Абаниби

      Для человека, не испытывающего трудности с определением симпатии и антипатии, а также градацией эмоционального спектра, Луи абсолютно не понимает, как она должна реагировать.       Ей некомфортно проводить время с братьями и… двоюродными тётками. Ей плевать на тот факт, что она не может вычислить простой интеграл или правильно написать слово «квинтэссенция». Она испытывает крайнее отвращение к редким и жалким попыткам Деллы быть подобием родителя, а также злобу по отношению к дядиному безразличию. Ей не чужды разочарование, когда человек в очереди перед ней покупает последний донат с мятным кремом, и печаль, окутывающая душу во время просмотра грустного фильма. Она радуется урокам искусства и ненавидит доджбол. У неё болит душа за бездомных кошек, и она с раннего детства льёт горячие слёзы по пустякам. Её веселят старые ситкомы с притянутым за уши юмором, и ей обидно, когда её игнорируют, пусть она и научилась не подавить вида.       У неё нет проблем с выражением и пониманием собственных эмоций.       Однако, в упор глядя на пластиковую палочку, что нагло забрала одиннадцать долларов из кармана и, вместо благодарности, отобразила две яркие малиновые линии, она ощущает лишь то, как внутри будто выключили свет.       Нет досады или удивления; разочарования или страха.       Просто… пустота.       Странное чувство, почти нелепое, будто всё это сон: безобразный лимонный цвет упаковки теста, принт дебильного смайлика сбоку и тупой слоган под ним, красный ценник, почти снисходительный взгляд продавца в зелёной фирменной футболке «СевенЭлевен» на кассе и удушливо-вежливое «приходите ещё», кинутое ей в спину, шуршащий пакет, засунутый настолько глубоко в школьную сумку, насколько это вообще возможно, духота ванной комнаты и запах лавандового освежителя, тщательные попытки помочиться на чёртову пластиковую палочку, а не на собственную руку, бесконечно долгие минуты ожидания – всё это словно не по-настоящему, не взаправду. Этого всего будто и не было вовсе. И Луи бы поверила в это, не будь пластик в её нежной руке столь осязаем, а чёткие полоски на нём – ясно видимы. Она бы хотела закрыть глаза и представить, что всё это происходило не с ней.       В её жизни было достаточно всяких «но» и прочих не особо щадящих оговорок, чтобы иметь хоть какое-то базовое право требовать от Мироздания милости хотя бы в отношении подобных вещей.       Она на грани принудительного перевода в класс коррекции из-за её явной неуспеваемости по половине предметов, у неё нет друзей, отсутствует постоянный источник дохода, круг доверенных лиц столь узок, что хочется плакать, а количество людей, с которыми она может поговорить, пересчитывается пальцами одной руки. У неё нет хобби или любимого дела. Она полный ноль в приключениях, кемпинге и другой походной мути. В семье она не сдалась даже названному отцу, а за пределами – не нужна никому в целом мире. Единственная её радость – это зацикленное шоу про подержанную мебель, шипучая газировка, красящая язык в белый цвет, и встречи с парнем, который, очевидно, кое-что в ней забыл.       Ей шестнадцать лет.       У неё достаточно проблем.       Эта безбожно яркая вторая полоска, проявившаяся, несмотря на все тихие мольбы, – просто проделки Дьявола.       Либо так, либо у Бога не было чувства юмора и сострадания.       Луи не понимает, как это произошло.       Хотелось бы верить, что ни она, ни Дуфус не были идиотами. У них был и есть Интернет. Никому из них не было стыдно зайти в аптеку…       Они предохранялись.       Никогда, никогда не выходили в дождь без зонтика.       Использовали даже тот презерватив, который Луи раздали на последнем в том учебном году уроке полового воспитания. Они сделали это, несмотря на то, что Дак больше не может смотреть своей учительнице в глаза. Но они всё равно воспользовались халявной резинкой, ведь это правильно – использовать вещи по прямому назначению, несмотря на остаточный юношеский стыд.       Луи исправно пила таблетки – не брезговала ставить крестики в календаре; высчитывала «безопасные дни», хоть до конца и не верила в разделение цикла на категории «можно» и «нельзя».       Дуфус не промышлял отговорками про отсутствие чувствительности при использовании кондома и не строил притворно честное лицо, заверяя, что контрацептив не налезает.       