О сексе и сексуальности Учихи Итачи

Встречаясь в штабе глазами с Такеши, Итачи вспоминает его фразу про конкуренцию. Он думает об этом пару дней, размышляет: получается, что за своё недолгое пребывание в составе Анбу, он замечает что-то, что не замечает он сам. Это коробит, заставляет быть внимательнее, чем прежде. Шисуи подтверждает настрой: — В клане затихли, — делится он, переставая улыбаться и отпивая чай. — Полагаю, скоро грядёт решение твоего отца. Итачи мог бы обхватить теснее бока чашки, однако наконец понимает суть всей чайной церемонии: оставить чувства вне стен, оставить оружие там же, чтобы война — как эмоций, так и тел человеческих — не влияла на разговор. Он кивает, говорит вкрадчиво “понял”. Он готов — внимательно и чутко подстраивается на волну окружения, вбирает по капле, как порошок чая влагу. Такеши смотрит на него дольше, чем кто-либо, в раздевалке Анбу. Итачи игнорирует взгляд, но внутри напрягается: то ли в предвкушении следующего шага, то ли в размышлении о том, как действительно лучше трактовать интерес к себе. Итачи стягивает водолазку с тела, длинные волоски наэлектризовываются, липнут к скулам, лбу, шее. Какаши-семпай заходит без стука. — Итачи, — он находит его взглядом, по-живому оценивает обстановку, наготу, поднимает учтиво глаза на лицо, — можно тебя будет на пару минут, как освободишься. — Конечно. Такеши косится на тень Какаши в проёме, молчит. Только на выходе, снова дожидаясь, когда Итачи пойдёт первым, коротко склоняется, шепчет: — Со всем уважением, Итачи-сан, но будьте осторожны. Итачи прикрывает глаза, показывая, что услышал, но само предостережение не понимает: Какаши-сенпай определённо не нападёт, у него несколько иной склад характера и другие методы уловок, поэтому… Поэтому неясно, в чём именно нужно быть осторожным. Если только не в одном пункте, о котором упоминал Такеши ранее. Какаши сгорблено наваливается спиной на стену в коридоре, читает книгу в неизменной серой обложке. Не поднимает глаз на звук приближающихся шагов. — Сенпай, — вежливо окликает. — Лучше по имени, — решает прокомментировать он, ещё курсируя взглядом по строкам. — Мы давно в одном звании. Итачи думает немного, достаточно ли для этого звания: Какаши старше его, опытнее, подчёркивание статуса более высокого, чем у обращающегося, в основном нравится людям. Хотя самому Итачи такое отношение от Такеши не нравится. Моргает. Какаши ему более понятен и известен, чем Такеши. Обращение к нему действительно можно упростить, зная его характер и частично предпочтения, отношения с коллегами. — Какаши, — поправляется спустя паузу. Тот захлопывает книжку, переводит взгляд. Щурится, улыбаясь одними глазами — его маска вежливости, дружелюбия, которая не свойственна ему самому в принципе — но Итачи так больше понимает, что встреча не по рабочему вопросу. — Не будешь против уединиться?.. Предложение в лоб путает, дезориентирует. Итачи удивлённо смаргивает. Именно с этим просил Такеши быть осторожным?.. Отказываться причин нет. Он соглашается, проходит с Какаши в одну из тесных комнат для встреч и переговоров. Проходя в проём, часть наэлектризованных волос липнет к косяку, провожает его из объятий. Итачи предполагает, что они сядут напротив друг друга для разговора, однако едва он выбирает место, Какаши садится рядом, заставляет ещё раз удивлённо сморгнуть и оглянуться на него прямо, внимательнее изучив черты под маской. Какаши Хатаке Итачи оценивает как приятного мужчину. Его черты достаточно грубы, но вместе с тем находятся в полном балансе между крупностью и мелкостью остальных: прямой нос с подтёртыми от остроты углами, но угол челюсти — острее, заметнее и тяжелее; брови достаточно низко опущены над глазами, однако не закрывают веки, не выдаются надбровные дуги из ровного скосого высокого лба. Какаши приятный внешне — лицом и телом. Итачи бы не сказал, что он в его вкусе, ему нравятся более контрастно-тяжёлые черты, но и отторжения в нём нет. И, нужно отдать должное, Какаши высокий, крепко сложенный. Итачи пробегается оценивающим взглядом с одного глаза на закрытый протектором, моргает в ожидании. Какаши, не долго оттягивая тему, поддевает пальцами протектор, примянает отросшие волосы. Разговор касается шарингана и его стадий развития. Разумеется, Какаши знает и понимает основы, однако идти в клан Учиха для уточнений личного характера считает нецелесообразным: тоже видит, что есть разногласия и напряжённость, напоминать лишний раз о додзюцу, которое передано ему в дар, не лучший вариант. Итачи выслушивает, мысленно соглашается с его выводами и не отказывает в осмотре для пояснений. Однако едва Какаши открывает глаз, по спине невольно пробегаются холодные мурашки. Мангекьё. Итачи смаргивает первичную нервозность, глядя впритык на узор, и сосредотачивается. В клане давно никого нет с таким шаринганом. Если и есть, то это разумно скрывают, не афишируют. Такой прогресс у человека вне клана восхищает: сильнозатратное использование, тяжёлое и для носителей генов. Итачи выдаёт кратко общую справочную информацию, приводит несколько примеров из истории Учих, обозначает теоретические масштабы техник, возможных к применению с этой силой. Заинтересованно и внимательно вглядывается в зрачок, расплывшийся узором, предполагает, исходя из характеристик Какаши, что может ему подойти и какими темпами он сможет наращивать мощь. Какаши смотрит ему в глаза вблизи. Шаринганом, в разы сложнее и сильнее, чем собственный у Итачи. Он мог бы позавидовать, однако знает — у каждой несоразмерной силы есть своя цена. Цена Мангекьё — жизни близких. Итачи