Солнечные блики

– Что за нахуй? – яркое пробуждение от ледяного взгляда. Машинально пытаюсь пошевелиться. Руки не двигаются. Отлежала? Хотя нет. Ощущаю неприятное трение на нежной коже. Рефлекторно приподнимаюсь. Снова что-то мешает мне принять более удобную позу. Опускаю глаза туда где по идее должны быть руки. Пелена шока не мешает осознать кожаные ремни на запястьях, что мило приковывают к кровати. Продолжаю оглядываться. По обе стороны от меня стоят двое парней…с ресепшна? Просыпаться от того, что на тебя смотрят два амбала – это уже плохой знак. Просыпаться и понимать, что руки притянуты к кровати жесткой кожей ремней – это повод для полноценной истерики. – Кто вы сука? Отпустите сейчас же. – молодые люди молчат. Мои глаза испуганно бегают по комнате. Я у себя. Хоть что-то. Теплота постели что за пару часов успела стать родной, подсказало мне об этом. Парни все еще беззвучно пялятся на меня, угрюмо сведя бровки домиком. – Что черт возьми происходит? – более мягко я спросила снова. В ответ тишина. Безмолвие угнетает. Ритмичное тиканье часов вводит в исступление. Затравленный взгляд бегает между ними. Неизвестность пугает до чертиков. Этих людей я не знаю. Они могу оказаться кем угодно. Мама? Охотники? Воры? Шизики? Не знаю я, блять. Мне страшно. В голове белый шум, перед глазами серый мир. Мысли кажется все еще спят. Есть только тупые инстинкты и чувства. Обычно Джером разбирался со всей такой поеботой, а не я. Он – мой второй пилотом по жизни. Он тот кто спасал мою задницу от приключений, а сейчас я один на один с этими двумя «приключениями». Что делать? Хороший вопрос. Хотя знаете, если честно, ничего и не хочется. Если подумать, для чего вообще стараться выжить? Месяца идут, ничего не меняется. Давно уж мне не хочется дышать, даже если мои действия говорят об обратном. Мои попытки скорее по инерции, чем искреннее желание быть, уже не говоря о жить. По крайней мере так было всегда. Не знаю зачем я продолжаю свое жалкое существование. Хотя нет, знаю. Рико… я ему обещала. Но я и Кевину тоже обещала… Одно обещание противоречит другому. Жизнь, на самом деле, полна несправедливости, страха, осуждений и все это под приторным соусом лжи, а я главный повар для своих мальчиков. Такова жизнь. – Так просто отдайся на милость преследователям… И Рико спасешь, и лисам станет легче. – ласково тянет мой любимый кат, – мы оба понимаем это. – Завались, Джером. – процедила я вслух. Мыслительный процесс итак туго шел, а тут он со своей любимой шарманкой. – Нет, пока ты продолжаешь барахтаться в зыбучих песках. Раз за разом… Одно и тоже. Тебе самой не надоело? Желания отвечать ему нет. Слова для него тоже отсутствуют. Нового ничего нет. Он же прав. Зачем же лицемерить? Для чего вообще этот цирк? Все, что я могу сказать, он знает, я знаю. Но почему-то я продолжаю свой путь в пустоту... С этим я разберусь потом. Когда «потом»? В следующий жизни, черт возьми. Но не сейчас, когда 2 амбала приковали меня к кровати и молчат. Так что пусть внутренний философ «Джером» заткнет ебало и не мешает, если не в состоянии помочь. Задуматься если – это та помощь на которую он способен. Может если я пойму, наконец, что я никому не нужна, то мне станет легче прощаться с жизнью и сможем побыстрее встретиться…? Или все таки я хочу жить? Есть два пути. Первый я завалю ебало и буду наблюдать за шоу, либо ж я разъебу их к хуям. Пока понятия не имею что буду творить. – Твое время вышло, Жене. Ты – балласт, – голос Джерома в голове был ласковым, будто не он только что предлагал воссоединиться с ним на том свете. Для чего я вообще продолжаю этот бессмысленный бег? Чтобы вот так, в вонючем номере дешевого мотеля, смотреть на судьбу, которое должно «проверить» мою