Помни меня

      — Мисс Грейнджер, — в голосе мадам Помфри почти слышатся отчаянные нотки, когда она садится на ее больничную койку и берет холодную руку Гермионы в свою теплую шершавую ладонь. Осторожно, словно стараясь не спугнуть девушку, она умоляюще произносит: — Вы должны сказать, кто это…       Кто это? Кто это? Кто это?       Бесконечные вопросы, настойчивые и безуспешные попытки узнать у нее, кем же является этот человек, из-за которого Гермиона медленно погибает, мучаясь от боли, уже застревают тошнотой где-то в горле наравне с отвратительными и ненавистными цветами. Помфри и Макгонаггал напуганы до чертиков и растеряны, но их давление и манипулирование сталкиваются с безграничным упрямством, которое Гермиона демонстрирует с потрясающей непоколебимостью.       Вечер, в который ее доставляют в больничное крыло, знаменуется шоком, страхом, паникой, тяжелыми разговорами и необдуманными действиями. Давление старших, истерика Джинни, бесконечные вопросы, громкие обсуждения, а Гермиона мечтает только об одном — спокойствии. Поэтому с радостью выпивает все зелья, что заботливо вливает в нее Помфри. Легкий туман дурмана заволакивает разум, и Гермиона вздыхает почти с облегчением. Ведь она так долго жила в бесконечной боли, а сейчас небольшая передышка. Боль не проходит совсем, но позволяет нормально соображать некоторое время, пока не подействует сонное зелье.       Немного успокоившись, директор настойчиво интересуется, кому она может сообщить о том, что с ней происходит. И Гермиона, потупив взгляд, тихо отвечает, что никому. Родители так и остались в Австралии, и теперь она несказанно рада, что не успела вернуть им память. Пусть живут, не зная горечи очередной потери, а помнить за них ее будут друзья.       Но, конечно, Макгонаггал все же решает взять на себя смелость и сообщить о болезни ее мальчикам, потому что вариант, что рядом с ней совсем не будет близких, директора не устраивает. Она втайне надеется, что с приездом младшего Уизли вся эта страшная ситуация разрешится сама собой.       Гарри и Рон не заставляют себя ждать и являются на следующий день, оставив работу и остальные дела. Они вваливаются в ее палату бледные и испуганные, а потом замирают на пороге, гипнотизируя взглядом хрупкую бледную фигуру, прикрытую легким покрывалом. Оно скрывает большую часть раскрывшихся на теле бутонов, но руки Гермиона спрятать не успевает и тут же считывает шок на их лицах.       Оба одновременно делают неуверенные шаги в ее сторону и выглядят до смешного растерянными, словно перед ними не их подруга, а неизвестное существо, к которому они не знают, как подступиться. И Гермиона хочет их приободрить и успокоить, понимая, что сейчас они переживают тот страх, что переживала она несколько недель назад, но слов подобрать не может.       Голова почти не соображает под действием одурманивающих зелий, которые на период посещений помогают сохранить хоть немного достоинства, а не кричать и не скулить от боли. Поэтому Гермиона с натянутой улыбкой лепечет только «Все нормально», отчего ребятам становится еще хуже, потому что в той девушке, что лежит перед ними, они с трудом узнают свою подругу.       Сразу после приезда Гарри и Рона, Помфри с надеждой отслеживает состояние Гермионы, ожидая улучшений, которые, согласно описаниям болезни, должны быть незамедлительными, но ничего не происходит и, бросив на Макгонаггал быстрый взгляд, Помфри едва заметно качает головой.       Но самое тяжелое для Гермионы начинается, когда их трагичное молчание и трепетный страх за нее сменяется жаждой найти решение. Ее не оставляют в покое ни на минуту, вырывая даже из блаженного и такого долгожданного дурмана, в который она изредка проваливается. Иногда ей кажется, что делегация по ее спасению послана ей за какие-то грехи и призвана заставить ее страдать еще больше.       