зеркально отражается в алой радужке, подёрнутой чёрной росписью, видит себя. Тяжёлая плата, невольная. Та, которую не хочется отдавать. Итачи думает теоретически: кто бы мог в нём пробудить подобное. Имена приходят на ум сразу: Шисуи и… Саске. На мгновение этот краткий список пугает его внутри, заставляет пальцы дрогнуть на чужом протекторе, чтобы он не сполз обратно. Итачи совестно и страшно, что он не причисляет к этому родителей. Получается, их смерть будет более выносимой для него, посильной, в отличие от младшего брата и Шисуи. Он смаргивает, заканчивает перечисление рекомендаций. Насильно расслабляет руку на протекторе Какаши. Нет, разумеется, смерть каждого из них — будет тяжёлой и болезненной. Но смерть родителей кажется чем-то природно-естественным, понятным, ведь рано или поздно это происходит с каждым. Таков цикл жизни. Старшее поколение умирает, молодое — живёт. Шисуи старше Итачи, значит, по законам природы — Итачи специально упирается именно в них, избегает темы конфликта клана — он может умереть раньше. Итачи будет должен это пережить, как бы ни было тяжело. Смерть Саске… Нет, этого не должно быть в природе. Он маленький. Итачи промаргивается, всматривается в глаза Какаши — наверное, он давно должен отстраниться. Он опускает глаза, плавно отстраняется, опуская руку. Нет, неверное суждение: Саске не маленький, а младше. Другое поколение, следующее за ним, имеющее больше прав на жизнь для жизненного равновесия. Конечно, это естественно. Итачи упирается в логику — Саске не должен умирать. А, если опираться не на неё, а на чувства — ответ единоверен. Как итог — абсолютная истина. Ладонь Какаши приподнимается, Итачи замечает на полсекунды позднее её, погружённый в мысли, поэтому не успевает вовремя отреагировать. И теряется, когда чужие пальцы касаются пряди его волос, липнущей к щеке. Смотрят друг на друга вблизи: Какаши в полностью чёрный глаз Итачи, Итачи — в собственное отражение в мангекьё. На периферии мелькает мелкий и лёгкий разряд электричества. Приходится скосить глаза на него, не игнорировать. — Убираю статическое, — Какаши прикрывает глаза в улыбке, поясняя, но Итачи понимает: он уже устаёт от непродолжительного осмотра, даже на активацию тратится много чакры. Переводит его внимание на другое, не горит желанием показывать слабые точки. — Хотя, конечно, тебе немного идёт. Итачи цепляется. “Тебе идёт”, “вам идёт”. Субъективная лестная оценка детали во внешности и поведении, подчёркивание своего внимание к этому аспекту. Итачи переводит чёрный взгляд обратно на чужие глаза. Какаши открывает в этот раз один — подтверждает выводы. Рассматривают друг друга, думают. Итачи о том, верно ли он сейчас распознаёт сигнал, а Какаши, скорее всего, о том, ловит ли он его на смущённом отвлечении внимания, нежелании показывать, что пока что мангекьё — тяжкое бремя для него. Итачи нравится, если Какаши думает именно так: на опережение, на просчитывание шагов и вероятных последствий своего откровения. Эта черта всегда импонировала в Какаши Хатаке. Мыслят примерно одинаково, рассчитывают, примеряют стратегии. Бесстрастно к взаимоотношениям. Чёрные пряди вздрагивают промеж длинных пальцев, перекатывают отсветы на изгибах. Какаши тратит лишнюю секунду, чтобы провести всей длиной локона по ладони, опустить плавно руку от чужого лица. Заминаются ненадолго. Вынужденное сближение обрастает неловкостью из-за немотивированности минимальной дистанции, и Итачи отстраняется, садясь обратно, сознательно просчитывает — да, теперь между ними достаточно расстояния для коллег и неплохо знакомых людей. Они выходят из штаба вместе, но так и не обмениваются достаточным количеством реплик, чтобы можно связать их в полноценный разговор. Итачи думает — обо всём сразу. И о дистанции, и о мангекьё, и о странном сигнале, который ранее он никогда не улавливал от Какаши. У них большая разница в возрасте — четырнадцать и двадцать два. Итачи считает закономерным, что, даже если он и может привлекать людей умственным диапазоном, то на поле физиологии он не до конца развивается: такое, как написано, ощутимо у здоровых людей, и испытывать к недоразвитому телу сексуальное влечение из разряда преступных и сексуальных девиаций. При входе через ворота на территорию клана его сразу подлавливает Изуми: перехватывает инициативно за локоть, порывисто чмокает в щёку и говорит, что соскучилась. Итачи пересчитывает, сколько по времени они не виделись с последней встречи — чуть побольше недели, условность в три-четыре дня — и не совсем понимает, как за такой короткий срок можно затосковать по человеку. Он хочет поднять тему насчёт своего ответа, того, что сейчас не лучший момент для настраивания симпатий и нет — это будет хорошая попытка не ранить чужие чувства откровенным отказом. Но Изуми другого мнения: она живо начинает говорить, рассказывать про дела, миссии, и Итачи находит невежливым перебивать её. Они обходят уже стандартным путём весь квартал Учих, держась за руки. Мило улыбаются старики, знакомые, Итачи несколько подустаёт кивать всем в вежливом поклоне приветствия. После обхода она предлагает сходить куда-нибудь, пока Итачи снова не отправился на миссию, но он извиняется и говорит, что устал. Это правда — отношения с женщинами, по его недолгому опыту, достаточно выматывающие. Вероятно, он не готов к такой большой ответственности. Изуми расстраивается, дует щёки, но не противится — покорно доходит с ним до его дома, затем долго шаркает ногой по земле у порога, ожидая чего-то. Итачи освобождает руку из её пальцев, смотрит, осмысляет. Наверное, дело в телесном