Помни меня

      Двигаясь вперед почти на ощупь, Гермиона задыхается от кашля. Легкие пытаются сделать спасительный вдох, горя в агонии от недостатка кислорода, но он застревает где-то на полпути. Что-то перекрывает дыхание, душит. Пытаясь утереть набежавшие слезы, чтобы видеть дорогу, и давясь кашлем, она бежит по пустынным коридорам Хогвартса, и, кроме ее гулких шагов в ночной тишине, слышится лишь недовольное бормотание потревоженных портретов. Они провожают ее взглядами, кричат вслед и грозятся позвать Филча.       Плевать. Она, вообще-то, на дежурстве. Была. Пока не поняла, что не может дышать. Еще пара шагов и Гермиона толкает плечом дверь в туалет девочек. Упирается руками в железную раковину, склоняясь над ней, и откашливается, давясь.       В груди разрастается неимоверная боль, дыхание где-то в горле застревает агонизирующим комком, не в силах преодолеть препятствие. Что-то мешает ей сделать спасительный вдох. Мучительное удушье сеет панику в душе.       Слезы выступают на глазах, горло разодрано в кровь, а кашель все не прекращается.              Еще несколько удушающих приступов и Гермиона смотрит на медную поверхность, в которой лежат несколько нежных лепестков молочного и светло-розового цвета. Дрожащей рукой тянется к ним и хмурится.       — Что это? — сипло спрашивает она у мрачной пустоты и испуганно вскидывает взгляд, осматривая свое бледное отражение, слабоосвещенное лунным светом.       Разобраться — что это — не представляется возможным, потому что ее снова накрывает приступ удушья, и половину ночи Гермиона проводит в туалете для девочек, склонившись над медной раковиной, которая через несколько часов почти полностью заполняется лепестками нежных цветов.       Мысли о возможном проклятии на следующий день приводят Гермиону в библиотеку. Она едва высиживает все уроки, отчаянно надеясь, что приступ не накроет ее прямо на занятиях.       — Плохая ночь? — интересуется Джинни, которая садится рядом с ней на углубленной Трансфигурации, и рассеянный взгляд светло-карих глаз становится цепким и внимательным, когда она замечает панику в глазах подруги. — Что случилось?       В голосе Уизли Гермиона слышит страх, который отзывается ее собственным где-то в районе груди, но быстро мотает головой, не желая беспокоить Джинни.       — Не спрашивай. Пока не спрашивай.       Как бы ей ни хотелось узнать подробности, Уизли лишь кивает и лезет в сумку за учебником и пергаментами. Гермиона благодарна ей за понимание и уважение границ, и проскальзывает мысль купить подарок Джинни на Рождество уже сейчас, в начале сентября, потому что до декабря она может просто не дожить. Мысль пугает своей отчаянной безысходностью, но Гермиона пытается себя успокоить тем, что это от недостатка информации. И с этим ей поможет справиться библиотека, а потом она собиралась заглянуть к мадам Помфри, потому что после войны очень хочется жить, и Гермиона не собирается шутить со своим здоровьем.       Следующий приступ накрывает ее в библиотеке, среди отдаленных стеллажей Запретной секции, где Гермиона сидит, обложившись старыми фолиантами. Набросив приватные чары на пространство вокруг себя, она выкашливает нежные лепестки и пытается не задохнуться. В груди разрастается агония, боль пронзает легкие и, кажется, само сердце и больше не отступает. А Гермиона морщится от ее хватки и обреченно смотрит на цветок нежно-молочной лилии, который лежит на старом пергаменте древней книги, на странице которой написан ее приговор.       Она быстро шмыгает носом и пытается дышать глубже, сжав кулачки, но не справляется с эмоциями и, просто смирившись, вытирает слезы снова и снова, глядя на разбросанные по страницам лепестки. Это просто издевательство, злая насмешка судьбы над ней.       «Лилии? Серьезно?» — с нервным смешком думает Гермиона.       Она бы сказала, что эти цветы ему совсем не подходят, но, к сожалению, Гермиона в курсе его печальной истории, знает о значении… И все же, видеть сейчас подтверждение того, что мужчину, в которого она так неосторожно влюбилась, магия отождествляет с чужими цветами, было до смешного жутко.       