Они не полагались на прерванный половой акт. Ведь это глупо: ППА даже не относится к методам контрацепции. Это способен понять любой, у кого есть серое вещество и книжка по биологии, простым языком объясняющая работу мужских половых органов. Времена, когда у людей не было выбора, кроме как поставить на это, давно прошли. Жаль девочек, что верят мальчикам, которые столь пылко уверены в своей способности к самоконтролю. В конце концов, мужское эго не знает границ, а уязвлённая гордость ещё никому не поднимала настроение. Тем удивительнее тот факт, что Дуфус без какого-либо намёка на унижение предпочитал выведать интересующую его информацию у специалистов, без скептицизма прочитать соответствующую сертифицированную литературу, внять опыту предков и, что важно, просто уточнить детали у Луи, как у партнёрской стороны. Он не делал вид, что знает, как будет лучше. Он не был знатоком женщин, но очень хотел быть достоин той, с которой познал запретный плод, а потому меньшее, что он мог сделать, – это не пренебрегать её желаниями и быть внимательным к её просьбам и мнению.       А Луи хотела быть в безопасности, чувствовать себя любимой и получать удовольствие, а не переживать по пустякам, отвлекаясь на попытки понять, как скоро Дуфус дойдёт до финишной прямой.       Поэтому, для молодых людей, которые едва ли могли поддерживать порядок в собственных комнатах, они довольно серьёзно подходили к вопросу предохранения.       Быть может, именно в этом причина, почему Луи не сразу понимает, что происходит.       Она не глупая – она может сопоставить факты, но возможность подобного просто не пришла ей в голову.       Не было навязчивых мыслей, когда в середине сентября она начала воротить нос от сезонного запаха тыквы, ароматизатор и приправы с которой, в преддверии Хэллоуина, появились на прилавках каждой забегаловки города. Она не смогла выстоять очередь в «Старбакс» после того, как перед ней на прилавок выставили поддон с тыквенным печеньем; её слегка повело, когда Уэбби щедро насыпала тыквенную стружку в своё какао за завтраком. Ничего не щёлкнуло, когда её периодически начало мутить. Она скинула вину за это на стряпню Дейзи: пресная запеканка со спаржей и прочие веганские эксперименты, вроде каши на соевом молоке, явно не способствовали удовлетворению здорового аппетита. Луи доедала эти кулинарные шедевры только потому, что постоянно хотела есть, и что-то такое, определённо, лучше, чем ничего. Это также не порождает цепочку причинно-следственной связи, ведь еда и она – друзья до гробовой доски, и для неё, человека, способного в одиночку умять две средние пиццы, не забыв попросить десерт, нет ничего удивительного в том, чтобы часто испытывать чувство голода. Она не находит ничего странного в том, что, проснувшись однажды, понимает, что не может жить без пачки сухофруктов, хотя до этого ни разу в жизни не питала столь тёплых чувств к кураге или изюму. В голове не прояснялось, когда она в восьмой раз за утро шла в туалет. Навряд ли это необычно, учитывая количество банок газировки, которое она опустошала каждый день. Картинка не складывалась, когда битва с усталостью раз за разом с треском проигрывалась. Спала она восемь часов, десять, двенадцать – неважно, итог был один: она просыпалась уставшей, клевала носом в тарелку за завтраком, а потом спала на уроках, игнорируя попытки учителя разбудить её.       Признаки были – она должна была понять.       Но, если бы не Дьюи, в очередной раз взявший на себя ответственность дебильно пошутить про её вес, она, видимо, не спохватилась бы.       Недовольно обнаружив отсутствие шоколадного печенья в упаковке, купленной у гёрлскаутов, которая была полной десять минут назад, он, с кислым лицом покосившись на сестру, которая хрустела последней печенькой, с умным видом заключил: — Продолжишь в том же духе, и однажды по тебе нельзя будет сказать, беременна ты или нет.       Умников не любят. Приевшиеся шутки тоже не любят. Луи демонстративно закидывает последний хрустящий кусочек в рот и артистично воротит нос, всем видом показывая, что слова не ранят её огромное сердце.       Не ранят.       Но заставляют задуматься.       Пусть у неё не болела грудь и не появилось странных высыпаний на коже; пусть она не могла точно сказать, случилась ли очередная прибавка в весе, или не заметила, как пришлось сдвинуть ряд крючков на бюстгальтере; пусть изжога была списана на недостаток кулинарных способностей Дейзи, а головокружение проигнорировано.       