контакте. Он дёргается, ещё не уверенный, что дело именно в этом, замечает, как Изуми вскидывает голову и затаивает дыхание, после чего убеждается — да, нужен был контакт, ответ от него. Итачи коротко склоняется и целует её в губы. Не размыкает своих, больше чмокает в уголок, в ямочку, которая симпатична ему при улыбке. Изуми порывисто выдыхает через нос, замирает. Затем — робко и смущённо закидывает руки на его плечи, оглаживает вздрогнувшие пряди волос. У Итачи молнией случайных ассоциаций: как Какаши медленно проводит рукой по пряди, снимая статическое электричество, как Такеши наклоняется впритык, что совсем не хочется отклоняться. Изуми размыкает робко губы, желая потянуть поцелуй, но снова давится собственным дыханием — Итачи неожиданно целует более уверенно, влажно, захватывает пухлые губы своими. Но потом сразу же отстраняется. Сглатывает неожиданно пробежавшееся волнение, открывает глаза — Изуми смотрит на него широко распахнутыми, впитывает его случайные эмоции и мимику. Это эмоции не к ней, не к их поцелую. Итачи скашливает ломоту с голоса, отшагивает. Кивает в немом извинении, что удивляет своим поведением. Изуми молчит, моргает с запозданием, но затем быстро отнекивается, говорит, что всё в порядке. Дома Саске выбегает из-за угла, цепляется за футболку и заявляет, что всё видел. Ухмыляется, будто пробует своей наблюдательностью выбить из колеи, но самодовольная гримаса распадается сразу, когда Итачи тыкает в открытый лоб. — Эй!.. — Прости, Саске. Я устал. — А с девчонкой гулять не устал?!.. Итачи не отвечает, но мысленно добавляет — ещё как устал. Но вряд ли Саске даже будучи взрослым разделит его чувства в этом вопросе: по нему уже сейчас заметно, что он, как и любой ребёнок в большинстве своём, проявляет признаки симпатий к противоположному полу. Конечно, Саске равняется на него, твердит, что дела до восхищений девочек ему нет, но один шатающийся зуб в его рту показывает явственнее, чем всё остальное — дело есть. Итачи плавно закрывает за собой дверь в свою комнату под восклицания Саске на кухне, что у Итачи появилась девушка. Мягко смеясь, отвечает мать, подыгрывает удивлением такой новости, но Итачи знает, что она замечает это первой, однако решает не вмешиваться советами и интересом, хотя определённо хочет. Губы невольно трогает робкая, но всё же тёплая улыбка. Мангекьё, значит. Как бы он не относился к Какаши, но в чём-то Такеши, сам того не ведая, прав — теперь нужно быть более осторожным. Сам Такеши на следующей миссии показывает поразительные успехи: фаза игнорирования, так или иначе, постепенно изживает себя, пока что коллектив не находит ничего, за что бы в нём зацепиться — кроме поддёвок про Корень в раздевалке — и Такеши проявляет себя быстро и чётко. Миссия по преследованию неопознанных шиноби на границе со страной Горячих Источников. По информации, они выкрадывают данные у чунинов Листа, которые осуществляли перепись шиноби, проживающих в Огне. Информация не секретная, однако интерес к ней от шиноби других деревень требует корректировок. В виде Анбу. Итачи молча показывает двумя пальцами, как отряд разделится, все бесшумно распадаются на подгруппы. Первая группа отрабатывает версию побега с места столкновения, проверяет, что следы ложные: как именно сделаны фальшивые следы, какой потенциальный уровень у беглецов, оценивает нюансы. Вторая группа — следует по наиболее верному пути, надеясь встретить нападавших. Третья, с Итачи во главе — допрашивает чунинов. Итачи подмечает странность сразу, когда чунин, обозначенный в карточке как левша, берётся правой рукой за карандаш, чтобы поставить подпись о неразглашении информации о допросе Анбу. В чёрных глазницах маски зажигается шаринган. Такеши, безмолвным клювом смотрящий на другого чунина, дёргает пальцами за спиной, подаёт сигнал и Итачи — тоже что-то замечает. Итачи задаёт вопрос делано-неформально: стоит ли передать сестре этого чунина, что всё в порядке, видел её у Хокаге, когда выдвигались. Тот, замерев на секунду, переглядывается со вторым, потом кивает, выражает благодарность. — Странно, но у вас брат. Лже-чунины Листа не успевают дёрнуться для атаки: второму, сидящему на диване, пронзает катаной плечо, а первый, желая бросить карандаш с чакрой в лоб Итачи, сам по себе пригвождается к месту с криком. — Нашли нападавших, — во время, когда начинает блеять под допросом шарингана первый из чунинов, раздаётся в наушнике. — Их меньше, судя по следам, которые обнаружила первая группа. — Есть ещё один, — подаёт голос Такеши, не забыв зажать кнопку приёма на шее и оглянувшись на допрашивающего Итачи. — Капитан, только что получил информацию от второго. Итачи отводит шаринган от допрашиваемого, встречается с ним глазами. — Выдвигайся, — командует. — Вас понял. Проходя мимо, он мажет подушечками пальцев по запястью. Итачи приходится потратить секунду, чтобы понять, что это не какой-либо другой сигнал, используемый в Корне (придётся вспомнить их). Очередной флирт на рабочем месте. Пока Итачи узнаёт о мотивах, распознаёт в технике смены лиц землянные знаки, выдаваемые ему под допросом, он параллельно перегруппировывает остальных для поддержки Такеши. Такеши в поддержке не нуждается: захватывает последнего и докладывает по связи о местонахождении тел настоящих чунинов и об одном выжившем. Оперативность и слаженность работы оценивает теперь не только Итачи: все остальные, после запечатывания и доставки пойманных на дальнейшие допросы к Ибики, благосклонно смотрят в спину Такеши. Такеши, как и прежде, молчит. Прорывается разговором только в раздевалке и после