Не сказать, что ей было бы легче выкашливать кактус, колеус или прочую мрачную флору, но видеть лилии оказалось просто невыносимо.       «Это ведь даже не его цветы, — в ярости кричит внутренний голос, — У него ничего своего нет! Даже патронус и тот принадлежит другой женщине…».       Злость поднимается в ней, своей силой отодвигая отчаяние на задний план. Гермиона вскакивает на ноги, начиная метаться по узкому проходу. Влюбиться в мужчину, который через всю свою жизнь пронес любовь к другой женщине. В котором эта другая женщина проросла глубоко внутри, почти так же, как теперь губительные цветы прорастают в ней, принося боль и…       «…смерть у больного наступит от удушья, возможно, от остановки сердца, когда стебли растений повредят органы», — гласят бездушные строчки, вынося свой приговор. Гермиона смотрит на них, гипнотизирует взглядом, пока в ее голове крутятся шестеренки. Она думает, ищет выход. Он есть всегда, просто она пока не знает о нем. Гермиона чувствует, что страх немного разжал свой кулак и отступил, позволяя ей вздохнуть свободнее.       — Я обязательно что-нибудь придумаю, — тихо себе под нос говорит Гермиона, одним движением палочки, заставляя исчезнуть ненавистные цветы с глаз. Потом снова садится за книгу, решительно настраиваясь не откладывать этот вопрос в долгий ящик.       Времени мало.

* * *

      Гермиона прислоняется спиной к шершавой поверхности каменной стены в нише и откидывает голову, чуть ударяясь затылком. Она так устала. От боли, от невозможности вдохнуть полной грудью. От отчаяния.       Решения нет. Нет никакого способа, кроме одного, — самого невероятного и невозможного в ее ситуации. Взаимности. Как она могла даже подумать о взаимности от него? Он покинул Англию, судя по последним сводкам мракоборцев. У нее нет времени даже найти его, не говоря уже о чем-то большем.       Без объекта влюбленности болезнь развивается стремительно. И если бы у нее была возможность видеть Снейпа, говорить с ним или, — даже помыслить о таком не могла, — касаться его, то у нее были бы месяцы. В истории зафиксированы случаи, когда болезнь удавалось сдерживать годами. Но в итоге без взаимности человек все равно обречен на смерть.       Как обречена и Гермиона. Только у нее даже времени не было смириться с этой мыслью. За тот месяц, что прошел с первых проявлений симптомов, она была уже на одной из последних стадий, как сказали бы маггловские врачи. От страха и невозможности поделиться с кем-то тем, что с ней происходит, Гермиона часто задыхалась не только от болезни, но и от панических атак. Она боялась того, что с ней должно произойти.       Идею пойти к мадам Помфри она отметает сразу. Лечения все равно не было, достать профессора Снейпа ей никто бы не смог, а посеять панику среди ее близких людей можно моментально. И Гермиона, как могла, оттягивала этот момент.       Она чувствует резкую боль и прикусывает костяшки пальцев, сдерживая крик. Чтобы оттянуть приступ удушья и очередную порцию боли, она воскрешает в памяти образ Северуса Снейпа. Опытным путем Гермиона устанавливает, что это работает безотказно. Сначала она хотела вообще о нем не думать, гнала мысли, но становилось только хуже, и облегчение приносили только воспоминания о нем.       Хорошо это было или плохо, но у Гермионы было что вспомнить…

* * *

      После битвы Грейнджер почти сразу отправилась волонтером в больницу, помогать целителям, потому что они не справлялись с потоком пациентов, большинство из которых были крайне тяжелыми, пострадавшими от проклятий. Также возникали проблемы с некоторыми целителями и обслуживанием Пожирателей, многие из которых стали причиной смерти близких им людей. Так и вышло, что почти всю заботу о таких пациентах взяли на себя волонтеры, которым предоставляли самую грязную и неприятную работу — сами же захотели.       Мракоборцы, что охраняли преступников, тоже с презрением поглядывали на студентов Хогвартса, что ухаживали за Пожирателями смерти, считая, что не заслужили те подобного обращения. Гермиона не знала про других, но сама она старалась отрешиться от эмоций и быть непредвзятой, понимая, что нельзя позволить себе утонуть в ненависти и обвинениях. За нее это с лихвой делало волшебное общество, которое начинало постепенно вылезать из своих нор, в которые загнала их война. Гермиона видела, как ненависть душила людей. Но она пошла по другому пути, отрешившись от эмоций.       