Абаниби

      Наверное, когда ты – ранний цветочек, такое случается.       В десять ты впервые пачкаешь нижнее бельё кровью, в одиннадцать со слабым интересом отсиживаешь свой первый урок полового воспитания, в двенадцать со скорбным видом миришься с нуждой носить бюстгальтер на постоянной основе, в тринадцать принимаешь тот факт, что в недалёком прошлом Рубенс писал бы твоё тело на холсте с превеликим удовольствием, в четырнадцать соглашаешься, что «Ибупрофен» слабо помогает при менструальных спазмах, в пятнадцать впервые в жизни посещаешь женского врача и переходишь на таблетки, так как тебе обещают, что боли пройдут, а в шестнадцать… в шестнадцать ты без какого-либо раздумья садишься на член парня, что живёт в двадцати минутах ходьбы вниз по склону и страдает от биполярного расстройства, просто потому, что однажды не хочешь возвращаться домой, где тебя всё равно никто не ждёт.       Тело Луи могло быть не по годам развитым, но от этого она не мнила себя взрослой.       По крайней мере, достаточно взрослой для этого.       Это просто случилось.       Луи не имела привычки досконально планировать свою жизнь. Составлять странные, только ей одной понятные схемы – да, но расписывать будни и проживать дни по чек-листам – это не про неё. Кто-то шёл к цели стать родителем в двадцать восемь и не годом ранее, кто-то знал, что к тридцати пяти он купит милый домик в Миннесоте, а кто-то обещал себе выйти на большую сцену в ближайшее десятилетие. Хьюи до мелочей прописывал план отдыха на курорте, Дьюи не парился от слова «совсем», а Уэбби давным-давно исписала четыре ежедневника, составив прообраз жизни своей мечты. Луи же допускала лишь мысль о том, что завтра она попадёт под поезд, и более не думала ни о чём существенном далее, чем на тридцать минут вперёд. Сложно планировать что-либо, когда приходится существовать в условиях невозможности быть уверенным, что ты попадёшь хотя бы в школу, когда тебя везёт туда Зиг-Заг. Стоило закрыть глаза, мысленно представить выговор учителя касательно очередного несданного эссе, и вы каким-то чудом оказываетесь где-то на границе Сен-Канара, а вовсе не на территории учебного заведения. Поэтому готовиться к чему-либо заранее и смешить Бога своими планами просто не имело смысла.       Поэтому секс просто произошёл – он не был задуман.       По крайней мере, не заранее.       Одно влечёт за собой другое, а то – третье, и вот вы вдвоем лежите на его постели, согреваемые теплом друг друга и окружённые мощным ароматом тутти-фрутти, исходящим от вскрытой упаковки презерватива. И тот факт, что от какой-то латексной резинки пахнет вкуснее, чем от дорогой жвачки, смешит настолько сильно, что атмосфера непринуждённости в комнате с задёрнутыми шторами становится в разы ощутимее. Забавно, но, кажется, именно это помогло окончательно расслабиться в тот вечер. Не имело значения, что лифчик и трусы не составляли комплект, а голова была немытой дня три или четыре. Подобное не смущало – неважные мысли померкли в то мгновение, когда его губы коснулись вдавленных красных следов от натянутых лямок бюстгальтера на её плечах. Всё ушло на второй план, когда, опаляя горячим дыханием, он прошептал ей на ухо признание в том, что он действительно этого ждал.       И, быть может, сам процесс не длился долго, ласки были недостаточно умелыми, а общий такт отличался сумбурностью, для первого раза… это было чертовски хорошо.       Тот вечер хотелось вспоминать, а это уже больше, чем то, что ожидало большинство женщин, и Луи знает, что ей повезло. Повезло навсегда сохранить в сердце приятные воспоминания о позитивном опыте своего сексуального дебюта.       И пусть первый секс уступает второму и третьему по качеству, вечер, когда он произошёл, Луи будет с чистой совестью считать одним из лучших вечеров в своей жизни.       То, что случилось, открыло новый мир. Раздвинуло границы. Показало, что одиноким вечерам, проведённым среди тех, кому ты безразличен, есть вполне жизнеспособная альтернатива.       