Ты у меня вместо души

Раскалённая сталь собирает кровь, соединяет края раны, и он шипит от боли. Ругаться нет смысла. Он понимает, что она не хочет причинять ему боль. Просто это единственный способ остановить кровь. Единственный, который она знает. Он гладит её по волосам, и она вздрагивает, словно он ударил её. У неё голубые глаза. Глаза цвета неба. Неба, которого уже нет и никогда не будет. А ещё они полны страха. Она боится его. Знает, что тьма внутри него может съесть её, маленькую и слабую. Он тоже это знает. Тьма голодна. Страх возбуждает её. Страх прекрасен на вкус. Он сжимает её волосы и целует. Она пытается оттолкнуть его, но Тьма наполняет его силами. Другой рукой он обнимает её за талию и прижимает к себе. Он знает, что у неё рана на боку. Ему всё равно. Её руки покрыты шрамами от ожогов. Её руки сжимают его плечи до боли. Он не отступает. Он многие недели наблюдает за ней и знает, что она не может жить без боли. Что боль — это её наркотик. Маленький огонёк во тьме. Она сдаётся и разжимает пальцы. Он же даже не думает сдаваться. Сострадание, которое он почти задушил в себе, шепчет, что так нельзя. Что перед ним недолюбленный ребёнок, маленькая девочка, которую нужно пожалеть, а не использовать. Тем более для удовлетворения своей похоти. Он выдыхает, на мгновение отрываясь от её губ. Она дышит так же тяжело, но в небе её глаз тучи страха разрезает молния. Она хочет, чтобы он продолжал. Не говорит. Но хочет. — Вы там уснули? — слышится из дилижанса. Она закатывает глаза. Он молчит. Говорить что-либо не имеет смысла.

***

В трактире нет зеркал. В мире, изуродованным Разложением, никто не хочет себя видеть. Она тоже не хочет. Но когда она смотрит ему в глаза, невозможно чёрные, как два обсидиана, она видит своё отражение. И не может отвести взгляд. — Ты у меня вместо души, — шепчет он ей в губы. Она знает, что он говорит правду. Ведь у него нет души. Вместо неё — сила. Тёмный огонь, которым она никак не может напиться. Его губы имеют вкус крови. Он целует её, прижимая к деревянной стене. Щепки впиваются в её спину, царапают тысячу раз обожжённую кожу, оставляют новые шрамы. Любой другой мужчина… Впрочем, какая разница? Никакого другого мужчины ей не надо. Он валит её на кровать и впивается в шею зубами. Словно хочет съесть. Впрочем, может правда хочет? Откуда ей знать? Ведь он отдал силам тьмы всё хорошее, что было в нём. В том числе и правду. И милосердие. Фиолетовое щупальце обхватывает руки, оставляя её беззащитной. Он проводит ножом по шраму на груди и смотрит, как капля крови стекает вниз, до пупка. Больно. Жжётся. Он знает об этом. Потому берёт из камина раскалённую кочергу и медленно проводит по ране. Она кричит от боли и надеется, что остальные не слышат. Потому что завтра даже маски не скроют выражения их лиц.

***

Она стоит на четвереньках и не может подняться. Одежда окончательно превращается в лохмотья. У неё больше нет сил. Она дышит так тяжело, что он слышит. Хотя до неё почти десять шагов. Цепи скрипят. Замок с мордой льва прицеливается для очередного удара. Некому защитить её. Все мертвы. Все, кроме него. Он закрывает глаза и обращается к внутреннему огоньку, почти поглощённому тьмой. Защити её. Тьма шепчет. Тьма негодует. Тьма злится. Она всего лишь еда. Он качает головой, хотя знает, что тьма права. Она у меня вместо души. Защити её. Замок сталкивается с щупальцем из плоти и крови. Раньше он вызывал лишь энергетические… Но какая разница? Ведь Тьма теперь здесь. Во плоти. Защищает её. Становится всё темнее. Тьма заполняет пещеру. Или это он теряет зрение? Цепи скрипят. Замок с мордой льва плавится, издавая нечленораздельные звуки. Умирает. Смерть повсюду. Лишь тлеет маленький огонёк внутри. Он едва способен поддерживать жизнь. Глухая боль. Он падает на пол, но едва ли понимает это. Тьма поглощает его. Питается его огнём. Взымает плату за его последнюю просьбу. Защитить её. Это единственное, что имеет теперь значение. Он не может дышать. Тьма будто сидит у него на груди. Душит. Выдавливает жизнь. Он улыбается. Простая искра самого примитивного человеческого чувства подчиняет себе тьму. Должно быть, поэтому Тьма никогда не сможет захватить мир. Впрочем, как и Разложение. Последнее, что он видит — её голубые глаза. Глаза цвета неба. Неба, которого уже нет и никогда не будет.

***

Тьма окружает её. Не видно больше ни цепей, ни замков, ни пульсирующего мозга, ни даже сине-зелёных щупалец, которые закрыли её от последнего удара. Всё, что она может разглядеть — это его тело на земле. Оно корчится в муках, словно что-то пытается вырваться из него. Она не помнит, как доползла до него. Но это и не важно. Он намного важнее. Она щупает его запястье, затем шею. Пульса нет. Но тело ещё тёплое. Словно в нём ещё есть жизнь. Нет. В нём должна быть жизнь. Он не может умереть. Она целует его и чувствует, что губы уже начинают остывать. Горло сжимается от боли. Нет… Нет. Нет! Он не может умереть! Его душа принадлежит мне. Она мотает головой. Тьма ведь не может разговаривать? Хотя откуда ей знать, что может Тьма? Отойди, смертная. Его душа принадлежит мне. А ведь это правда. Он ведь сам когда-то… Она сжимает его руку. Да, его душа принадлежит Тьме. Но она ведь у него вместо души. Она — его часть. — Мне не нужна его душа, — шепчет она, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. — Только его сердце. Тьма молчит. Размышляет. А затем отступает. Рассыпается на лоскуты, понемногу открывая сокрытое. Запах смерти. Холод. Ужас. Но она не обращает внимания. Потому что чувствует его пульс. Его веки вздрагивают. Она смотрит ему в глаза, невозможно чёрные, как два обсидиана, и видит своё отражение. И не может отвести взгляд.