После того как все методы давления на Гермиону оборачиваются провалом, Макгонаггал, Помфри и ее друзья, уже не стесняясь, бурно обсуждают прямо в ее палате оставшиеся допустимые варианты действий.       Им требуется почти час и полный список мальчиков Хогвартса, чтобы понять, что виновника ее болезни нет в замке. Мадам Помфри подтвердила ту информацию, что отыскивала в свое время Гермиона, — у жертвы есть месяцы, если она хотя бы время от времени видит своего человека. Грейнджер же до крайней стадии прошла чуть больше чем за месяц.       Гермиона тяжело вздыхает, закрывает глаза на очередные вопросы и поджимает губы, снова отмалчиваясь, а они не понимают ее упрямства. Злятся, кричат, давят на больное, плачут. Гермиона только рада в такие моменты действию зелья, которое уносит ее в спасительную дымку, где почти нет боли и этих назойливых разговоров. Нет, она их, к сожалению, слышит, но общаться в такие моменты они ее не заставляют.       Гермиона как никто знает, что у нее и Северуса Снейпа нет возможности встретиться. И это все равно будет бессмысленно, даже если она очень захочет найти его. Или даже если бы каким-то чудом он сам захотел ей помочь. Стоит ему приехать в Хогвартс, и его сразу же заберут в Азкабан. Поэтому Гермионе это ненадолго продлит жизнь, а ему сломает до конца.       И она не желает ему такого. Никогда не желала. Поэтому твердо решает, что унесет эту тайну с собой в могилу, молча наблюдая за их рассуждениями из-под полуопущенных ресниц и словно качаясь на волнах сознания, то выплывая, то снова погружаясь в темноту.       — Если это не школьник, то кто? — хмурится Помфри.       — Она работала в Мунго все лето… — задумчиво тянет Рон, потирая подбородок и глядя на нее взглядом побитой собаки. Гермиона знает, что он почему-то винит себя. Думает, что если бы не оттолкнул ее, она бы не влюбилась в кого-то другого. Рону невдомек, что она просто разлюбила его. Ведь он отталкивал ее постоянно, с самого третьего курса, и никогда у него не получалось сделать это по-настоящему. Пока она сама не захотела. Снова слышится его хриплый встревоженный голос: — Может, это кто-то из ее пациентов?       «Уже теплее», — отрешенно подмечает Гермиона, наблюдая под закрытыми веками разноцветные круги, плавающие в темноте.       — Да она работала с десятком людей, — всплескивает руками Джинни и обреченно вздыхает: — Пока она не скажет сама, мы можем гадать бесконечно…       — Есть один способ… — Гарри, который до этого молча сидит рядом с Гермионой на стуле, низко опустив голову на руки, поднимает тяжелый взгляд на стоящих поодаль людей.       — Сыворотка? — почти шепотом спрашивает Макгонаггал, смешно приподнимая брови.       — Вы же понимаете, что это незаконно? — перебивая ее, многозначительно смотрит на собеседников Поппи, но потом поправляет очки и добавляет: — Слизнорт, конечно, может сварить ее, но даже если начнет сегодня, нужен полный месячный цикл.       Тишина тягучей недосказанностью повисает между ними. Никто не решается озвучивать, что Гермиона не проживет месяц.       — Нет, — качая головой, отмахивается Гарри и раздраженно поясняет: — у нас даже на допросы сывороки не хватает, и она под строгой отчетностью. Зельеваров штатных пока нет в Министерстве, не до них сейчас…       — Тогда о чем ты, Гарри? — перебивает его Джинни, которая, как и Гермиона, устает от бесконечных разговоров.       — Легилименция.       Он говорит это и откидывается на стул, как бы показывая, что это все объясняет.       — Но у нас нет ни одного под боком, — резонно замечает Рон.       — Надо найти Снейпа, — настаивает Гарри и смотрит прямо на Макгонаггал.       — Смею напомнить, мистер Поттер, что он в розыске, и даже если я и могу его найти, — говорит Минерва и многозначительно смотрит на Гарри, приподнимая брови, — вы первый же будете обязаны его арестовать. Сомневаюсь, что он согласится рисковать своей свободой.       Гарри, закатывая глаза, качает головой и громко цокает, а Рон, трогая директора за плечо, тихо говорит:       — Найдите, профессор Макгонаггал. Гарри уедет, если нужно. Мы все уедем. Попробуйте попросить его о помощи.       Минерва пару мгновений смотрит на Рона, а потом медленно кивает.       — Я написала всем специалистам, которые работают с магическими болезнями, — продолжает Помфри, — и от одного мне уже пришел ответ. Есть операция, сложная работа с магией, что порождает эта болезнь, но есть большой шанс, что это даст Гермионе возможность жить дальше…       — Что? — Рон буквально подпрыгивает на месте. — Так почему он еще не здесь?       — Есть одно «но», мистер Уизли, — целительница снимает очки, потерев переносицу, — после операции, с учетом того, что пациент ее переживет, исчезают все чувства и эмоции. Гермиона никогда не сможет больше чувствовать любви, горечи, боли, радости. Вообще ничего.       — Но зато она будет жить… — неуверенно и тихо раздается голос Джинни, словно это оправдывало все.       Поппи пожимает плечами.       — К сожалению, мисс Грейнджер даже слышать об этом не хочет. И с учетом подготовки к операции и прибытия из другой страны, нужны минимум две недели. Мы же во времени ограничены… Если бы только она обратилась ко мне чуть раньше.       — Вы возненавидите меня, — тихо бормочет Гермиона, заставляя всех дружно обернуться на ее голос. Она тяжело приоткрывает веки и осматривает несколько пар встревоженных глаз. — Люди, пережившие операцию, я читала о них… они становятся другими. Жалкими оболочками. Их не волнуют даже те, кого они любили. Я не хочу так жить…       — Но Гермиона…       — Я совершеннолетняя, — она хочет, чтобы ее слова звучали весомо, но получается слабо и с дрожью. — И я имею право сама решать, что мне делать со своей жизнью…       — Конечно, ты можешь решать… и тебе плевать, что будет с нами… — наконец, не сдерживаясь, кричит Гарри и, развернувшись на пятках, бросается вон из палаты, хлопнув дверью. Рон смотрит ему вслед и, тяжело вздохнув, качает головой и идет за ним, не взглянув на подругу.       Гермиона остается наедине с Джинни, Макгонаггал и Помфри.       — Вот поэтому я и просила никому не сообщать… — укоризненно тянет она, глядя на них.       — Вы эгоистка, мисс Грейнджер… Это просто немыслимо — так поступать, — от эмоций у нее немного подрагивает подбородок, и Минерва поднимает руку, когда Гермиона открывает рот, чтобы возразить ей. — Потому что вы не даете им даже шанса побороться за вас. И я никогда не пойму эту неприсущую моему факультету слабость…       Последние слова звонкой пощечиной повисают в воздухе, заставляя Гермиону насупиться. Она смотрит, как Макгонаггал, ее кумир с детства, разочарованно поджимает губы и, резко взмахнув мантией, что говорит о высшей степени ее эмоциональности, направляется к выходу. Стоит Минерве покинуть палату, остальные тоже направляются за ней, прикрыв плотнее дверь за собой, чтобы она больше не могла их слышать. Но в пустом больничном крыле эхо разносит их встревоженные голоса.       — Мы не можем сидеть сложа руки…       — Но ты ограничена в действиях. Девочка права — она может сама решать свою судьбу…       — Ну, может, кое-что я все-таки могу сделать…       — Минерва, — предупреждающе тянет Помфри, но в ответ слышится раздраженный голос директора:       — Я не буду просто смотреть, как в моей школе умирает студентка, не пошевелив и пальцем, — яростно шипит Минерва. — Напиши лекарю, Поппи. Пусть он приедет.