Пусть.       Однако был факт, который нельзя было упустить из виду: у неё не было месячных.       Вернее, были, но в середине августа, а сейчас пролетали первые числа ноября.       Луи может поклясться, что в сентябре были пятна, появившиеся как раз в недельный период отмены таблеток. Выделения были скудными, возможно, не совсем привычного цвета, но они были. Но такое бывает – не стоило волноваться: просто побочка оральных контрацептивов, ничего более. Но в октябре ничего не было. Вообще ничего – ни намёка на кровь. Однако были тянущие боли. Такие, как те, которые мучили её до того, как врач выписал назначение на гормональный препарат. Возможно, это был звоночек, что лекарство нужно было сменить. Иногда так приходится делать, доктор говорил об этом. Если бы это повторилось в следующий раз, Луи бы точно пошла на приём. Или, может быть, дело было в том, что она – подросток. Её тело бунтует, случился пропуск, нерегулярность, все дела. Нужно было просто подождать.       Или же, перестав сопоставлять в голове все моменты странностей, произошедших за последнее время, просто переступить через себя, свои отговорки и пойти купить тест, какой бы низкой ни была бы вероятность.       Луи не верит женщинам с форумов, которые утверждали, что залёт можно почувствовать.       Никакой частью себя она не ощущала, что что-то «зацепилось» там.       Но признаки налицо, и, как бы ни хотелось, чтобы это было неправдой, Луи, прекрасно осознавая уровень своей удачи, выжидая положенное время, на каком-то космическом уровне знает, какой результат она получит.       Как и следовало ожидать, вторая полоска не заставила себя ждать.       Она не бледная – наоборот, яркая, не прерывистая – целая, чёткая. У теста не истёк срок годности – даже не подходил, он не стоял среди уценённых товаров и стоил нормальных денег для категории своего бренда. Марка не была неизвестной, упаковка – помятой, а сама пластиковая палочка не вызывала никаких подозрений.       Всё выглядит так убедительно, что Луи не может найти в себе силы сомневаться.       Было холодное субботнее утро ноября. Небо ещё не начало светлеть, а птиц не было слышно. Стрелка настенных часов словно бы замерла на четырёх, а пылинки остановились в воздухе. Гуляющий по полу сквозняк холодил босые ступни, а вода каплями подтекала из-под старого крана.       Было холодное субботнее утро ноября, все спали, а Луи осознавала, что беременна.       Беременна.       Булочка в духовке.       Бекон на сковородке.       Счастливое ожидание.       Пополнение в семье.       Еда за двоих.       Беременна.       К сотне её проблем добавилась сто первая, и кто-то там, наверху, считает это смешным.       Луи привыкла, что жизнь потешается над ней, но это уже перебор.       Это какая-то ужасная шутка.       В их штате прекрасная программа полового воспитания, одна из лучших в стране, но парадокс вещей заключался в том, что статистика по-прежнему не утешала: каждая тридцатая девушка беременела, будучи несовершеннолетней. Луи никогда не думала, что встанет в этот ряд несчастливых душ. Это могло произойти с кем-угодно, но не с ней. Она не надеялась на случай, она слушала учителей, бесконечно говорящих о фаллопиевых трубах и надевающих зелёную резинку на банан, она не злоупотребляла своим лекарством, ответственно подходила к понятию согласия, не пренебрегала собственными границами и гигиеной. Что она сделала не так? Однажды не выпила стакан воды перед сексом? Не уступила даме в положении место в метро? Посмеялась над участью матери-одиночки?       Луи, правда, не понимает, как это могло произойти.       Секс ведёт к беременности, беременность – к детям. Не хотите проблем, будь то зуд, сыпь, жжение, паразиты или нечто, что нужно одевать, кормить и купать, тогда пусть друг зачехлит достоинство, а подруга не забудет посчитать дни и принять таблетку. Простая схема. Где они могли ошибиться? Дуфус не страдал манией величия – презервативы покупал по размеру, да и Луи определённо почувствовала, если бы контрацептив соскользнул внутри неё. Был ли саботирован гормональный препарат? Подсунули ли вместо нормального лекарства бесполезную биоактивную добавку или «Тик-Так» в блистере? Проверили ли они резинку на наличие повреждений? Луи не помнит.       