Единственный, кто с самого начала вызывал особые чувства, был профессор Снейп. С самой школы он был особенным, умным и очень таинственным, отчего пытливый ум Гермионы тянулся к нему. А потом слова Гарри поселили в душе смятение и заставили думать о нем еще больше. Со временем она посмотрела его воспоминания, и он начал казаться ей заочно близким, словно знакомым. Она много думала о нем, о его поступках, его роли и сама не заметила, как стала проводить с ним гораздо дольше положенного времени. Благо, в то время он оставался без чувств и не возражал.       Она приходила к нему за час до начала своей смены, читала газеты вслух и перекусывала, устроившись на его койке, в ногах. На обеденном перерыве она часто приходила к нему подремать, положив голову на край кровати и прислушиваясь к едва слышному дыханию. А после смены, устало откинувшись на спинку кровати и укрыв ноги тем же одеялом, что был укрыт Снейп, рассказывала о том, как прошел день и с какими трудностями ей пришлось столкнуться сегодня.       Гермионе было одиноко, и Снейп в тот момент оказался единственным, кому она могла хоть что-то рассказать о своих переживаниях. В тот период, когда вопросы выживания перестали маячить главной целью, ее придавило всем остальным. Желанием поехать к родителям, пониманием, что это невозможно, потому что денег на билет до Австралии просто не было, ведь она полностью опустошила свой счет за время их бегов.       Международные порталы никто не открывал, потому что в Министерстве был беспорядок, и всем было не до того. Тяжелым грузом на сердце легла вина за то, что она совершила. Сковал страх, что это не исправить. К этому добавились последствия пережитой войны — ночные кошмары, что мешали высыпаться. Финансовый вопрос тоже знатно давил на нее, ведь даже собраться в школу денег у нее не было.       В Норе Гермионе было не с кем поделиться своими переживаниями и трудностями, ведь семья Уизли еще не оправилась от собственных горестей, чтобы уделить внимание ее незначительным с виду расстройствам. А Гарри и Рон с головой ушли в собственные дела, и она их почти не видела дома.       Девушку тяготило и то, что Рон вообще стал избегать ее, потому что их попытка построить отношения после победы привела к чудовищной неловкости, и Гермиона пока не знала, что с этим делать.       Профессор с самой битвы не приходил в себя, хоть и прошло уже полтора месяца. Целители не давали никаких прогнозов, только неоднозначно пожимали плечами. А Гермиона порой со страхом поглаживала холодную руку Северуса Снейпа кончиками пальцев и думала, что если он не проснется, такое состояние для него гораздо хуже смерти.       — Просыпайтесь, профессор Снейп. Вам больше нечего бояться, на вас нет груза, вы можете жить для себя, — тихо произносила она, задумчиво рисуя кончиками пальцев невидимые узоры на его руке.       И вот однажды он открыл глаза. Гермиона в тот вечер после смены, уставшая до ноющих мышц, сидела на стуле, но корпусом навалилась на кровать. Хотелось есть и она понимала, что уже пора уходить, но усталость навалилась с новой силой, отбивая любое желание пошевелиться. А сегодняшняя работа на первом этаже, заставила ее вспомнить родителей, когда она помогала целителям залечивать раны одной пожилой паре. Она так скучала по ним, что сейчас дала волю своим эмоциям. Лучше пережить их здесь, в палате, где никто не увидит ее переживаний, чем пытаться держать лицо в Норе, когда нужно поддерживать других. Подперев рукой лицо, она уже привычно обводила венки пальцем на его руке и себе под нос читала сонату Шекспира:       — Кто под звездой счастливою рожден —       Гордится славой, титулом и властью.       А я судьбой скромнее награжден,       И для меня любовь — источник счастья.       