откровенно оценивающих кивков остальных членов. Итачи хотел бы соврать самому себе, что надеется на налаживание прочного контакта между Такеши и остальными, но вполне ожидаемо основной поток слов приходится на момент, когда они остаются тет-а-тет. — Можете ничего не говорить, Итачи-сан, — он наваливается вольно локтём на соседний шкафчик. Контрастно с тем, как ведёт себя при отряде, — одна чашка чая скажет мне всё за вас. Итачи смотрит в прорези на своём шкафчике, не спешит обращать взгляд к нему. Выправляет подвернувшиеся края водолазки. — Дайте-ка угадаю, — Такеши от двух секунд молчания будто наполняется ещё одним фонтаном пустого разговора, — вы по-прежнему считаете, что успех или неуспех не являются темами для разговора со мной. Не буду скрывать, что сегодня мне особенно хотелось бы разделить прогресс лично с вами, но готов уступить и предложить к обсуждению нечто другое. — Например? — Итачи предательски косится на него. Надеется, что это не очередная уловка, а действительно что-то стоящее разговора. То, на что сам Итачи, не будучи заинтересованным, мог бы повестись. Хотя вывод очевиден: он уже даёт шанс, а, значит, ведётся на этот бессмысленный поток слов и прелюдий. Такеши смотрит на него сверху вниз. Из довольной ухмылки медленно вырисовывается улыбка. — Как оцениваете Какаши Хатаке? Итачи прикрывает глаза, отворачиваясь. Он до сих пор смотрит на вопросы Такеши под разными углами, но сейчас проще вычленять конкретный контекст, который его интересует в первую очередь. Было бы глупо спрашивать серьёзную аналитику другого капитана Анбу настолько в лоб и без причины. — В каком плане? — поддаётся более благосклонно, даёт выговорить самому то, что хочет. Такеши скалится за плечом, усмехается громче. — А какие мысли вам первыми пришли о нём в голову?.. Вопросом на вопрос. Словесная битва лжецов. Итачи оборачивается на него. Покачиваются пряди у лица, лёд чёрного взгляда флегматично изучает черты. Крупные, рубленные, буквально вытесанные из камня или иных твёрдых пород. Глаза с искрой вечного смеха, поддёвки. Красивый. И знает об этом. — Коллег не обсуждаю, — наконец отвечает, насмотревшись вдоволь. — Если есть иные темы для разговора, то сегодня в восемь у чайной лавки. Такеши откровенно удивлённо вскидывает брови — не ожидает быстрого согласия. А Итачи больше не видит смысла уходить от ответа: эпизод с Изуми подчеркнул важность определиться с практической симпатией, а также выяснить настоящие мотивы такого отчаянного интереса к себе. Многословно смешливый, вздыхающий, ошеломлённый ответ Такеши коротко обозначается как “я-то точно приду, но вы тоже приходите”. Итачи кивает и выходит из раздевалок. На удивление, один. Домой он не заходит, а сразу следует на встречу с Шисуи на проверенном годами месте. Тот подкидывает кунай скучающе, затем коротким движением попадает в едва видимую точку мишени в корнях дерева. Разговор про клан и накаляющуюся ситуацию у них всегда недолгий: просто обмен новыми сведениями без лишних и уже набивших оскомину комментариев, переживаний. Шисуи предложил Третьему то, что они давно планировали, но ситуация не требовала таких кардинальных вмешательств: были риски, степень неоправданности и вероятные последствия, которые Шисуи ранее не мог предсказать, не полностью исследовав технику и возможности. Ещё три дня в ожидании последнего решения Третьего. Итачи смотрит на колеблющийся листок на ветке, готовый сорваться, невольно сам плотнее обхватывает свой локоть пальцами. — Ты домой? — спрашивает Шисуи, когда Итачи говорит, что ему пора. — Нет, есть ещё дела. Тот склоняется, заглядывая в лицо, и Итачи оборачивается, не понимая, что он там хочет увидеть. Всматривается вопросительно в прищуренные глаза, готовые по плану подчинить целый клан своей воле. — К Изуми? — улыбается, пробует выравнять атмосферу чем-то позитивным. — Нет. — Прости-прости, — улыбается, смеётся тихо. Хлопает по плечу, наваливаясь. — Ты не рассказываешь, приходится брать тебя в осаду. — Не о чем рассказывать, — отворачивается, но едва ступает шаг, за хвост привычно и по-старому дёргают. — Опять обманываешь, — уловив на себя откровенно сердитую оглядку, расплывается в более широкой улыбке Шисуи. — Своими глазами видел, Саске все уши прожужжал при встрече. Рассказывай, мне интересно. Итачи коротко перебрасывает хвост через плечо, стаскивает резинку на запястье, поправляет волосы. — Ну красивый-красивый, — продолжает поддевать Шисуи под боком, лезет тоже рукой поправить выбившиеся пряди у него. — Так куда ты? Точно по личному делу… Итачи хмурится сильнее, однако не отталкивает — не видит смысла. Больше оценивает, стоил ли рассказывать о своих мыслях ему. Разумеется, Шисуи поймёт, а если не поймёт, то переспросит, уточнит, что нужно, но всё это… Будто слишком быстро. Итачи не любит спешить: с выводами, со словами, с окончательными решениями. Он сам осознаёт, что сейчас тема его симпатий не самая важная и главенствующая. Бессмысленно обсуждать то, что он проверяет и изучает, когда остаётся немного времени. Не так важно, что он испытывает и к кому, когда через три дня Третий скажет своё слово. Итачи осторожно косится на Шисуи, тот медитативно подбирает его волосы в хвост, помогает обвязать резинкой — он с детства, по какой-то причине уделял его волосам слишком много внимания, вероятно, нравятся, но Итачи никогда не спрашивал, чем именно. Шисуи делает последний оборот резинки, убирает руки. Улыбается, видя, что хвост теперь лежит идеально, лишь немного, под тяжестью густых и толстых волос, провисает над воротом. — Шисуи. — М?.. — Тебе нравятся