Теперь это неважно.       Ей шестнадцать, она беременна и не знает, что делать.       К подобному должны готовиться: отказываться от алкоголя, табачных изделий, оральных контрацептивов, принимать витамины и добавки, консультироваться с врачом, заранее подавать заявления на работе, проходить генетические тестирования, планировать бюджет и ремонт детской, ставить в известность родственников и всё в таком духе.       О беременности своевременно должны узнавать счастливые замужние женщины, имеющие за душой прекрасный двухэтажный жёлтый домик где-то в пригородах Коннектикута с парковой зоной, замечательным школьным округом поблизости и пластиковым фламинго на заднем дворе, любящего мужа, мечтающего о сыне-бейсболисте или дочке-принцессе и пашущего с девяти до пяти в офисе системным администратором, и очень гибкие планы на дальнейшую жизнь, которые приняли бы появление желанного ребёнка, как должное; женщины с любящим материнским сердцем, заметно доброй душой и вселенским терпением, которые хотят ребёнка, которые к нему готовы. Определённо не девушки, не окончившие школу, не имеющие финансового достатка и моральной поддержки. Точно не девушки, вроде Луи.       Она ничего не знала о детях, а если верить Интернету, то пришлось бы признавать в малышах эмоционально сложное комнатное растение с развитой нервной системой, что было неправильно. В комнате Луи не погиб разве что кактус, да и то только потому, что был пластиковым и ни разу не слышал занудных речей Хьюи. Орхидеи и горшочные фиалки пали смертью храбрых, забытые на подоконнике, скрытые от мира вечно задёрнутыми шторами, а подрезанный мирт засох от недостатка влаги, ибо хозяйка комнаты не вспоминала о нём три месяца. Если Лу-Лу не могла поддержать жизнь в каком-то жалком растении, которое требовало только полива и пересадки раз в полгода, то как она могла позаботиться о ребёнке? Она о себе-то не могла позаботиться: если бы Дуфус не озаботился и не заказал ей бандалетки, она бы так и продолжила стирать бёдра в кровь. О чём могла идти речь при таком раскладе? О том, что она забудет малявку в ванной, уйдя смотреть любимое шоу? Или о том, что она отправится беспробудно спать, пока кроха будет громко плакать в своей кроватке?       Луи абсолютно не готова к детям.       Ни морально, ни физически, ни, тем более, эмоционально.       Эмоциональная незрелость родителей – одна из главных причин, почему половина нации страдает хроническим алкоголизмом и сидит на «Прозаке», безвылазно просиживая штаны в кабинете у психотерапевта и жалуясь на свою жизнь. Присутствие рядом человека, который так и не научился правильно реагировать на бытовые проблемы и жизненные ситуации, ничем хорошим для ребёнка не закончится. Луи прекрасно понимала это, ведь у неё, к сожалению, был чудесный пример некомпетентности и безответственности перед глазами. Она не смогла бы заставить ни в чём не повинное дитя пройти через постоянную критику, безучастность и сегрегацию на почве несовпадения жизненных позиций, интересов и мнения. Завести ребёнка, осознавая, что он не получит должных заботы и внимания, – просто жестоко.       Дети – это ответственность.       Луи, ни разу в жизни не сдавшая вовремя ни одного школьного доклада и, по сей день, так и не научившаяся нормально завязывать шнурки, к такой ноше не готова. Она не готова делать осознанный выбор в пользу материнства.       В шестнадцать предел её разумности ограничивается отказом смешивать несочетающиеся продукты, вроде рыбы и молока, а также способностью отличать близкие по оттенку носки. И пусть это больше, чем ничего, в этот раз ей это навряд ли поможет.       Все проблемы решаемы. По крайней мере, Луи верит в это.       Для одного раннего осеннего утра было достаточно потрясений, и, как бы пристально две яркие малиновые полоски не заставляли смотреть на себя, Луи не чувствует тяжести на душе, выкидывая использованный тест в мусорное ведро. Если её глаза на секунду и были влажными, то только потому, что она долго не моргала, накидывая сверху мятых бумажных салфеток и пустых банок от любимого «Пэп». Если по спине и пробежали мурашки, то только из-за пробирающего сквозняка. Если её руки и похолодели, то виной тому затекание, а вовсе не снедающее чувство вселенской несправедливости. Если во рту и пересохло, то это от шока, а не от беспокойства.       