Под солнцем пышно листья распростер       Наперсник принца, ставленник вельможи…       И тут она, словно что-то почувствовав, подняла глаза и встретилась с черным, пронизывающим до самых костей взглядом и вскрикнула от неожиданности, дернувшись на стуле и едва не упав назад.       Вскочила и попятилась, судорожно пытаясь нащупать дверь, потому что не могла отвести от него взгляда, боясь, что если она моргнет или отвернется, иллюзия исчезнет. Открыла дверь и закричала, зовя целителя.       А потом завертелось. Процедуры, массаж, наблюдение. Она сама вызвалась ухаживать за ним, игнорируя мрачные взгляды Снейпа и его нежелание сказать ей хоть слово. Настроение у профессора было отвратительным, словно он был не рад тому, что очнулся. Хотя, возможно, постоянные приходы мракоборцев, которые разговаривали с ним как с худшим из преступников, явно не добавляли ему доброжелательности к людям и желания жить, особенно, учитывая, что ему вменяли какие-то серьезные обвинения, и через пару дней персонально у его палаты был поставлен мракоборец, который следил, чтобы Снейп оставался внутри. Саму палату тоже зачаровали, и даже Гермиона не могла подойти к окнам. Когда она поинтересовалась у Гарри, что происходит, он ответил, что стали известны отягчающие обстоятельства в его деле и во всем разберется суд.       Поэтому настроение профессора Снейпа было вполне объяснимо. Если бы еще оно не сказывалось на окружающих его волонтерах и целителях. Порой он становился просто невыносимым, и это даже не разговаривая.       Терпение Гермионы, ее искреннее желание помочь, разговоры ни о чем и постоянное присутствие сделали свое дело, — Северус не переносил ее. Кажется, на все это у него была аллергия. Гермиона сделала вывод, что он неприятный и неблагодарный человек. Он не ценил хорошего к себе отношения и смотрел волком даже на тех, кто был к нему добр… особенно на тех, кто был к нему добр. Гермиона стала нежелательным лицом номер один в его списке именно из-за того, что сбивала его с толку своей отзывчивостью.       Сначала он странно смотрел на нее, пытаясь понять, не спятила ли она. Он оценивал ее поведение, анализировал, а потом заговорил с ней, хриплым и негромким голосом, четко и ясно дав понять, что не нуждается в ее заботе, и вообще она ему ужасно осточертела, и все, о чем он мечтал, так это чтобы она не пришла к нему завтра.       В носу щипало от подступивших слез, которые она старалась проморгать, как можно скорее, прежде чем повернуться к нему и улыбнуться как ни в чем не бывало. Потому что она точно не станет следовать его капризам и бросать свою работу только потому, что он так хочет. И с тех пор встречаться с ним взглядом с каждым разом становилось все сложнее, страшнее видеть в ответ на свое открытое сердце непробиваемый холод в антрацитовых радужках.       Но она ничего не могла с собой поделать и оставалась рядом, несмотря на его отношение к ней. Она уже понимала, что у нее появились необоснованные, противоречивые чувства, которые до жути пугали ее, но не отпускали. Гермиона поняла, что ее робкие чувства не найдут отклика у этого холодного мужчины, да и, если честно, не представляла себя рядом с ним. Она вообще считала это глупой влюбленностью, порожденной посттравматическим расстройством, но ничего не могла поделать с собой, поэтому просто решила принять, как есть то, что с ней происходило. Но Северуса это неимоверно раздражало, и чем добрее и терпимее она старалась быть, тем хуже он вел себя, тем грубее одергивал и язвительнее комментировал все ее действия.       Со временем она начала злиться на него, а однажды, когда он отшвырнул от себя ее руку, отчего она чуть не разлила зелье, Гермиона гневно посмотрела на него, швырнула бутылек на поднос, расплескав лекарственный отвар, и, вскочив, молча вышла из комнаты, собираясь больше никогда к нему не возвращаться.       «Грубый, неотесанный, неблагодарный… Пожиратель», — вытирая злые слезы, думала Гермиона, глядя с крыши на снующую внизу толпу людей.       