мои волосы? Он моргает, поднимает чуть удивлённо глаза. Всматривается в Итачи. — Ты весь мне нравишься, — улыбается привычно и оптимистично. — И волосы тоже. Итачи вскидывает брови, удивляясь настолько простому ответу, и решает уточнить: — Нравлюсь как… кто? Шисуи снова заминается, стягивает улыбку до серьёзности, наклоняет голову, будто кот, не понимающий человеческой речи. — Да много как кто, — пожимает плечами. — Ты для меня и как младший брат, и ты же мой лучший друг. Ты близкий мне человек, единомышленник, которому я могу доверить буквально всё. Ты как… Ну, на самом деле, я удивлён твоему вопросу, думал, что говорил тебе это всегда. Ты… Да ты много кто, Итачи. Хочешь, выбирай, кем быть — я тебя, наверное, любым приму. Это же ты. С каждым его словом лицо Итачи становится нахмуреннее, тяжелее в осмыслении. Шисуи всегда говорит правильные и откровенные для него вещи. Легко и быстро подмечает качества в людях, на анализ которых у Итачи уходят месяцы, а то и годы. Он всё это чувствует, для него это закономерно и легко. — Почему ты спрашиваешь? — когда Итачи в размышлении машинально отводит глаза, он снова подаётся вперёд и попадает в его поле зрения. — Не совсем понимаю, как определить как и кто нравится, — обходится общным суждением. Шисуи мычит с пониманием, ненадолго поднимает глаза куда-то на небо, формулирует фразу. — Понял, — кивает, снова улыбаясь. — Попробуй так: просто на время замолкай и прислушивайся к собственным ощущениям внутри. Так и легче понять. Вот, например… Он резко подаётся вперёд, вольно обхватывает рукой за плечи, стискивает. Итачи покачивается, косится в непонимании. — Что чувствуешь? — Твою руку. — Кроме физического. Итачи отводит глаза и пробует прислушаться к себе: что испытывает, как ощущает это касание, что внутри у него вызывает. Шисуи не торопит, смотрит с мягкой улыбкой в его профиль. — Мне комфортно, — наконец выдыхает, проанализировав. — Ты близкий мне, поэтому такой контакт, обычно, дружеский. Я согласен с таким положением, поэтому мне… — Не заумничай, — шикает смешком Шисуи, не сдержавшись, тыкается лбом в другое его плечо. — Оперируй простыми фактами, а от них к сложным. Давай. Итачи прикрывает глаза, пробует выловить в себе что-то простое, понятное, не затянутое в нити логических цепочек. С Шисуи ему хорошо. Приятно. С ним интересно разговаривать, проводить время, Итачи чувствует его поддержку и сам готов во всём на него положится. Но такое же ли он испытывает к Такеши?.. Он приоткрывает глаза, встречается искоса взглядом за наблюдающим за его размышлениями Шисуи. И резко, как стеной — нет. Шисуи, он как… Действительно как старший брат. Влечение к нему кажется чем-то неестественным, странным, хотя, конечно, Шисуи привлекательный по мнению окружающих внешне и выдаётся умственными способностями. Но если предположить, что он сейчас наклонится к Итачи ближе с несколько иным намерением… Итачи смаргивает, отводит глаза. Ему неловко, стыдно. Он в замешательстве. Ему будет плохо и от того, что оттолкнёт, и от того, если и не обозначит, что он такого контакта не хочет. Как с Изуми. Взгляд у Итачи проясняется, светлеет, и Шисуи, внимательно наблюдавший за скупой мимикой, улыбается зубами. — Что-то понял для себя, да?.. — Да, — Итачи ещё раз ошарашенно моргает. — Кажется, понял. — Ты так проверял, что чувствуешь к Изуми, верно? Итачи оглядывается на него, изучает довольный котовий прищур. То, что он ошибался с Изуми, он знал с самого начала. Но решил пренебречь скорым отказом, поскольку такого же отторжения, как при мысли о приближении Шисуи на другую дистанцию, он не испытывал. С девушками, будто бы, был несколько иной контакт с самого начала. Итачи в принципе не рассматривал того, что может что-то испытывать, помимо умственного удовольствия, от сближения с ними. Изуми как хорошая подруга, с которой можно иногда отвлечься и быть собой (не полностью, но всё же). Инари как более старшая и мудрая женщина, которая успокаивает своим присутствием и даёт время подумать обо всём, с ней хорошо молчать. А вот мужчины… Итачи долго отгораживается от перешагивания черт с кем-либо, считает, что это непрофессионально. Однако один наглый флирт Такеши — и Итачи ждёт его взгляда себе в затылок. Заинтересован. Одно касание Какаши Хатаке волос, и у Итачи совершенно другие ощущения, нежели от привычного копошения Шисуи в его волосах. Это совершенно иное поле. Но насколько каждый из этих двух ему симпатичен — сложно понять. Шисуи точно не поможет с этим определиться. — Я пойду, — кивает Итачи, легко выскальзывая из объятий. Шисуи отпускает, не препятствует, но напоследок кричит: — Передавай тому, кто тебе нравится, от меня привет! Итачи вздрагивает уголками губ в слабой улыбке, но не отвечает. Шисуи прикидывается простым, но всегда точно и аккуратно извлекает истину — дело тут было вовсе не в Изуми, но это был хороший предлог сузить круг поиска и размышлений. Итачи возвращается в деревню с чуть воодушевлённым настроем. Как минимум, у него уже есть информация, с которой он может сравнивать свои ощущения и эмоции: касание Какаши вызывало в нём рефлекс влечения, хоть и несколько запоздалый, случайно отразившийся на Изуми. Теперь остаётся сравнить контакт с Такеши и прийти к каким-либо выводам. Итачи проходит ворота на вход в клановую территорию Учих, специально отводит глаза. Это действительно неплохо, когда есть возможность ненадолго отвлечься: чаем и изучением полярной темы, не причастной к тому, что происходит сейчас. Об этом Итачи думает всю свою жизнь. Наверное, в ней должно быть чуть больше сфер, чем деревня и клан.

