обратно на спину. А потом покрывает поцелуями его грудную клетку и живот. Он чувствует, как Эрену щекотно от кончиков его волос, чувствует губами, как кожа на твёрдом торсе покрывается мурашками. Эрен оглаживает ему лицо, насколько дотягивается, но волосы падают обратно — ну и пусть. Видно, Эрен решает так же, потому что только трогает Армину плечи, сминает их ладонями, а ещё начинает дрожать — как раз когда Армин спускается по его животу…       Наверное, Армину хорошо удаётся ласкать Эрена ртом — потому что тот вдыхает рвано и выдыхает гулко, да и сам он ощущает его возбуждение — языком, и губами, и пальцами. Иногда Эрен подаётся ему навстречу, пытается двигаться прямо в него, потому что ничего уже не соображает, но Армин удерживает его в неподвижном состоянии, давя ладонью на бедро. Почему-то хочется, чтобы Эрен был в полном покое — хотя в другой день Армин был бы совсем не против таких движений.       Он быстро устаёт с непривычки, и тогда, с тяжёлыми от ласк губами, поднимается на локте и они с Эреном коротко целуются — насколько хватает терпения. А потом Армин нависает над Эреном, и они обхватывают друг друга ладонями, и двигают ими — каждый в своём темпе, насколько хватает концентрации. Так они делают уже не первый раз за этот месяц, и обоим от этого каждый раз становится так прекрасно, будто не существует в мире ничего, кроме этого сеновала, покрывала под ними и ласковых рук друг на друге. Для Армина есть ещё и жар Эрена — с тех пор как он начал обращаться в титана, от него всё время пышет этим горячим теплом. А может быть, Армину это только кажется.       Эрен разряжается быстрее; от избытка ощущений он забывается и убирает руку от Армина, и тот ускоряет движения, пока Эрен не доходит, а потом доводит себя сам: в секунды разрядки Эрен выдыхает, по-прежнему рвано и натужно, выгнув шею и широко открыв рот, а Армин — с придыханиями, со стучащими от эйфории зубами, в изнеможении наваливаясь на Эрена. Разрядка приходит к нему, когда он утыкается лицом в плечо Эрена, и слабый запах его пота, оставшийся после мытья, сводит с ума. Теперь Армин хотел бы поцеловать Эрена в подмышку, хотел бы сказать, как ему нравится быть с ним, но он настолько выжат, что сил хватает только на то, чтобы достать руку из-под живота и положить её, влажную, Эрену на грудь.       Армин засыпает в те же минуты — он теперь, наверное, так же обессилен, как и Эрен, но ему невероятно спокойно от одной мысли о том, что они могут остаться в этом сеннике на всю ночь, что никуда не надо спешить. Спокойно, потому что он в руках Эрена — в родных сильных руках, которые всегда защищали его от любой беды. Защитят и теперь.       И они защищают — от ночной прохлады, когда Эрен накрывает их покрывалом с двух сторон, обтерев им обоим бёдра. Он, по-прежнему с Армином на своей груди, закутывает их в этот плед, как в кокон, и они сами обвивают друг друга ногами и руками, и засыпают оба. У Армина мелькает лишь одна мысль перед тем, как он забывается в его тёплых объятиях: что он по-прежнему в безопасности, ведь пока рядом есть Эрен, его дыхание на макушке и горячие ладони на спине, Армину ничего не страшно.