Между бесплодными попытками завязать несветский разговор на мало кому интересные темы и перспективой получить удовольствие от физической близости с человеком, который хотя бы умеет делать вид, что слушает, выбор, каким бы эгоистичным он ни был, очевиден. В конце концов, кто не согласится променять скучный семейный обед на желанные прикосновения и жаркие объятия? Если бы такими вещами можно было торговаться, Луи бы давно распрощалась с тупыми шутками от брата, заменив их на нежные поцелуи в шею, а еле сдерживаемые комментарии Дейзи о её весе она променяла бы на те крепкие руки, которые аккуратно мяли её налитую грудь. Честно, это даже не бартер: в его доме вкусная еда к веселью прилагалась по умолчанию. Кто бы знал, но лазанья после секса – это намного лучше, чем лазанья вместо секса. Хотя, может, дело в том, что дома лазанья была вегетарианской, а не мясной. В любом случае, Луи не жаль, и за каждую ложь из разряда «я была в торговом центре», «зашла в «Фанзо», буду к десяти», «задержалась в библиотеке» извиняться она не собиралась.       Если бы дядю Дональда волновало её подозрительное отсутствие по вечерам, он бы не делал вид, что верит её словам. Если бы Дейзи или миссис Клювдию что-то настораживало, они бы сделали хотя бы по одной прямолинейной попытке выведать у неё информацию о личной жизни. Если бы Хьюи и Дьюи было интересно течение её будней, они бы чаще спрашивали, как у неё дела. Если бы Уэбби хотела поговорить с ней на девчачьи темы, она бы давно сделала это, будучи не в силах держать своё любопытство в узде. Если бы дядя Скрудж горел желанием принять участие в её воспитании, он бы не сводил каждый разговор к нравоучительной лекции или истории из своей славной молодости. Если бы Мэй и Джун представляли из себя нечто большее, нежели шестёрки Уэбби, быть может, их не хотелось бы игнорировать. Если бы Делла с заядлой периодичностью не делала вид, что у неё нет дочери, Луи бы больше доверяла людям.       Принимая во внимание весь тот Ад, на который, буквально, похож её дом большую часть времени, нет ничего удивительного в том, что компания Дуфуса Дрейка становится оплотом посреди нескончаемого безумия.       Общение с ним не напрягало, обед с ним не вызывал желание поскорее встать из-за стола, сам он не бесил, а секс с ним – как снег в Рождество – приятный бонус. Луи мала так рассуждать, но бывают дни, когда она готова крепко сцепить ноги за его спиной, больно вонзить крашенные ногти в его лопатки и прильнуть к его крупному телу своим, повиснув на нём, как коала на эвкалиптовой ветке, ради того, чтобы он не смог вытащить из неё своего огромного дружка. И всё из-за лишней причины не идти домой ещё час или два. Это показательно, но Луи не любит думать об этом. Чем меньше она задумывается о том, как обстоят дела в её семье, тем лучше. Плохие мысли портят настроение и лишают драгоценного времени, которое можно потратить на что-то приятное, познавательное и полезное.       Влажный поцелуй вместо пустого беспокойства дядей. Запах мятного шампуня и мускуса здорового мужского тела вместо братской болтовни. Вскрытая пачка презервативов вместо гогота несуществующих подружек. Ощущение давления и тепла вместо пустозвонства и истерии Деллы.       Общество не совсем нормального, но всё же интересного человека, вместо порочной данности быть изгоем среди родных.       Луи не верит в любовь. Во всяком случае, не в ту, которую показывают в художественных фильмах и которую воспевают во второсортных романах, которые так любит читать по вечерам её няня. Её сердце, не без причины, немного холоднее, чем у большинства. У неё не немеют ноги, не сбивается дыхание, а сердце не пропускает удар при случайной встрече; в животе не порхает одичалый рой бабочек, к щекам не приливает кровь. По правде, в её возрасте знать об этом чувстве в том самом высоком смысле, о котором обожают говорить взрослые, просто не положено. Однако, будучи непосвещённой, она не расстраивается: хандрить из-за какой-то ерунды глупо.       Луи не мечтала о прекрасном принце из сказки, не рисовала домик своей мечты на листе бумаги акварельными красками и не гадала на помятых лепестках ромашки, одержимо ища ответ на сакральный вопрос, любит ли её кто-то там или нет. Её не волновало, что ей не с кем пойти на осенний бал в школе. Её не беспокоило отсутствие валентинок в её шкафчике на день влюблённых. Ей было наплевать, что она не во вкусе большинства представителей сильного пола (по крайней мере, представителей сильного пола её возрастной категории). Ей также было всё равно на тот факт, что никто не пел серенады под её окном и не рисовал её портрет на полях в разлинованной тетради.       