***

Такеши выглядит свободным, лёгким и чуть весёлым. Он покачивается на одной ноге, стоя перед чайной лавкой Инари, изучает чуть прищуренными глазами людей, а когда Итачи подходит со стороны и за метр кланяется в обыденно вежливом приветствии, то растягивает губы в знакомой ухмылке-улыбке. Говорит, что удивлён, что Итачи всё же приходит — думал, решил отвадить его наконец. Итачи моргает в немом удивлении в ответ, но решает не комментировать: странно назначать встречу в обычной жизни и не приходить на неё, он так не делает, даже если действительно не хочет приходить. Инари встречает Итачи внутри, поднимая взгляд из-за лавки: сначала улыбается приветливо, затем ловит фигуру более высокого Такеши рядом и стягивает уголки губ до умеренной радости. Итачи рад одному тому, что Такеши не спрашивает, почему чайную церемонию он не проводит дома — территория клана сейчас максимально обособлена, и появление там другого лица, малознакомого, вызовет опасения. Тем более, в сопровождении Итачи. Прогулки по округе с Изуми у соклановцев не вызывают вопросов — наоборот, больше притупляют, заставляют менять вектор восприятия. Итачи это на руку. Такеши предстаёт перед Инари уверенным и таким же непомерным болтливым: он живо интересуется сортами чая, что-то уточняет, спрашивает, даже выводит её немного на эмоции, заставив легко поспорить на какую-то тему, а затем сгладив искусственный конфликт комплиментами. Инари надувается, поджимает зло губы, но глазами ошаривает по нему — по всей видимости, меняет свою оценку. Их диалог ставит Итачи в тупик, поскольку принимать участие в активном разговоре он не горазд, однако наблюдение за поведением обоих смешивают его выводы и намерения по косой дуге. Это похоже на точно такой же флирт, каким обменивался Такеши с ним. Если он флиртует с девушкой, не совсем ясно, зачем он оказывал равноценные знаки внимания и ему. Это такой стиль общения? Вероятно, в этом ничего не сокрыто сверх того, что Итачи изначально обдумывал? Однако едва Инари передаёт ключи Итачи, обменивается с ним вкрадчивыми репликами о готовности посуды и порошков, Такеши переключается на него — непривычно молча для себя следует за ним по длинному коридору дома, выходит на задний двор, посреди которого и раскидывается чайный домик. Такеши окидывает оценивающим взглядом округу, традиционный сад камней. — Поразительно, во всём этом вижу вас, — подаёт под похрустывание гравия он голос, и Итачи оглядывается, отслеживает чужой взгляд на волны песка и покатые очертания камней среди них. — Я похож на песок? — уточняет. — Ни в коем случае, — Такеши косится с пляшущей искрой смеха и поддёвки в глазах, но осматривает тепло. — На камень в тени, что видят только просветлённые. Итачи невысоко вскидывает брови, впервые оглядывает сад без эстетического взгляда и желания найти покой, а с чёткой целью найти сокрытый — действительно, располагается дальше остальных, практически под деревом, теряется со всех ракурсов в тени и за очертаниями больших камней. Невольно хмыкает, а чуть позже, скашливает голос, смаргивает бегло и возвращается к маршруту до чайного дома. Неожиданно странный комплимент приходится по душе. Такого Итачи не слышал про себя, и внутри по-странному ново растекается робкое смущение, удовольствие и совсем немного… Кокетства, кажется, это называется так. Итачи непривычно для себя поправляет пряди у лица, заправляет за уши. Вслушивается в мерное похрустывание гравия под шагами. Странно испытывать волнение в месте, где всё призвано дарить покой. Однако волнение, на удивление, приятное, лёгкое, стекающее по спине одновременно чем-то прохладным и горячим. Омывая руки перед входом в чайный дом, Итачи чувствует, как в горле пересыхает и он чуть нервно сглатывает. Такеши, по всем видимым признакам, такого волнения не испытывает: цепляется взглядом за тот же сад, улыбается чему-то, о чём Итачи даже затрудняется в данный момент думать. Под стёсанным об облака закатом ломано склоняются ветки вербы. Чутко вздрагивают мягкие очертания можжевельника, укладывают потёртую тень на белые волны песка. Спокойной статикой в плавых волнах — камни. Природные, уходящие вглубь почвы, и более гладкие в очертаниях меньше. Холодно-серый мосток между двумя, поросли мха и зелени в очерченном песочном море. Итачи кивает Такеши на тихо журчащий каменный умывальник, сам начинает отстёгивать поясную сумку с оружием. Чистота телесная. Чистота духовная. Чистота мыслей и намерений. Никакого оружия и конфликта. Ничего острого, что не создала природа. Мягко простукивают тихие шаги по татами, отодвигается с лёгким шелестом створка сёдзи. Итачи зашагивает неторопливо внутрь, и Такеши позади, сбрызгивая с кончиков пальцев капли, впервые потерянно за вечер подаётся за ним, медлит. — Мне… подождать? — выглядывая из-за дверей, не торопится входить. Итачи улыбается — не губами, а внутри себя, всем естеством. Более глубокие эмоции проступают с правильным настроем. И, нужно отдать должное, это работает с каждым: Такеши тоже невольно улавливает атмосферу, суть, сбрасывает маску самоуверенности и болтливости. Итачи качает головой. — Нет. Мы проведём укороченный вариант, полноценная церемония длится более трёх часов. На самом деле, Итачи так ни разу не проводит полноценную — у него не хватает на неё времени. Инари входит в положение, вычитывает в глубине глаз некую тоску, и говорит, что это не так важно: когда у Итачи появится время, он обязательно может попробовать сделать всё по канонам. Но пока что времени нет. Такеши зашагивает следом: склонившись, как и каждый, в невысокий проём, кланяясь в уважении к окружению и человеку. Итачи неторопливо начинает приготовления. За время обучения у Инари он привыкает к присутствию человека рядом, поэтому его не смущает, что в идеальном варианте так быть не должно. Такеши совсем немного теряется, топчется нерешительно, затем по наитию находит правильное место и садится на колени. И Итачи полностью отдаётся спокойствию, умиротворению. Руки сами плывут в воздухе в выученных движениях, жестах. Они и вовсе перестают быть