* * *

      Гермиона медленно, стараясь не поддаваться панике, делает вдох, который застревает где-то на полпути, и легкие горят в агонии от недостатка кислорода. Она задыхается от кашля, от нехватки воздуха, от подступающей паники.       Судорожно сжимая в кулаках простынь, она пытается сдержать крик, чтобы не беспокоить мадам Помфри как можно дольше. Гермиона понимает, что время пошло на дни, но поделать здесь ничего нельзя и видеть постоянное страдание на лицах других становится невыносимо. Ей хватает того, в котором она тонет ежесекундно. Гермиона уже едва дышит из-за стеблей, оплетающих грудь и почти не разговаривает, потому что стоит расцепить зубы и с губ точно сорвется стон боли. В последнее время оставаться живой настолько больно, что она ждет смерти. Она готова к ней и больше не страшится этого.       Все еще тяжело смотреть, даже сквозь дымку дурмана от зелий, помогающих хоть немного облегчить участь, в бледные лица своих друзей. На молчаливых Гарри и Рона, которые смотрят на нее, нервно дергаясь, на рыдающую с каждым днем все сильнее Джинни, когда она с ужасом в глазах смотрит на нее. Больше к ней никого не пускают, и Гермиона благодарна Помфри за это.       Гермиона морщится, пытаясь вздохнуть глубже, потому что сладковатый запах лилий тут же щекочет нос. Впрочем, она быстро забывает о запахе, снова погружаясь в агонию боли. Кожа горит, и организм постоянно температурит из-за ран, которые наносят ей цветы, прорастающие по всему ее телу. Уже несколько дней она лежит, прикрытая лишь легкой простыней, без какой-либо другой одежды, потому что любое грубое касание к цветам отзывается болью. Гермионе кажется, что она само средоточие боли. Боль повсюду, она живет в ней. Беспробудно. Она уже даже не кричит и не рыдает, когда новые цветы прорастают сквозь кожу, только крепче сжимает зубы и глухо стонет в подушку.       Наконец, сделав пару спасательных вдохов и успокоившись, Гермиона поднимает затуманенные глаза на огромное окно больничной палаты. На улице плотной пеленой замок накрыла непроглядная тьма, но о стекло буря кидает крупные капли дождя, и ветер заставляет окна дребезжать от напора. Она все бы отдала сейчас, чтобы оказаться на улице, вдохнуть свежий влажный воздух, пропитанный сыростью и запахом пожухлой травы. Она так устает чувствовать лишь мерзкий аромат лилий, приторно-сладкий, въевшийся в ноздри, окутавший ее непроходимым шлейфом терпкого запаха от множества цветов, что скоро поглотят ее.       Обидно, что она умрет в этой неуютной палате, окруженная ненавистным запахом.       С непоколебимой самоиронией, Гермиона думает, что это хотя бы будет красиво… некоторое время.       Веки начинают тяжелеть, и она не противится сну, она ждет, когда начнется, наконец, действие лекарств, чтобы спрятаться в спасительной темноте, в которой и так проводит большую часть времени.       Гермиона почти засыпает, когда из чуткой дремы ее вырывает шум за пределами ее палаты. Уже поздняя ночь и это кажется странным. Она слышит торопливые сбивчивые объяснения мадам Помфри и уверенные размашистые шаги, гулким эхом разносящиеся по пустому больничному крылу. Они останавливаются перед дверью в ее палату, а потом она слышит негромкое и раздраженное:       — Позвольте мне уже самому все увидеть и разобраться, Поппи. Ваш бессвязный поток информации этому не способствует. И… я пойду один.       