Её ничто из этого не трогало.       Ведь общество Дуфуса Дрейка её вполне устраивало.       И это странно, ведь Дуфус – весьма пугающий молодой человек с неоднозначными наклонностями, от пристального взгляда которого у многих по спине бегут мурашки. Однако естественное чувство страха Луи атрофировалось со временем из-за первостепенной задачи её мозга сохранить остатки здравомыслия. Всё познаётся в сравнении: сначала девочку прошибает холодный пот от вида её собственного портрета в полный рост, который, заключённый в резную раму, внезапно появляется на одной из стен в его доме, а потом родня насильно утаскивает её задницу в безудержно весёлое приключение, где от жара гейзерных выбросов отгорают ресницы и выпадают брови, и вот уже картина в чувственных тонах, которую с большим удовольствием созерцает наследник богатых соседей, больше льстит, чем тревожит.       Всё лучше участи бесславно сгинуть в джунглях Гвинеи под недовольное ворчание Дьюи и его поминутных требований идти быстрее.       И если посаженный в честь каждого её визита новый куст дамасской розы в его саду – это альтернатива скоропостижной кончине на краю мира, то пусть весь Киллмотор-Хилл превратится в благоухающий пестрящий розарий.       В конце концов, Луи – женщина, и она, в очередной раз разделяя со своим избранником глубокий поцелуй под звёздным небом, может позволить себе быть слабой.       Было до ужаса приятно ощущать поддержку от того, чьи слова не расходились с действиями. Приятно и страшно одновременно, ведь человек, рыцарски держащий своё слово, априори думал прежде, чем говорил, а потому по природе своей представлял угрозу. И если краткий экскурс Голди чему-то и научил, так это тому, что с подобными людьми никогда не стоит терять бдительности. Луи не глупа от рождения и, в силу постоянного страха за свою бренную жизнь, исключительно подозрительна в отношении всего своего окружения. И, быть может, дело только в том самом шестом чувстве, чисто женской интуиции, но крошка Лу-Лу была уверена, что намерения Дрейка были чисты.       Вода точит камень, но простые смертные не тратят пять лет своей жизни на то, чтобы расположить к себе соседскую девчонку в зелёной толстовке.       Дуфус не знал слова «нет» и всегда получал всё, что хотел. Родители, бесконечно любящие его, никогда ни в чём ему не отказывали. Быть может, такова была основа их воспитательной политики, может, что маловероятно, они просто были слабохарактерными людьми, а может в глубине души они испытывали вину за то, что их мальчик родился не совсем психически здоровым, и закономерными «да» и «хорошо» в ответ на его требования пытались принести извинения. Итог в любом случае был один: его желания всегда исполнялись. Новинки индустрии видеоигр попадали к нему до официального релиза, экзотические птицы и животные знали его руки, бесценные произведения искусства уходили с аукционов в его коллекции, а с китайского фарфора династии Мин и картин Густава Климта раз за разом снимали реплику только лишь для того, чтобы богатый мальчик мог выпустить пар, разворотив масляные полотна или кинув очередную вазу в стену.       Луи, в большей степени, воспитывал телевизор. В частности, выступления стендап-комиков, гениальных в своём цинизме, и проходные кинофильмы, идущие ранними вечерами по будням. А потому она довольно рано переняла идею того, что людские желания крайне непостоянны. Сколь мимолётен был миг ликования, вызванный получением желанной вещи, и сколь всепоглощающим было чувство опустошённости, когда предмет, внезапно, становился ненужным. Все одинаковы, поэтому по первости Луи верит в то, что в ней увидели мебель, позолоченную и отполированную, которую можно поставить в угол гостиной, завалить персидскими коврами и навсегда забыть о том, что она там есть. Дуфус был настойчив в своих ухаживаниях, невероятно терпелив и явно