заученными, механическими — суставы, как под натяжением нитей марионеточника, двигаются, сгибаются сами по себе, это идёт изнутри покоем и плавностью. Такеши молчит, наблюдает. И его молчание перестаёт быть непривычным — оно, в какой-то мере, естественно и для человека. Как природа говорит иным языком, так и человек, в молчании, может говорить больше, чем обычным словом. Итачи нравится эта концепция. Задевает внутри, прорастает каким-то своим видением истины. На удивление, Такеши и вправду долго не подаёт голоса. Кажется, проникается. И эта мысль внутри греет Итачи — он впервые делит это занятие с кем-то, помимо своего ближайшего окружения, которые видели и все промахи, и все удачи. Но ничто не вечно — Такеши, завороженно наблюдая, как проскальзывает красный платок по чаше, заговаривает. — Признаться честно, это был всего лишь предлог… — начинает приглушённо. — Но я поражён. Итачи молчит, не отрывается, однако для показа того, что слушает, вскидывает во внимании брови. — Это… Чёрт, и вправду вижу настоящего тебя, — посмеивается глухо, совсем воздушно, срывается со своей выверенной тактики обращаться на “вы”. — Думал, что просто посидим за кружечкой чая, узнаем, там, друг друга получше… Я не представлял, что это будет настолько интимно и лично. Последовательно отставляется чаша, складывает по изгибам платок. — Не знаю даже, как описать… — Такеши отводит взгляд, качает интуитивно сам себе головой. — С одной стороны, я ожидал, что ты явно не из тех, с кем я сталкивался обычно, а с другой… Не думал, что мне и вправду будет настолько лестно быть приглашённым к тебе на церемонию. Думал, знаешь… Да не знаю, о чём думал, действовал, как привык. А ты… Итачи-сан, ты не устаёшь поражать и очаровывать. Теперь даже немного страшно, что я не один такой счастливчик и ещё кто-то уже пил с тобой чай, а я тут… Сам видишь, немного головой уезжаю. Ты действительно особенный. — Ты первый, — не отвлекаясь взглядом от склонённого носика чайника, разбавляющего зелёный порошок в чаше, отзывается Итачи. — Ранее я не проводил ни для кого отдельно церемонию. Такеши тихо смеётся. — Теперь я полностью обезоружен. — Не совсем верно: ты оставил всё оружие на пороге, в чайный дом закрыт вход с ним. — Я не про это, — улыбается более открыто. — Я про… Да про всё, в общем-то. Даже не предполагал, что ты согласишься, а сейчас… Просто счастлив от мысли, что я тут первый. Знаешь, это как… Быть кем-то избранным. Это приятно — брать на себя такую ответственность. Итачи наконец уплывает взглядом от созерцательного приготовления чая: разливает, плавно поднимается, переступает мелкими и короткими шагами, садится напротив на колени. Передаёт двумя руками чашку. Такеши интуитивно кланяется, так же принимает обеими ладонями. Отпивает. — Первый — всегда крепкий, — глухо предупреждает Итачи. — Знаю. Решил почитать, чтобы уж совсем не приходить сюда неподготовленным. Итачи кивает, всматривается в его лицо, склонённое к чаше. Ловит некую ассоциацию, как от созерцания сада камней: грубость, резкость черт, разбавленная чем-то плавным, пластичным, как мимика, жесты. Контрастное, натуральное и оттого — красивое. Такеши бегло поднимает на него взгляд, кланяется. Передаёт чашу обратно. — Так значит… Ты нашёл темы для разговора со мной? — пробует поддеть привычно для себя, но уже слишком мягко, обтекаемо. Итачи прикрывает глаза, пригубливает правильный край чаши: чай на языке отзывается контрастным, насыщенным вкусом, но не горчит. У него действительно получается уже лучше. — Хотел прояснить для себя кое-что, — отпив и распробовав всю глубину вкуса, отвечает. Такеши улыбается непроизвольно. — Готов что угодно прояснить для вас, Итачи-сан. — Это вопрос личного характера. — Ради него я пришёл. Итачи плавно опускает чашу на татами. Сейчас ему проще собирать мысли и чувства воедино. Не приходится делать лишних усилий для понимание одного через другое. — В чём заключается твой интерес ко мне? Поднимает глаза. Такеши напротив смотрит пристально, внимательно. Вглядывается в самое дно зрачков. И, кажется, совершенно не ищет там того, что ищет каждый при встрече с Итачи — силу, шаринган, клановую эмблему. — Я думал, что уже ответил вам на это. — Я хотел бы получить точный ответ. Усмехается, отводит глаза, прищурившись. — Если говорить в общем, — собирает из остатков смешка голос в полновесное спокойствие, монолит серьёзности, — то много в чём. Думаю, для вас это не секрет, что многие вами заинтересованы. Итачи смотрит. Молчит. — Однако мне интересны вы в более личном характере, — переводит резко взгляд, ловит зрительный контакт. — Вы мне симпатичны, не видел причины не попытать удачу. — Удачу? — Итачи моргает. — Ну, вполне очевидно, что я не один такой, — Такеши пожимает плечами. — Конечно, здесь большая роль в возрасте… — Между нами небольшая разница. — Три года где-то, — поджимает губы, прикидывая. — Два с половиной, — поправляет. Такеши улыбается зубами. Без едкости. — Вы любите детали и нюансы, — утверждением. — Да, люблю, — сознаётся прямо. Молчание проскальзывает в разговор незаметно, естественно. Не отягощает обстановку, спокойное разглядывание друг друга напротив. Такеши чуть щурится, заискивает взглядом, Итачи же в полном умиротворении рассматривает его, не скрывает от себя, что и разговор, и чужая внешность доставляют удовольствие. Теперь всё становится очевидным: он обращает на Такеши внимание сразу, ему вполне закономерно льстит его внимание и интерес. Особенно, когда они, похоже, действительно совпадают в предпочтениях. — Так вот, возраст… — насмотревшись в глаза Итачи, снова заговаривает Такеши. — Если рассуждать так, то у меня было небольшое преимущество — я немногим старше вас, а, значит, у меня больше шансов на успех. — В этом есть разница? — Со стороны тех, кто будет пытать удачу — безусловно, — улыбается. — Уверен, те, кто были старше, обратили на вас внимание так же, но… Всё же, несмотря на ваши выдающиеся способности, люди склонны выбирать тех, кто ближе им по жизненному опыту и возрастной категории. Итачи молчит, но соглашается внутренне. — Поэтому… Было