Луи не ненавидела детей. Она не обращала на них внимание в «Фанзо», не замечала их криков в парках или кафе, ей не было дела до того, что они кидались едой в пиццериях. Она не давала обет безбрачия, не обещала соблюдать целибат. Но ребёнку не нужна едва ли взрослая мать с застывшей апатичной маской на лице, а ей – проблемы. Своего рода, это можно было назвать компромиссом. Ей, не имеющей за душой ничего ценного и значимого, кроме пары одинаковых толстовок и груза несбыточных надежд, и незваному гостю, у которого едва ли сформировался мозг, было просто не по пути. Может быть, однажды, потом, когда-нибудь, но не в этот раз.       Вернуться в остывшую постель стоит странно большого количества усилий. Да и лежать теперь неприятно: одеяло не греет, а накрахмаленные простыни, благоухающие терпким ароматом лавандового кондиционера для белья, столь реально напоминают наждачную бумагу, что по голым ногам будто и правда начинает распространяться страшный зуд. Тёплая ночная рубашка в крупную тусклую клетку изумрудного цвета противно липнет к вспотевшей спине, а сбившиеся от недавнего сна пряди светлых волос ломко лезут в побелевшее лицо. Часы на стене всё ещё показывают четыре утра, а за запотевшим окном опускается густой туман. Ветер не колышет тёмные верхушки деревьев, а птицы протяжно не щебечут. Низкое небо не светлеет.       Все проблемы решаемы.       Не можешь нормально учиться – не учись.       Не хочешь, чтобы сердцу было больно, – перестань волноваться о чужом мнении.       Хочешь любви – иди к тем, кто способен её дать.       Не хочешь разочаровываться – ничего не жди.       Не желаешь слушать – не слушай.       Не нужен ребёнок? Избавься от него, пока это возможно.       Никому не нужно знать. Просто маленький секрет, за который Бог обязательно простит её.       Взбитая подушка становится влажной от пота, что бусинками скапливается на висках.       Вовсе не от слёз.

***

      Калисота – оплот консерватизма на севере, прямиком посреди рассадника либеральных штатов; братская земля для Теннеси, Вайоминга и Луизианы.       Высокие моральные ценности, излишняя религиозность, личная свобода, как фундамент демократии, поддержка права граждан на хранение оружия, низкие налоги и свобода предпринимательства – вот принципы, на которых сводился Дакбург, зыбился Спунервиль, основывался Мыштаун и возводился Кэтвиль.       Здесь чтили Первую Конституционную поправку, мечтали о простой жизни и защищали американскую мечту.       Луи родилась и выросла в Дакбурге – в городе с большим числом христианских школ, наличием огромного готического собора прямо на главной площади и обязательством платить за страховку по завышенной ставке.       В Дакбурге дорогие дороги, чистые улочки, мощёные переулки, лесные островки, аутентичные магазинчики, фешенебельные бутики, вроде «Тиффани», домашний криминальный синдикат, две окружные тюрьмы, парк развлечений, большой морской порт, двадцать государственных больниц, загородный клуб, модный район для молодёжи, где продают вкусные йогуртовые десерты, офисный участок, длиною в бесконечность из-за вечных пробок и шалящих светофоров, огромная зона заводов, на каждом из которых суммарно пашет половина населения, много зелёных холмов, зона, выделенная для комплекса психиатрических лечебниц, множество торговых центров, великолепные набережные, красивые театры, тихие спальные районы, международный аэропорт, автобусные и железнодорожные вокзалы, много симпатичных бухт и полное отсутствие клиник, в которых заблудшим душам делали бы аборт.       Девочкам легче не становится, а по мере того, как проходит суббота, Луи всё больше и больше убеждается, что родилась не того пола. До двух часов дня – времени, когда она смогла заставить себя встать с кровати и взять ноутбук, но не переодеться или привести себя хотя бы в относительный порядок, – её совершенно не волновало, что в её родном штате было сорок девять процентов консерваторов, самое большое число домохозяек на квадратный метр и практически карательные пытки за попытку развестись. Не трогал и тот факт, что отношения её богатого дядюшки с пятью последними сенаторами и двумя мэрами описывались в СМИ исключительно, как «приятельские». Кому же ещё, как