предан идее любой ценой получить взаимность, сколько бы времени на это ни ушло. Но несмотря на это, Луи, ещё в тринадцать отправленная где-то на сотое-двухсотое место после любимой жены, двух условно приёмных дочерей, новенькой машины и ещё Бог знает чего в списке приоритетов даже собственного дяди – человека, вырастившего её, почти что родного отца, – позволяя впервые снять с себя лифчик и припасть к своей обнажённой груди, предательски допускает мысль о том, что после того, как всё закончится, ей укажут на дверь. Юный Дрейк получит, что хочет, и выбросит её из своей жизни так же, как это дважды сделала Делла.       Но проходит час, второй, за ним вся ночь, а потом и день, но просьб удалиться с глаз долой так и не поступает.       Луи старательно ищет двойное дно, которого, исходя из её личного опыта, просто не может не быть, но упирается лишь в тёплую крепкую грудь, за рёберной клеткой которой бьётся золотое сердце. Быть может, её наивность осталась далеко позади, как и её детское желание разделять семейные интересы, но она хочет верить, что способна отличить благородство.       Для человека, выросшего во вседозволенности, Дуфус, на удивление, прекрасно знал, как нужно держаться в обществе. Говорил он мало и редко, отдавая предпочтение живому языку тела, но его речь была складной, а словарный запас – богатым, пусть общие интонации и были насквозь пронизаны едва уловимой меланхолией. Он никогда не перебивал, сколь сильно ни было бы его желание пресечь наскучившую беседу, а тембр его голоса приятно ласкал ухо. Вероятно, это заслуга логопедов и абсолютного музыкального слуха, но сути это не меняло – его хотелось слушать, когда он размеренно начинал разговор, а пониженный тон и спокойный темп речи были глотком свежего воздуха после бесконечных криков в отчем доме. Он хорошо контролировал выражения своего лица и не позволял себе гримасничать. Он сдерживал активную жестикуляцию, в следствии чего у него не было прецедентов, когда он случайно давал рядом стоящему человеку в глаз или заставлял официанта опрокинуть поднос с дорогим шампанским на роскошное дамское платье. Его осанке могли позавидовать именитые балетмейстеры, а крепкому рукопожатию – сам Скрудж МакДак. От него приятно пахло чистотой, а его одежда всегда была свежей, выглаженной, идеально сидевшей на его необъятном теле. От него никогда не несло потом, а изо рта ни разу не было неприятного запаха. Белозубо улыбаясь, он с поразительной лёгкостью поддерживал светские беседы на любую тему, не использовал в лексиконе ругательства и плавно переключался с английского на французский, не делая вид, что качественное владение иностранным языком интеллектуально возвышает его над собеседником. Он являл собой живое воплощение классического представителя сливок общества, элиты Дакбурга, и Луи, глядя на него, просто не понимала, что такой, как он, нашёл в ней.       Луи не страдает от комплексов, но, по словам семьи, она – не самый прекрасный цветочек в саду.       Дуфус богат – таких должны окружать миниатюрные феи, вбухавшие денег в пластику золотоискательницы, интернет-дешёвки, ищущие лёгкой жизни, и юные модели с обложек модных журналов, которые продали девственность за кокаин и рецензии критиков. Меркантильные львицы, рано познавшие взрослую жизнь, должны визжать от дорогих подарков и возможностей попадать в лучшие заведения города без очереди, а он просто должен поддерживать их интерес, прикладывая чёрную карточку к терминалам оплаты или выписывая чеки с водяными знаками направо и налево. Так это работает: силиконовая бабочка, удалившая себе пару рёбер ради осиной талии, и молодой, полный сил, надежд и страсти денежный мешок, с переменной радостью появляющийся в социальных сетях своей пассии.       Так это должно работать.       Простая правда жизни искусственного мира.       Неизменная формула, скрывающаяся за фальшивыми улыбками на семейных фотографиях, демонстрирующих богатую и счастливую супружескую жизнь.       