бы глупо с моей стороны упустить шанс, — подводит итог. — Тем более, как понял, я уже немного запаздываю… Слышал, у вас вроде появилась девушка… Итачи моргает, но прямого взгляда не опускает. — Это не решённый вопрос. — О? — удивлён и не удивлён, улыбается шире. — Снова льстите: подчёркиваете отдельно для меня… Значит, ищете себя?.. — Можно назвать это так, — поясняет, затем, смаргнув пробежавшуюся по ресницам неловкость, смущение и мелко сглотнув, возвращает взгляд, решает распространить ответ: — Мой друг посоветовал мне прислушиваться к ощущением и через них найти ответ. Такеши удивлённо вскидывает брови. — Ваш друг… Шисуи Учиха, не ошибаюсь? Осведомлённость от бывшего члена Корня не удивляет. Итачи моргает вместо кивка. — И дружите с выдающимися людьми… Неудивительно, что у вас ореол недоступности. — Ты сейчас сидишь передо мной на чайной церемонии, — не соглашается. — Это выглядит недоступным? — Не обманывайте, Итачи-сан, — улыбка-ухмылка. — Вы действительно доступны мало кому. И, полагаю, вряд ли когда-нибудь станете. Вы… Совершенно иного сорта человек. Такие люди — редкость. Итачи опускает взгляд. Что-то в словах Такеши напоминает ему о чае. С одной стороны — он доступен каждому человеку, однако вместе с тем — настоящий вкус могут распробовать немногие. Очередной комплимент, цепляющий внутри что-то приятными аллюзиями. Лишённый прямых указаний на гениальность и способности, клановую принадлежность. Только о содержании вне этих рамок. Итачи с запозданием поднимает глаза: невольно переводит взгляд на чайник, напоминает о важности заварить следующую порцию, менее крепкую, чем первую, затем, из уголков глаз — напрямую на Такеши. Тот улыбается, смотрит. Он определённо знает, что делает и что именно говорит. — И как ваши ощущения? — устав сидеть на коленях, переваливается в сторону, свободнее достаёт ногу из-под себя, упирается в колено локтём. — Что ощущаете… От нахождения со мной? — Боюсь, это несколько другой опыт, — проверив голос, отвечает с запозданием. — В нашем разговоре речь шла про ощущения через физический контакт. — О?.. На секунду Такеши замирает, так до конца и не устроившись, как удобно: упирается руками в татами, останавливается на середине процесса. Итачи не теряет и градуса расправленных плеч. Сидит статуей, привычный к клановым нормам и поведению. В этот раз молчание задевает что-то в воздухе, как струну сямисена — тонко, звучно, резонирующе внутри. — Тогда… Позволите? — Такеши не отрывает взгляда, вглядывается пристальнее, чутче. Итачи моргает, сглатывает мелко. — Что именно? — Коснуться вас. Брошенная в воздух фраза кажется чрезмерно официальной, будто бы неподходящей. Это отражается в лице, в секундно проявившейся складке между бровей. Итачи кажется странным спрашивать подобное. Он всё же отстранён от настолько очерченных границ как и любой шиноби. — Да, — говорит, вернув внимательный взгляд Такеши. Тот кивает молча, приходит в движение: мягко и осторожно выправляет ноги из позы, поднимается, делает несколько аккуратных шагов и присаживается рядом, впритык. Итачи машинально поворачивает голову в его сторону, пытаясь предугаться, о каком именно касании речь, но едва ловит взгляд глаза в глаза, как в груди уже стискивается горячим и душащим. Он знает. — Вы уж простите, я не Какаши Хатаке — ждать не стану, — успевает коротко шепнуть Такеши и, поведя ладонью вперёд головы, осторожно касается ледяной рукой шеи. Лёд касания, жар в груди. Он склоняется и напрямую дотрагивается приоткрытым ртом губ. Итачи думает, что нужно вернуться внутрь себя, поймать ощущения, однако… В голове — пустота. Влажное движение губ, осторожное смыкание. В лёгких будто воздух накаляется под напряжением и задержанным дыханием. Тело деревенеет на секунду, а затем — расплёскивается настоящим жаром по венам. Итачи рефлекторно закрывает глаза, чуть активнее — долгожданнее — подаётся вперёд, ответно смыкает губы на его. И теперь осознаёт в полной мере — вот это его первый поцелуй. Не просто касание другого человека, а то, от чего чувства поднимаются внутри, накаляются, дрожат в чутком и зыбком. Они осторожно целуются одними губами первую пару мгновений, после — более мокрый язык проскальзывает по границе сухой и влажной поверхности губ. Итачи перестаёт думать. Совсем. Он порывисто подаётся ближе, невольно перетягивает свой вес, коснувшись плеча Такеши, а он лишь теснее сжимает ладонь на шее под тяжестью волос, сдерживает тактично напор. Влажно и терпко перекатываются языками, сминают губы друг друга, опаляют коротким и сбившимся дыханием. В саду стрекочут кузнечики, едва слышимо огонь колеблется для подогрева воды. В чайном доме влажно и глухо раздаётся то, что непонятно логикой, но ощутимо чувствами. Итачи знает твёрдо свой ответ. Не только мыслями, но и телом.

***

Через три дня Третий даёт свой ответ — Шисуи необходимо использовать Котоаматсуками. Итачи страхует, приходит на привычное место, шелестящее листвой громче прежнего, однако так и не дожидается. Чуть позже он находит Шисуи: без глаза, с кровавыми потёками на щеках и твёрдой просьбой защитить деревню и урегулировать вопрос с кланом. Итачи пробует говорить — быстро, времени мало, его не остаётся — но Шисуи улыбается, протягивая в ладони вырванный собственноручно глаз. Улыбается так же искренне. Но в последний раз. — Ты мой лучший друг, Итачи. Доверяюсь тебе. — Шисуи!.. Ладони загребают воздух, свист летящего тела разрезается хлопаньем крыльев воронов. Итачи остаётся стоять на обрыве, замороженно глядя в пропасть. Кажется, он слышит за всем шумом ветра и карканья, как дробятся кости его последней опоры. Так хрустит мир, сложенный домиком из костей и войны. Так хрустят зубы от сжатых до упора челюстей. Так хрустит и ломается всё внутри. А внешне — открывается новым узором расплывшегося зрачка на алой радужке. Итачи видел в глазе Какаши своё отражение — будто чувствовал, примерял на себя роль. И роль вершителя судьбы клана и деревни отдаёт на языке металлом крови, заходящемся, как в кашле, дыханием, иссушающим глотку и… горечью. Как от первого глотка чая.