Но беспокойство о нем не оставляло ее, особенно оно усиливалось странным интересом мракоборцев к его персоне. Через месяц после того, как он очнулся, — это была почти середина июля, дело приняло еще более странный оборот, и Северуса заковали в магические кандалы, а палочку конфисковали. Как Гермиона услышала от медсестер, они даже хотели забрать его из больницы, отправив в Азкабан, но тут вмешался главный целитель, и Снейпа оставили в покое, пока он не долечится.       Скрипя зубами и затыкая свою гордость подальше, она вернулась к нему спустя две недели, потому что слышала от девочек волонтеров, которые с ним теперь работали, постоянные жалобы и пару раз заставала тех в слезах. Каково же было ее удивление, когда Снейп, увидев ее, облегченно вздохнул. Было ли это проявлением его радости по отношению к тому, что она вернулась, а может, она просто была не такой раздражающей, как остальные, но с тех пор как она снова зашла в его палату, между ними ощутимо все изменилось.       Снейп больше не вел себя как скотина по отношению к ней, выполнял все ее просьбы, не доводил едкими комментариями и был достаточно любезен, насколько вообще мог быть любезен профессор Снейп.       Но их редкие разговоры, когда Гермиона что-то рассказывала, а он слушал, и иногда задавал встречные вопросы, были для нее на вес золота. Обычно это были безопасные темы: новости, его здоровье, ее планы на возвращение в Хогвартс. Но однажды он увидел краешек книги торчащий из ее сумки и спросил:       — Что вы читаете?       Гермиона вскинула голову, заозиравшись, а потом, когда поняла, куда он смотрит, улыбнулась:       — Шекспир. Это маггловский…       — Даже я знаю, кто такой Шекспир, мисс Грейнджер, — раздраженно проговорил Снейп, и Гермиона чуть улыбнулась, потянувшись к сумке, и достала томик с сонетами.       — Хотите, я оставлю вам? — не дожидаясь его согласия, она положила книгу на тумбочку, рядом с ним.       — А как же вы? Закончили уже? — вскинул черную бровь Северус, не удосуживаясь отблагодарить Гермиону.       — Я изредка перечитываю, когда особо скучаю по родителям, — Гермиона опустила голову, делая вид, что ее очень заинтересовал собственный ноготь, лишь бы он не увидел мгновенно набежавшие слезы, и поспешно добавила: — Но у меня есть целое собрание произведений Шекспира… мама его очень любит.       — Я заметил, — тихо сказал Снейп и больше не стал задавать личные вопросы, просто взял книгу и открыл на том месте, где была закладка.       Чуть сдвинул брови и прищурился, бегая по строчкам глазами.       — Я помню этот сонет… вы читали его…       — Когда вы очнулись, да, — чуть покраснела Гермиона и отвела взгляд, — это любимая мамина…       Гермиона замолкла, снова почувствовав ком в горле и внимательный, изучающий взгляд Снейпа на себе. Она не хотела, чтобы он задавал вопросы о родителях. Ей было тяжело о них говорить, потому что пока еще не отыскала их и ничего не знала о том, что с ними сейчас, в порядке ли они? И Северус словно понимал ее даже без слов, потому что после долгого испытывающего взгляда, он вдруг продолжил читать с того места, где она прервалась в прошлый раз. Его негромкий, глубокий голос разрезал тишину палаты:       — …Военачальник, баловень побед,       В бою последнем терпит пораженье,       И всех его заслуг потерян след.       Его удел — опала и забвенье.       Но нет угрозы титулам моим       Пожизненным…       Гермиона слушала, закрыв глаза, но когда он запнулся на последней строчке, на самых важных словах, которые был не в силах произнести вслух, повисла тишина на пару мгновений, прежде чем она хрипло закончила:       — …любил, люблю, любим.       Она открыла глаза, встречаясь взглядом с темными, обсидиановыми радужками и впервые прямо посмотрела в них. Пара ударов сердца, и Гермиона встрепенулась, потянувшись к сумочке.       — Оставлю вас наслаждаться прекрасным, сэр, — негромко сказала она с робкой улыбкой на губах. — До завтра.       Северус ничего не ответил, лишь проводил ее долгим, цепким взглядом, но Гермиона привыкла к этому. Что он не здоровается, не прощается, не благодарит. Но, безусловно, общается с ней гораздо больше и вежливее, чем с другими вынужденными собеседниками.       И на тот момент Гермионе этого было достаточно.       