У Гермионы сердце вдруг пропускает удар и кружится голова так сильно, что стены палаты делают пару оборотов вокруг нее. То ли изголодавшийся по кислороду мозг играет с ней злые шутки и у нее начались галлюцинации, то ли… перед ней действительно стоит Северус Снейп.       От охвативших ее эмоций Гермиона сжимает и разжимает кулачки, стараясь дышать, чтобы не потерять сознание. Ведь если это галлюцинация, то когда она проснется, его уже не будет. Неожиданно она радуется, что укрыта полностью, до самого подбородка и кроме пробивающихся на шее новых бутонов, он больше ничего не видит. Даже если он является ее фантазией, она не хотела, чтобы он видел, в каком плачевном она состоянии.       Но разве от этого внимательного темного взгляда обсидиановых глаз хоть что-то можно скрыть?       Гермиона наблюдает за ним и даже сквозь дымку, в которую погружен ее мозг, понимает, что на Снейпе дорожная мантия, которую он сейчас неторопливо снимает, не глядя на нее. Стягивает кожаные перчатки и бросает на мантию, достает из кобуры палочку, и только потом неторопливо оборачивается к ней, впиваясь своими черными глазами в ее бледное лицо. Все действия неспешные и четко выверенные, взгляд спокойный и внимательный.       Она смотрит прямо на него и сглатывает. Старается не подавать виду, что в горле словно застряло лезвие, лишь продолжает, не мигая, вглядываться в черные глаза, пытаясь понять, о чем он думает. Снейп все также хмур и отстранен, но выглядит он гораздо лучше, нежели она помнила. Гермиона с трудом верит и осознает, что он настоящий, живой, не плод ее воображения. К этому она приходит неожиданно — ее болезнь реагирует на него и происходит то, с чем не справлялись даже многочисленные зелья Помфри — боль отступает. Не полностью, но даже ее легкое уменьшение, дарит облегченный вздох, а затем она сипло выдавливает:       — Почему?       Не сводя с нее глаз, он чуть наклоняет голову, с исследовательским прищуром рассматривая ее, и взмахом палочки придвигает стул к ее кровати.       — Почему, что? Мисс Грейнджер.       Садится рядом, максимально сокращая их расстояние, и Гермионе хочется разрыдаться, когда она понимает, что может сделать вдох полной грудью, потому что не чувствует агонизирующей боли в груди. Она словно отлив медленно уходит и не возвращается, пока Северус рядом. Плакать хочется и от облегчения, и от обреченности. Кто вообще мог восхвалять эту болезнь? Кто мог восхвалять такую зависимость, буквально жизненную необходимость видеть человека? Кто это издевательство назвал любовью?       — Вас не должно быть здесь, — говорит она, после того как делает несколько глубоких вдохов, не в силах перестать пялиться на Снейпа.       Это выше ее сил, она напитывается его образом, потому что болезнь чувствует его и жаждет его. Снейп слегка наклоняется к ней, и в свете одинокой свечи на ее тумбочке, Гермиона различает яркий, такой живой блеск его глаз, впившихся взглядом в цветок на ее шее, который выглядывает из-под простыни. Он неотрывно смотрит на него и тяжело выдыхает.       — Так и вас не должно, — Северус медленно поднимает взгляд к ее лицу.       