не МакДаку, человеку, буквально эмигрировавшему из Старого Света, быть инициатором ужесточения законов, направленных на защиту традиционных семейных ценностей. Честно говоря, Луи не интересно узнать больше о жизни Скруджа – ей вполне хватило историй из его молодости на несколько десятилетий вперёд, но, глядя на косвенные причины отсутствия в женских клиниках предложений прервать беременность не по медицинским показаниям, она начинает верить, что у старого крохобора есть какая-то незажившая рана, ведь человек, с чьей подачи были внесены свыше пятидесяти ограничений на процедуру прерывания, либо имеет личные счёты со сферой, либо фанатик.       В Калисоте можно было сделать аборт, но на весь штат было всего две клиники: одна в Сен-Канаре, вторая – в Омлете – городке, что почти на самой восточной границе с Орегоном. В первой услугой можно было воспользоваться по средам, субботам и воскресеньям с семи утра до одиннадцати вечера, исключая выпадение государственных праздников, официальных выходных и национальных трауров; не требовалось разрешение родителей или законного опекуна, зато обязательным был двухдневный период выжидания между изъявлением желания не портить себе собственную жизнь и, непосредственно, началом процедуры. Исключения делались только для медикаментозного аборта. Услуга предоставлялась до срока в двенадцать недель. Во второй остановить зарождение жизни внутри своего тела можно было в любой день недели, кроме воскресенья, Дня Благодарения и Рождества, однако, несовершеннолетняя девушка должна была явиться вместе с родителем или опекуном, который подписал бы бумаги и забрал бы её после операции. Медицинская страховка прерывание беременности не покрывает – заплатить за приём и медицинское вмешательство нужно в полном объёме.       Отсутствие возможности положиться на кого-либо не оставляет вариантов.       Задним числом осознавая, что её малая Родина застряла где-то в начале шестидесятых, и что причина её собственного прихода в этот бренный мир была гораздо приземлённей, чем миф о взыгравших в двадцатилетней Делле каких-то материнских чувств, Луи закусывает внутреннюю сторону щеки и пытается подать виртуальную заявку на ближайший свободный день. Честно говоря, куда проще позвонить и повисеть на бесплатной линии, чем заполнять анкету, которую всё равно придётся заполнять ещё раз уже в клинике, но пронизывающее ощущение паранойи, вызванное отсутствием чувства такта практически у каждого обитателя поместья, заставляет соблюдать тишину. Вентиляционная решётка, на всякий случай, прикрыта школьной сумкой, дабы вездесущие глазки Уэбби, которая в свои восемнадцать всё ещё могла извернуться пролезть по шахте, куда сама Луи перестала помещаться лет в двенадцать, не увидели ничего лишнего, а хлопковые шторы плотно задёрнуты, чтобы клоны-шестёрки, лазающие по карнизам, не подумали, что им всегда рады.       Единственный способ донести до окружающих, что она действительно хочет побыть одна, заключался в тяжёлом резном комоде, который стоял вдоль несущей стены, и который можно было подвинуть, наглухо перегородив открывающуюся вовнутрь дверь. Луи полезно таскать тяжести в её положении, поэтому, да, наглые попытки Хьюи позвать её на раскопки какого-то хлама были отбиты мебелью и отговоркой про больное горло. Сегодня она не горела желанием кого-либо видеть. У неё были бутылка воды и пара банок газировки, доступ в ванную комнату и валяющиеся в верхнем ящике письменного стола медовые батончики, много дел и всё время в мире, чтобы делать вид, что она в порядке.       Ей некогда думать о том, что она беременна.       Нужно заполнить эту чёртову анкету, попытавшись предположить дату чудесного зачатия, пошариться по карманам дяди в поисках четырёх сотен долларов, которые оплатят ей возвращение к нормальной жизни, купить билет на восьмичасовой поезд, что уходит с Южного вокзала в пятницу, попытаться отдохнуть и совершенно не думать о Дуфусе, завтрашняя встреча с которым была отправлена в трубу одним позитивным заключением от пластмассовой палочки. Пусть актёрские данные Луи и были хороши, она бы просто не смогла посмотреть ему в глаза. Быть может, даже из соображений совести. Будучи мужчиной, он совершенно не отражал стереотип о неспособности к эмпатии: он удивительно легко читал её мысли и душу и совершенно не был склонен прикидываться валенком – он бы понял, что что-то не так. В хороший день его проницательности могли бы позавидовать именитые мошенники, и сейчас такой расклад дел был абсолютно не кстати.       