Будь Уэбби немного характером попроще да голосом потише, она могла бы однажды без труда сыскать себе респектабельную партию в лице какого-нибудь банкира или, в крайнем случае, футболиста высшей лиги, который запал бы на её длинные тощие ножки. А Луи… в Луи таких, как Уэбби, две, и, по высказанному за глаза мнению Дейзи, удачная личная жизнь при таком раскладе младшей из Даков просто не светит. Женские форумы, больше похожие на один гигантский зловонный гадюшник, яростно разделяли её точку зрения. И будь Луи чуть более зависима от окружения, она бы, наверное, давно прогнулась, перейдя на избитое «не есть после шести», и попыталась бы походить в зал. Но её тело ей нравилось, и если оно было далеко от модельных параметров примерно так же, как Мадагаскар от Польши, то так тому и быть. В конце концов, в мире почти восемь миллиардов людей, и, если придавать значение словам каждого, жить попросту не имело никакого смысла.       Не говоря уже о том, что Луи попросту не могла нормально заниматься спортом. Во-первых, физическая нагрузка не приносила ей никакого удовольствия и лишь портила настроение, заставляя считать секунды до конца ненавистного урока физкультуры; во-вторых, так распорядилась природа в лице генетической лотереи, одарив девочку внушительным бюстом, который с поразительной скоростью перерастал бюстгальтер за бюстгальтером, дав по тормозам лишь где-то на пятом (дай Бог, не шестом) размере. С таким подарком о каких-либо упражнениях и речи быть не могло, ибо в шестнадцать лет молиться на возможность опереться грудью на какую-либо поверхность и иметь хронические боли в спине – это не шутки. И если с подобным могло справиться лишь тело, далекое от хрупкого, то лишний вес был весьма полезен.       У Луи чётко очерчена линия талии и даже сквозь ткань любимой толстовки у неё виден мягкий, по-женски округлый живот, сдобно подающийся вперёд и немного к низу. У неё покатые здоровые плечи, пухлые румяные щёки и сладкие алые губы. У неё упругая чистая кожа, полные руки с красивыми розовыми ногтями, венчающими аккуратные пальчики, и внушительный бюст, закованный в жёсткое белье с тугими застёжками для поддержания осанки. Её бёдра, как и задница, невероятно пышны, и между ними отродясь не было просвета, а ноги имеют соблазнительные изгибы, подчеркивающие налитую мягкость. У неё темнеют впадинки на локтях и коленях, и совершенно нет намека на ключицу.       Тициан и Рубенс пришли бы в восторг от такой модели.       Впрочем, именно так она и была запечатлена на полотне в доме Дуфуса. И, если он не покланялся этой картине так же, как Хельга самодельному идолу Арнольда, то Луи не видела смысла юлить и говорить, что портрет ей не нравился. Хотя даже, если и поклонялся, изображение всё равно очень льстило.       В реальности же Луи была обладателем изумрудного взгляда побитой собаки, которая получила больше ударов в спину, чем могла сосчитать, и синяков, потёртостей, мозолей и прочих кожных раздражений, вызванных постоянным ношением тугого белья. Внутренняя поверхность её бедер часто раздражена от трения, и ей было невероятно стыдно за это, когда Дуфус раздвигал её ноги и лицезрел жуткие воспалённые пятна в первом ряду. Ибо перед ним должна лежать красотка-манекен прямиком из модного бутика и косметологической клиники, а не девушка с шестьюдесятью лишними фунтами на костях и воспалённым эпидермисом, чей круг интересов ограничен лишь рукоделием, просмотром однообразного ток-шоу, вкусной едой и единственным видом газировки, во имя которого она была готова совершать жертвоприношения.       Но он словно бы не обратил внимания – лишь мягко провел пальцами по горящей коже и спросил, не больно ли ей, а получив заверения, что нет, опустился ниже и, опаляя горячим дыханием нежное пространство, самозабвенно расцеловал каждый красный развод.       Луи не понимала, что он в ней нашёл.       Она по-прежнему не понимает.       Но это не мешает ей принять и, наконец, поверить в то, что она нравится ему такой, какая она есть.       