На тот момент…       Она никогда не надеялась и не желала ничего большего. Это даже в мыслях предположить было невозможно. Так почему теперь она выкашливает его любимые цветы и как ей себя от него спасти?       Так проходило их совместное времяпровождение. Обычно в молчании, но порой с доверительными человеческими разговорами. Гермиона однажды просто поняла, что ему, так же как и любому другому человеку, требуется общение, простое принятие и понимание.       — Почему вы защищаете меня, мисс Грейнджер? — спросил однажды Снейп после ее очередной стычки с мракоборцами и попытки отстоять его права, когда они снова попытались утащить его на допрос в Министерство.       — Каждый имеет право на презумпцию невиновности, — вздернув нос, гордо заявила она и отвернулась, чтобы расставить склянки с зельями, после чего тихо добавила спустя некоторое время: — И каждый должен иметь человека, который в него верит…       Она верила в Северуса Снейпа еще до того, как узнала всю правду. Да, она слышала, как и все остальные, слова Гарри, но до конца ничего не поняла. А потом, когда поняла, что тянется к нему, она уговорила Гарри показать ей его воспоминания. Уговаривать пришлось неожиданно долго, Гарри хранил их как зеницу ока, поняв свою ошибку в раскрытии не своего секрета.       Но однажды все изменилось. Ближе к концу августа, Гермиона приходила на работу с тяжелым сердцем, потому что понимала, что каждый новый день приближал ее к неминуемому расставанию с профессором. Его собирались перевести в Азкабан после двадцатого августа, а ей предстояло вернуться на восьмой, добавочный, курс обучения.       Вечером, перед ее уходом он был непривычно молчалив, совсем как в июне, когда только очнулся, и как бы она ни пыталась, никак не могла его разговорить, отчего ей становилось совсем не по себе. Она поняла, что сегодня беседы не получится, и собралась было уходить, но он остановил ее.       — Вы можете оставить мне свою палочку, мисс Грейнджер? Обещаю, что завтра верну ее вам в целости.       Гермиона поперхнулась воздухом, резко обернувшись и посмотрев на него. Она понимала, что ему стоило немало усилий сказать эти слова, попросить. И она ценила, что он эти усилия приложил, но оставить палочку…       — Профессор… — начала она, но потом плечи Гермионы поникли, и она вздохнула.       Пару мгновений они смотрели друг другу в глаза, а потом Гермиона достала палочку из сумки, положила на одеяло рядом с его рукой и, резко развернувшись, направилась к двери. Взявшись за ручку она, обернулась, посмотрев на него пронзительным, прямым взглядом. Ей почему-то казалось, что она видит его в последний раз.       Она коротко кивнула.       — Профессор Снейп.       Он медленно кивнул в ответ.       — Мисс Грейнджер.       И не давая себе времени на раздумья, Гермиона вышла из палаты.       Всю ночь она не могла уснуть, ворочаясь в постели и понимая, что зачем бы он не попросил оставить ее палочку, она поступила очень глупо.       «Очень, очень глупо, Гермиона».       Когда с утра она с каменным лицом проходила мимо мракоборцев, девушка уже знала, что увидит в палате. Пустую койку. Гермиона выдохнула, прижав руку ко рту и, с бешено колотящимся сердцем, села на кровать, пытаясь выровнять дыхание и судорожно соображая, что же делать.       И вдруг поняла, что ведь она может и не делать ничего. Гермиона все еще ошарашенно оглядела палату и увидела, что окно открыто, а на подоконнике лежит ее палочка. И она засмеялась. Сначала это прозвучало как выдох, а потом во весь голос.       Северус Снейп покинул больницу Святого Мунго, чтобы избежать незавидной участи заключенного, и Гермиона не собиралась осуждать его за это. И тем более помогать мракоборцам побыстрее его поймать. Рассудив, она поняла, что сколько бы мгновений ни прошло с того момента, как он покинул палату, лишнего времени никогда не бывает много, если речь идет о бегах. Поэтому она скинула легкие балетки, забралась на его кровать и зарылась носом в подушку, впервые позволив себе вдохнуть его запах так открыто. В ее власти было подарить ему последний подарок — время.       Если бы Гермиона могла подумать тогда, что ей будет необходим Северус Снейп, чтобы время теперь было у нее.