Тяжелый, проникновенный, гипнотизирующий. Гермиона делает вдох, чтобы сказать ему что-то, но забывает, что именно, когда чувствует, что ее мысли путаются, беспорядочно всплывают воспоминания, сбивая столку. Лишь спустя пару мгновений она заторможено понимает, что Снейп самым наглым способом воспользовался легилименцией. Нет, это не причиняет боли, о которой рассказывал Гарри, скорее вносит в мысли хаос. Она не может ни на чем сосредоточиться, словно ее мысли неподвластны ей.       — Не смейте, — грозно шипит девушка, даже не понимая, слышит ли Снейп ее, потому что он продолжает рыться в ее воспоминаниях, чувствах, эмоциях.       И ему удается добраться до самых важных, сокровенных, светлых. Образы мелькают в ее голове, рассказывая ему все, что она так бережно скрывала.       — Прошу, — слабая попытка остановить его, она поднимает дрожащую руку из последних сил, желая оттолкнуть.       Но уже поздно. Он смотрит на себя со стороны ее глазами, и этого достаточно, чтобы все понять. И она чувствует его шок, который он не может скрыть, пока между ними есть связь. Но собравшись, Снейп покидает ее разум, а Гермиона от унижения боится открыть глаза. Рука безвольно падает на простыню, сминая нежные цветы, которые сразу начинают кровоточить и источать еще более приторный аромат. Гермиона отворачивает лицо к стене, чувствуя, как слезы бегут по щекам. В палате неслышно и шороха. Он, оглушенный открытием, сидит рядом с ней, а Гермиона жаждет лишь одного — чтобы он ушел. Не представляет, как смотреть в его глаза.       Гермиона вздрагивает, когда в наступившей тишине слышится скрип стула и легкий шорох ткани рядом заставляет ее настороженно напрячься и крепче зажмуриться. Северус пересаживается на ее больничную койку, устроившись на самом краю, чтобы не задеть ее грубой тканью. Осторожное касание холодных пальцев Снейпа к подбородку вырывают из груди судорожный вздох, и она всхлипывает от облегчения, когда боль, терзающая ее все эти недели, моментально отступает, уходит полностью, оставляя оглушающее, такое непривычное ничего. Он слегка надавливает на подбородок и поворачивает ее лицо к себе, оглядывая такие изменившиеся меньше чем за пару месяцев черты. Впавшие глаза, заострившиеся скулы, бледная до синевы тонкая кожа с выступающими капилярами на веках. Большим пальцем медленно вытирает слезу с нежной щеки, и Гермиона слышит вкрадчивый, спокойный голос:       — Легче? — в нем нет заботы, скорее просто интерес.       Все еще не открывая глаз, Гермиона кивает, и он убирает пальцы с ее подбородка, касаясь рукой ее руки, что осталась безвольно лежать на поверхности. Ее шея, плечо и часть груди оказываются обнажены, но укрыться снова у Гермионы нет сил. Северус накрывает своей рукой ее ладошку, единственную не пораженную цветами, и ей становится все равно, как она выглядит и что происходит вокруг. Ей хорошо, ничего не болит, в груди разливается тепло. И Гермиона Северусу благодарна за то, что он не устраивает ей выговор, не издевается, а просто находит в себе силы прикоснуться к ней, хотя она помнит, как он ненавидит это.       — Я никогда не пойму, как в вашем мозгу родилось… это. Мисс Грейнджер… — говорит Снейп, и его голос чуть напряжен. — Это ошибка, которая будет стоить вам жизни.       «Ну что ж, он хотя бы честен», — сквозь полудрему думает Гермиона, которой так хорошо и легко в моменте без боли, где можно дышать и не сжимать зубы до скрошенной эмали, что она почти счастлива.       Гермиона чувствует, как он чуть сжимает ее руку, прежде чем она окончательно проваливается в сон, впервые за более чем месяц, чувствуя себя прежней.