Он мог бы тратить деньги на толпы легковерных девиц, снимать на всю ночь клубы и устраивать громкие вечеринки, привлекая оторв со всего города посредством бесплатной выпивки. Но вместо этого он с собачей преданностью в голубых глазах, обитал подле неё, обсуждая тот факт, что оттоманки в последнем сезоне – верх безвкусицы. Вместо макового цветочка с парижского подиума, фантастически балансирующего на чересчур высоких шпильках, по ресторанам он водил французскую булочку, единственную и неповторимую для него, – её. Именно её, а не какую-то конфетку в мини-юбке, он называл своей розой. Лишь ей он делал подарки и преподносил цветы. Он носил рубашки, на манжетах которых был вышит узор её рукой, а его постель обрамляло сшитое ею лоскутное покрывало. Лишь с ней он делил ложе и поцелуи на озере при полной луне.       Его интересовало её мнение.       Луи не верит в любовь.       Но, оглядываясь назад, быть может, она что-то знает.       Если бы её попросили объяснить, что она нашла в нём, Луи бы, с присущим только ей безразличием в голосе и апатией в глазах, саркастично, но с видом познавшего нечто умозрительное философа, ответила бы, что в карты играют лишь на бриллианты, и на полном серьёзе проигнорировала бы самодовольную рожу сующего нос не в своё дело оппонента, который услышал только то, что хотел услышать. Ведь никто в здравом уме не поверит, что девка, мечтающая жить красиво и ничего не делать, развела ноги перед богатым тюфяком за просто так. Ведь у Дуфуса, который выглядит уж точно не на миллион, просто не может быть других достоинств, помимо толстого кошелька. Ведь завистливый мир не работает таким образом, и он уж точно не настолько прост, чтобы люди верили в розовую чепуху или родственность душ.       В десять Луи любила деньги.       Не было подарка приятнее, чем купюра в двадцать долларов, которую разрешали потратить по своему усмотрению. Жизнь становилась лучше оттого, что под ногами был случайно найден четвертак. Ведь когда четверо человек вынуждены ютиться на подержанной лодке, живя чуть ли не на пособие со всеми вытекающими из этого последствиями, вроде питания лапшой быстрого приготовления более трёх раз в неделю в худшее время или, прости Господи, замороженными хот-догами, начинает казаться, что деньги, будучи решением буквально всех проблем, единственная стоящая вещь, придуманная человечеством. На двадцать долларов, полученных на восьмой День Рождения, Луи покупает две вещи: небольшой набор для шитья за двенадцать девяносто пять и большую тарелку нагетсов с сырным соусом, которые она уплетает в парке на скамейке, совершенно не желая делиться с кем-либо даже крошками от панировки.       В шестнадцать Луи всё ещё любит деньги.       Но вместо хрустящих зелёных купюр она имеет в виду непосредственную покупательскую способность. Ведь фишки из казино, технически, те же деньги, но купить на них ничего нельзя. Поэтому, когда старый чёрт в ответ на скромную просьбу немножечко увеличить карманное пособие великодушно разрешает продать старый хлам из гаража, девочка немного расстраивается – просить, по сути, больше не у кого: дядя Дональд, полностью погрузившийся в игру «Домик Барби», тратил деньги исключительно на новую жену с утончённым вкусом и двух дочек – центром его новых родительских надежд, и подойти к нему было… в каком-то смысле даже неприлично, дядя Глэдстоун никогда не имел наличку или банковский счёт, а Делла нигде не работала и не собиралась, не говоря о том, что Луи скорее сгниёт в канаве, чем что-то у неё попросит.       Был вариант найти подработку. В конце концов, официантов всегда не хватает, а варить кофе и делать на нём рисунки корицей по трафарету два-три часа три-четыре раза в неделю – не так сложно. Но даже самый лояльный начальник, до дрожи в коленях слабый до хлопанья девичьих ресниц и туповатых глазок, не наберётся терпения и нервов, чтобы держать работника, который будет постоянно просить выходной. Луи лень вылезать из постели в хороший день – и десять смен на четверть ставки в месяц для неё – перебор. Да и ни один рабочий график не выдержит любовь её семьи к спонтанным путешествиям к чёрту на рога и полное непринятие отказов. Однажды дядя Дональд был на работе, а дядя Скрудж просто сгрёб их в охапку и сказал, что следующая остановка – Индия. В пятницу обещали контрольную по алгебре, поэтому поездка через океан на пару дней казалась отличным вариантом. Только обещанные «пара дней» превратились в тянущиеся со скоростью улитки три недели, что было равноценно небольшой смене в оздоровительном летнем лагере. И всё это было посреди учебного года, в марте, когда ни у неё, ни у её братьев просто не было оправдания, почему их почти месяц не было в школе. Дяди долго ругались из-за этого, а они были вынуждены сдавать гору дополнительного материала, так как из-за общего отставания и прогулов угроза остаться на второй год вырисовывалась на горизонте столь же явно, как, по словам Дьюи, её задница. Поэтому… одна такая незапланированная поездка и её уволят, не успев взять после испытательного срока.       