По-хорошему, Луи должна была бы сказать ему.       Он заслуживал знать, но не было смысла взваливать что-то такое на его плечи, учитывая, что всё можно было исправить по-тихому.       По крайней мере, так Луи говорит себе.       А, быть может, дело в страхе и недоверии.       Луи понятия не имеет, как Дуфус отреагирует на такие новости.       А социальная практика показывает, что лучше не искать ответы на подобные вопросы без необходимости. За свою жизнь Луи успела навскрывать банок с червями, поэтому, если у самого лучшего для неё человека также могла быть ужасная сторона, она не хотела бы об этом много думать. Эмоциональные потрясения ужасны, и никто не любит, когда их планы разрушаются, а потому не хотелось бы сотрясать чей-то покой и компрометировать чувства. И остаться ни с чем тоже не хотелось бы. У Даков и МакДаков понимания искать не приходилось, а если из-за подобной ерунды лишиться ещё и благосклонности любовника, то это буквально означало получить билет на улицу.       А все улицы ведут к мостам.       Если бы в мире было чуть больше любви, а люди были бы добрее и внимательнее к ближним, позабыв о лицемерии, быть может, статистика по самоубийствам не росла бы каждый год, а социальные организации, оказывающие помощь матерям и детям в трудных жизненных ситуациях, не были бы у всех на слуху.        Наглые кретины, вроде Дьюи, или простодушные дурочки, вроде Уэбби, до последнего избегают реальности, а убогие, такие, как Хьюи, слишком часто делают вид, что понимают законы Мироздания лучше Бога. Было время, когда Луи могла отдать что угодно, лишь бы оказаться на месте кого-то из них, ведь доля недалёких, позволяющих себе, не задумываясь, делать всё, что заблагорассудится, и не нести за это срочного наказания, перекладывая ответственность на кого-то другого, столь сладка и привлекательна. Но мечты тускнут и приземляются, разбиваясь о твердь земли. Луи не грезит о бесконечности космоса или о синем небе, не желает открыть панацею или войти в историю, не хочет оказаться на виду у тысяч глаз или раскрыть тайны человеческого бытия. Всё, что она осмеливается попросить, – это милосердия оставить её в покое.       Пусть жители поместья забудут дорогу к её комнате. Действительно забудут, а не будут вспоминать, когда им будет нужна бесплатная рабочая сила или объект для насмешек на пару с козлом отпущения. Пусть Хьюберт засунет свою энциклопедию себе в зад и уйдёт в закат, прекратив компостировать ей мозги бездарными попытками сойти за умного. Пусть Дьюфорд завалит свою пасть, остановив демонстрацию отсутствия чувства юмора, интеллекта и вкуса. Пусть Уэбби подавится своими жалкими терапевтическими речами, дружбой, магией и застрянет где-нибудь в подвале, откуда не будет слышен её вездесущий визг. Пусть клоны, упорно думающие, что они хотя бы отдалённо напоминают реальных людей, потеряются вместе с ней. Пусть Делла сгорит в Аду, а желание дяди Дональда столь яростно иметь семью-иллюзию с отсылкой на пятидесятые обернётся против него. Пусть Дейзи бросит попытки играть роль доброй тётушки, которая свято уверена, что приёмной племяннице необходима взрослая подружка, знающая, как будет лучше.       Пусть дядя Скрудж просто, наконец, вышвырнет её, обвинив в неблагодарности; пусть напомнит ей о том, кто хозяин в доме, кто дал ей крышу над головой, за чей счёт она может есть и одеваться.       По крайней мере, так у её ухода было бы достойное оправдание – оправдание, на которое можно было бы ссылаться, в которое бы поверили. Ведь «меня выгнали» звучит куда лучше, нежели мелениальное «я там никому не нужна», ироничное «меня никто не любит» или прямолинейное «у моей семьи были проблемы, которые она предпочла игнорировать; я больше не могла терпеть отсутствие признания за мной права на личные мнение и жизнь, унижения и стыд за собственные чувства; я не могла жить, как они, поэтому я ушла». Лучше… и куда короче. Это всё равно смешно: каждый подросток хотел сбежать из дома хотя бы один раз. Но разница в том, что Луи желает уйти и никогда не возвращаться. Дело не в протесте или шантаже, но в душевном измождении и полной апатии по отношению к близким.       