* * *

      Северус ходит по кабинету директора под пристальным взглядом Минервы, которая терпеливо сидит в кресле перед камином, дожидаясь, когда закончатся метания Снейпа. Чай, который она налила ему пятнадцать минут назад, стынет, а Северус… она бы сказала, что паникует, но разве мог паниковать сам Северус Снейп? Поэтому Минерва подбирает более подходящее слово — беспокоится.       Но вот о чем? Она очень желает это знать, но терпеливо ожидает, когда он сам ей поведает. Этот кабинет всегда действует на людей умиротворяюще, ну или она хочет так думать. Мерные звуки магических приборов, часов, треск камина. Портреты на стенах упорно делают вид, что спят, издавая громкие храпы даже с полуоткрытыми глазами.       А в мягком кресле так уютно, что Минерва с трудом сдерживает желание подобрать ноги под себя, устроившись удобнее. Она безумно устала за день, а сейчас стрелка часов уже давно перевалила за полночь, а она сегодня все еще рассчитывает на сон. Поэтому терпение ее заканчивается спустя двадцать пять минут.       — Да сядь ты уже! — рявкает она и придвигает ему чашку с остывшим чаем. — Я хочу узнать подробности, пока не наступило утро, Северус. Удалось что-то узнать у девочки?       Снейп опускается в кресло напротив и сжимает переносицу пальцами, тяжело вздохнув.       — Удалось.       — Ну не томи же ты… Кто этот идиот? Мы его знаем?       Молчание растягивается на минуты, в которые Минерва борется с желанием запустить в него пустой чашкой, что крутит в руках.       — Боюсь, что знаем.       Минерва готова рычать, в прямом смысле этого слова:       — Если ты сейчас же…       — Девчонка влюбилась в… меня, — последнее слово он произносит слегка удивленно, до сих пор не веря в это.       Их взгляды встречаются, и смех, который вдруг рвется из ее груди, застревает где-то в горле. Он не шутит.       — Но… как?       Снейп непонимающе качает головой.       — Я не знаю. Судя по всему, это случилось летом, — задумчиво произносит он, но тут же бросает на Макгонаггал строгий взгляд и добавляет: — Но я ни словом, ни делом не демонстрировал хоть какой-то заинтересованности. И от нее не видел ничего кроме обычной заботы о пациенте. Что заставило ее… почувствовать что-то, я не могу предположить.       Теперь Минерва вскакивает на ноги, начиная мерить шагами кабинет.       — Северус, как можно быть таким слепым, чтобы не заметить влюбленности девочки…       — Ты обвиняешь меня в ее влюбленности? — вскидывается Снейп, возмущенно уставившись на директора.       — А кого мне обвинять? Ты не пресек это…       — Я не знал! — кричит он, встречая ее возмущенный взгляд. — Кто же мог подумать, что старый, противный профессор, проявивший интерес к книге, которую она читает, заинтересует невыносимую гриффиндорскую всезнайку? У твоей… — он морщится, — девочки… проблемы с самооценкой. Мерлин, Минерва, с ней достаточно просто говорить, чтобы она влюбилась?       Макгонагалл останавливается, и плечи опускаются, когда она в неверии качает головой.       — Прости мне мою несдержанность, Северус, — негромко произносит она, глядя на портрет Альбуса, который притворяется спящим, — это была моя последняя надежда — найти глупого мальчика, в которого влюбилась Гермиона и… мне казалось, что стоит найти того, кого она полюбила, и проблема решена, ведь разве можно не полюбить в ответ столь прекрасную девушку? — она переводит проницательный взгляд светлых глаз на Снейпа и грустно улыбается, добавляя: — Но в твоем сердце никогда не будет места…       Северус прищуривается и остро смотрит на Минерву:       — Хочешь и в этом меня обвинить?       — Нет, что ты, — примирительно поднимает руки Минерва и с тяжелым усталым вздохом снова возвращается в кресло. Она задумчиво смотрит на огонь, а потом говорит: — Но есть и хорошая новость.       — Серьезно? — скептически спрашивает Снейп, приподнимая бровь.       Игнорируя его едкий тон, Минерва продолжает:       — Теперь, когда мы выяснили, кто этот идиот… прости, Северус… я хочу сказать, что у нас появилось время, — она переводит взгляд на Снейпа, и тот хмыкает, уже понимая, что опять оказался втянут в очередную операцию по спасению ненавистных гриффиндорцев. — Время на то, чтобы уговорить мисс Грейнджер согласиться на операцию и провести ее. И в этом мне нужна будет твоя помощь.       — Ну кто бы сомневался!