Поэтому Луи любит деньги. Ведь ей шестнадцать и их у неё систематически нет. Зато они есть у Дуфуса. И любой, у кого больше двух мозговых клеток, может соединить точки. Ибо нет ничего более логичного, чем союз девушки, любящей еду на вынос и красивые безделушки, и парня, который может это оплатить, позвав объект своей любви на свидание. Это не вызывает вопросов. В этом случае абсолютно наплевать, как они оба выглядят, ведь свет от нависшего над ними неонового ярлыка «секс и деньги» всё равно засвечивает их лица. К этому не подкопаешься. Форма обмена, старая, как Скрудж. Это имеет смысл. Людям так проще понять, хотя Луи и некому доказывать обратное.       Это имело бы смысл, знай они друг друга месяц или чуть больше. Это имело бы смысл, сиди Луи на сайтах знакомств в надежде подцепить папика. Это имело бы смысл, сливай она фотки своего тела на тематических форумах, желая найти состоятельного обожателя. Это имело бы смысл, будь у неё каменное сердце, полное отсутствие эмпатии, злоба в глазах и обида на весь мир в душе.       Это имело бы смысл, не люби она его.       Это имело бы смысл, не люби её он.       Любовь – это нечто для взрослых, некий ювелирно сбалансированный уровень обговорённых компромиссов, служащий повышению качества общения и благоприятствующий оптимизации решений бытовых вопросов, изредка повышающий накал страстей посредством разноображивания интимной жизни. В шестнадцать любовь – жалкий миф, который с радостью разрушит любой родитель, затеяв разговор по душам с огурцом в одной руке и презервативом – в другой. Одно ужасно звучащее словосочетание, вроде «сексуально активный», и до конца своих дней больше не захочется думать головой. Ведь в шестнадцать легко говорить за свою позицию, сутками прячась в своей комнате за закрытой дверью, но сложно представить истинную степень ответственности, которую придётся проявить, реально вступив в отношения.       Луи не говорит о любви.       Её всё равно никто не слушает, а если бы кто-то и обращал внимание на то, что она лепечет, то сомневаться в том, что ничего хорошего из диалогов на эту тему не вышло бы, не приходилось.       Мнения отличались уже на этапе абстракции, на избитом «гипотетически», а если бы пришлось конкретизировать, то страшно представить, в какую головомойку это бы превратилось.       — Ты шлюха, что ли? — без расшаркиваний начал бы дядя Скрудж, будучи, на энном году своей невероятно долгой жизни, прекрасно осведомлённым, что понятия «невинность» и «современный мир» далеки друг от друга так же, как Солнце и Плутон. — Вспомни, сколько тебе лет – мала ещё ноги раздвигать перед страждущими.       Луи точно знала, сколько раз она встретила весну под небосводом, но знал ли сам Скрудж, учитывая, что он понятие не имел о том, как звучит её второе имя, – другой вопрос. Богатый дядюшка, в силу возраста или воспитания, – страшный ханжа. Девки с юбкой выше колена на три пальца – шлюхи, а секретарши – это сплошь и рядом проститутки. И, глядя на него, кажется, что все сплетни про развратность девятнадцатого века – просто фальсифицированный бред.       — Назови мне имя, — издалека подступился бы дядя Дональд, демонстрируя свою ушедшую в небытие в отношении неё опекунскую сторону. — Я просто поговорю с ним. Обсужу с ним пару вещей, знаешь, как мужчина с мужчиной.       