Но пойти ей некуда, а потому скромная четырёхстенная обитель, как плотная антисептическая губка со слезами впитывающая все чаянья и не дающая открытым душевным ранам загнить, – одно из двух самых безопасных мест на этом Свете.       За запотевшим окном враждебный мир, где придётся без продыху работать официанткой в баре, задницу которой за щедрые чаевые будут лапать минимум дюжину раз, и сливать потом заработанные деньги на лотерейные билеты, пребывая в надежде стереть монеткой три вишенки и навсегда уехать в Монте-Карло, и ночевать в ужасной квартире, если не в трейлере вовсе. Злой мир, куда можно пока не идти, если заданный план поведения не даст осечку. Ужасный мир, куда не погонят палкой, если хорошо себя вести. Но Луи – плохая, а люди вокруг не брезгуют напоминать ей об этом, ибо куда проще найти и пристать к недостаткам другого, нежели задуматься о себе.       Луи плохая и злая, нетерпимая и брезгливая.       Она много врёт и думает лишь о себе.       Сноб и меркантильная сволочь.       Она ненавидит собак, презирает совесть и не верит в бескорыстие. Она идёт лёгкими путями, не может заставить себя соответствовать чужим ожиданиям и не слушает авторитетных людей. Её чёрные шутки повергают окружающих в ужас, а меланхолия на лице отталкивает потенциальных знакомых. Она мало улыбается, бесстыдно сорит чужими деньгами и не оборачивается, когда её зовут по имени. Она хикует в своей комнате, игнорирует звонки и не отвечает на сообщения. Она часто выпадает в прострацию, злословит и не поддерживает общих настроений. Она слишком много думает и много плачет. Она ненавидит приключения, бредит чересчур яркими фантазиями сжечь разваливающееся поместье дотла и желает Делле чрезвычайно мучительной смерти.       Ведь это она плохая, злая и чёрствая.       Ведь это вовсе не она прощает людям их недостатки, ищет другим оправдания и держит язык за зубами, боясь задеть чувства окружающих. Не она без конца выслушивает чужое нытьё, подбирает слова поддержки и не даёт чужой самооценке пошатнуться. Не она не лезет не в своё дело, не бросает вызов чужому чувству прекрасного и не подрывает основы жизненной философии её семьи. Не она извиняется за вещи, в которых не виновата. Не она тратит свои нервы и силы на вещи, не заслуживающие её внимания. Не она печёт сливовый пирог, за который никто не скажет «спасибо», но кусок от которого кто-нибудь обязательно кинет, посчитав битву едой весёлым занятием. Не она утирает слёзы, наблюдая за прекрасными закатами и не она переживает за героев ситкома восьмидесятых.       Конечно, не она. Кто угодно, но только не она.       Луи зла.       На мир в целом и на себя, в частности; на тупую мораль, которую ей, с особым рвением, пытаются навязать, и на семейное лицемерие, что претит ей день ото дня; на ворох проблем, частью которых она просто не должна быть, на агрессивную надменность людей вокруг неё и на солнце… за то, что то всходит, заставляя раз за разом возвращаться в отчий дом, обессиленно выпутываясь из одеяла в комнате Дуфуса; зла на всё это недоразумение с залётом и на планктон внутри своего тела, к которому нужно проявить хоть какое-то уважение, несмотря на решение избавиться от него, притворившись, будто ничего никогда и не было.       Луи шестнадцать, и она беременна.       Она сильно расстроена и имеет полное право чувствовать себя несчастной, слегка прогибаясь под сто первой проблемой в своей короткой жизни, которая обожает загонять её в композиционные ловушки. На данный момент, она обижена, буквально, на каждого человека в её жизни, включая Дуфуса, для признания которому она не может найти сил и смелости, и гипотетического ребёнка, которому она не может стать матерью по сотне различных причин, и всё, чего она хочет, – это спрятаться под одеялом и позволить кому-то всё исправить. Но добровольцев вокруг не оказывается, а потому, до хруста стиснув зубы, приходится дописывать анкету, молча возлагая надежды на сердобольную и непредвзятую медицину.       Луи не доверяет взрослым, но только они могут иметь дело с такими вещами.       Но Луи жаль, что она недостаточно взрослая, чтобы стать для кого-то опорой.       И, если это звучит, как самое жалкое в мире оправдание своего поступка, пусть будет так.       Её приём назначен на два часа дня в следующую субботу.