* * *

      Очередной приступ застает ее на перемене между уроками, и она снова находит укрытие в туалете для девочек. В этот раз она чувствует, что все по-другому. Гермиона трясется на холодном кафеле, не в силах дышать, мокрая от пота, который ручьем бежит с нее из-за боли, раздирающей все тело. Она другая, не только внутренняя. Теперь все болит и снаружи.       Гермиона шипит сквозь стиснутые зубы и осторожно снимает блузу с плеча, чтобы ткань не соприкасалась с мягким нераскрывшимся цветком, который разодрал ее кожу, прорастая прямо откуда-то изнутри. Они повсюду, маленькие листики, бутоны побольше, побеги. Они раздирали ее кожу, заставляли тихо скулить от боли и трястись от страха.       Гермиона понимает, что не сможет выйти отсюда, не обнаружив того, что с ней происходит. Она доходит до той точки невозврата, когда скрывать эту болезнь становится невозможно.       С тихим рыданием она пытается сесть удобнее, но любое даже малейшее движение заставляет сжимать зубы до ломоты. Гермиона вытирает рот и оглядывает пол своей кабинки, усыпанный лепестками и цветами.       Мерзкий сладкий аромат с восточным шлейфом и примесью гвоздики, который поначалу казался ей приятным, сейчас забивается в дыхательные пути и к ужасному кашлю добавляется еще и тошнота. Разве можно настолько ненавидеть запах? Гермиона всей душой ненавидела, как пахнут лилии.       Гермиона снова скулит и закусывает губы до крови, когда очередной лепесток, пробивая себе путь наружу, разрывает ее кожу, расцветая зеленью и маленьким нераскрывшимся бутоном. Тело бьет крупная дрожь от шока, в глазах расплывается то ли от слез, то ли от подступающей черноты, которая пытается спасти ее от мучительной агонии. Обняв себя, она приваливается к унитазу и всхлипывает.       — Гермиона! — в дверь ее кабинки с силой кто-то тарабанит и во встревоженном голосе, она узнает Джинни. — Ты пропустила Зелья и Заклинания. Скажи, что ты там живая, пожалуйста…       — Живая, — хрипит Гермиона, поднимая голову. Движение снова отзывается болью и ей хочется добавить: «пока еще», но она останавливает себя.       — Что случилось? — Джинни садится с другой стороны, приваливаясь к двери. — Я беспокоюсь за тебя. Ты очень странно ведешь себя… и говоря очень странно, я имею в виду прям очень…       — Я знаю, Джинни, — тихо отвечает Гермиона.       — Я обидела тебя? Ты просто пытаешься избавиться от меня, да?       Гермиона засмеялась бы, если бы могла.        — Глупая, — тихо выдыхает она, — ты идеальная подруга.       Слышится небольшая возня за дверью и наступает тишина, нарушаемая лишь монотонным капанием протекающего крана.       — Что я могу сделать для тебя? — настороженно спрашивает Джинни.       Гермиона вздыхает. Скрывать свое состояние она больше не может. Чувствуя нарастающий жар в груди, означающий, что сейчас начнется новый приступ, она хрипло выдыхает:       — Позови Макгонаггал.