И, только по еле заметному глазному тику, Луи уже может сделать вывод, что никакого разговора не будет. Будут несуразные крики, странные угрозы, запредельные требования. Собеседование без шанса на успех. Кандидат не будет соответствовать ни одну выдвинутому пункту в бесконечном списке, уровень неловкости пробьёт потолок, а она сама захочет провалиться сквозь землю, будучи больше не в силах когда-либо посмотреть Дуфусу в глаза от снедающего её душу стыда. У дядя крутой нрав – дай Бог, чтобы он случайно не распустил руки. Хотя переживать за Дрейка в этом случае было бы излишне: ростом шесть и три и весом в триста тридцать фунтов он, ладно сложенный, больше напоминал вышибалу из элитного клуба, который пачками выдворял за дверь буянивших пьяниц, нежели обрюзгший офисный планктон. Дойди дело до рукоприкладства, Дуфус, строго соблюдая правило, что он не начинает первым, просто перегнул бы Дональда через балконную балюстраду и, убедившись, что тот упал в бассейн, просто повернулся бы к своей розе и, без единой тени сомнения на слегка покрасневшем лице, спросил, готова ли она идти на свидание.       Поэтому… лучшая битва – та, которой не было.       — Милая, я понимаю, ты думаешь, что у тебя нет шансов. Это вовсе не так. Не нужно спешить, ещё всё впереди, — аккуратно вставила бы Дейзи, полагая, что она знает лучше. — Ты могла бы начать с йоги или простой аэробики. Как насчёт велосипеда?       Разговоры с Дейзи быстро сводились к темам лишнего веса и культуры питания. С тех пор, как половое созревание своей нещадящей рукой прошлось по ней, Луи не помнит, чтобы словесный обмен между ними заканчивался бы не «не думаю, что тебе нужно есть столько мучного» или «дорогая, это апрельская линейка «Гламур»… у них не может быть твоего размера», или «брось, какое такси, здесь всего двенадцать кварталов, прогуляемся – погода прекрасная, да и тебе полезно ходить». Луи давно устала от этого, но она не злится, веря, что это просто профессиональное. Дейзи работает в индустрии с определённым стандартом – она давно привыкла к одному эталону, и глупо пытаться изменить мнение человека, который, в довесок, в своё время окончил балетную школу. Луи уважала её мнение, но жаль, что в обратную сторону это не работало.       С Дейзи можно было поговорить на взрослые темы, но Лу-Лу не уверена, что переживёт, если ей в лицо скажут что-то из разряда «секс – это прекрасно, но… знаешь, тебе наверное будет не очень удобно».       А Дейзи не переживёт умение Дуфуса плавить людям, которых не спрашивали, мозг. Ибо, как и большинство жителей планеты, она не любила сталкиваться с собственной неправотой, а Дрейк был прямым доказательством того, что худоба нравится далеко не всем, и что девушки в теле не обречены на горькое одиночество из-за того, что не могут втиснуть своё мяско во второй размер.       В отношениях с Деллой Луи принципиально не становилась инициатором диалога, дядя Глэдстоун был недоступен большую часть дней в году, миссис Клювдия не лезла в её жизнь с тех пор, как кровь из её нутра впервые окрасила белые простыни, Дакворт тактично уходил от темы, Хьюи нудел не по делу, Дьюи начинал день с шутки про её необъятность, и любой разговор за любовь закончился бы комментарием типа «ты раздавишь парня, окстись», Уэбби тоже словесно скакала непонятно куда, а Зиг-Заг был больше по мужской части разговора и, к тому же, дружком её брата.       По сути, поговорить о чувствах было не с кем.       Поэтому, да, Луи не касалась щепетильных тем.       Виной ли тому тот факт, что её не пытались понять и высмеивали, или данность того, что на самом деле всем просто наплевать, значения не имело.       Ведь дело не в походе в ресторан и не в поездке на американских горках в День Святого Валентина, не в подарках и цветах, не в смайликах в эсэмэсках и даже не в интимном моменте. Всё было куда проще, чем казалось…       Но ей всё равно не объяснить тот простой факт, что Дуфус заботился о ней и был к ней внимателен.       Луи не считала себя по-настоящему взрослой.       Ну, может быть, немного.       В конце концов, она сознательно приняла решение начать половую жизнь с дорогим её холодному сердцу человеком, исправно пила таблетки и следила за собственной гигиеной жёстче, чем федеральные больницы за состоянием операционных.       В любом случае, недостаточно взрослой для таких сопутствующих вещей, как обжалование штрафов, уплата налогов, оплата счетов, экзистенциальный кризис или…       … положительный тест на беременность.