суть? Жизнь – это не дар, это затянувшаяся болезнь с летальным исходом, и я просто пытаюсь отсрочить финал, глотая плацебо из надежд и чужих обещаний. Я обещала Рико, я обещала Кевину... Я обещала всем, кроме самой себя, потому что меня – настоящей – уже давно не существует. Есть только актер, с коллекцией масок. – Не надо, – выдохнула я, чувствуя, как по венам начинает бежать не кровь, а расплавленный натрий. Это пугающее тепло было предвестником шторма. – Пожалуйста, как тебя там. Если вы сейчас не уйдете, у меня начнется приступ психоза, я за себя не отвечаю! Я цеплялась за эти слова, как за поручни в падающем лифте. Если я смогу назвать себя симптомом, если я смогу впихнуть всё в рамки логики, значит, я всё еще человек. Значит, я не то, что они ищут. – Психоз с кровавыми глазами? – Сэм скептически выгнул бровь, – Как объяснишь это? – Сэм указал на тумбочку. – У меня просто... редкое заболевание. Гемолитическая анемия, стрессовый фактор! – за столько лет научилась оправдывать каждый признак. Стакан с водой на ней начал мелко дрожать. Вода внутри пошла кругами, хотя я даже не касалась мебели. – Вибрация. – почти буднично фырнула я, будто отчаянно не цепляюсь за остатки реальности. – Рядом с мотелем проходит автострада. Тяжелые фуры вызывают резонанс в ветхом фундаменте здания. Частота колебаний совпала с собственной частотой стакана. Обычная физика, третий класс. Высокий, тот, виновато отвел взгляд, а вот «обаяшка» с ресепшна даже не моргнул. Он медленно достал из куртки фляжку и, не говоря ни слова, плеснул мне в лицо ледяной жидкостью. – Эй! – я задохнулась от возмущения. – Вы что, издеваетесь? Неужели святая вода? Господи, вы что, начитались комиксов? Она еще блять и холодная, упыри! – Сэмми, она либо наивная, либо самая упертая дрянь на свете, – Дин вздохнул и вытащил нож. Серебро тускло блеснуло, отражая свет одинокой лампочки. – Молодец, Жене. Дотянула до последнего. Смотри, как надо, ничтожество, – я прямо почувствовала как Джером внутри меня закатил глаза. Когда лезвие ножа коснулось кожи, Женевьева внутри меня окончательно проиграла. Это не было криком – это был тихий выдох разочарования. Рычаг опустился. В ту же секунду я почувствовала, как по венам, выжигая остатки человеческого страха, вместо крови хлынула жидкая ртуть. Тяжелая, холодная и ослепительно мощная сила заполнила каждую клетку, превращая мышцы в стальные тросы. Это было упоительное оцепенение. В голове воцарилась кристально чистая, звенящая пустота – единственное место, где я наконец-то обрела покой. Желание тишины трансформировалась в абсолютную жажду защититься. Джером не просто вылез – он вышиб дверь ногой, сминая мою личность в кровавый комок и заталкивая её в самый дальний угол подсознания. Женевьева замолчала. Больше не было нудных раздумий о смысле бытия. Не было страха. В комнате внезапно стало так тихо, что было слышно, как кристаллизуется воздух. Я посмотрела на Дина. Мои глаза – те, что он только что назвал светящимися – теперь были лишены всякого выражения. Я резко, с каким-то механическим безразличием, рванула руки в стороны. Хруст. Произошел надлом моей человечности. По комнате разнесся отчетливый, с тошнотворной реальностью звук выворачиваемых суставов. Кожаные ремни, не рассчитанные на такую запредельную силу и готовность ломать собственное тело, бессильно соскользнули с моих изуродованных запястий. Я не почувствовала боли – Джером просто отключил её, как ненужный шум. Кожаные ремни бессильно соскользнули с моих искалеченных кистей. Дин отшатнулся. Сэм застыл с открытым ртом, глядя, как мои раздробленные кости восстанавливаются за считанные секунды, а затем встают на место с глухим щелчком. – Я предупреждал. – вырвалось на выдохе у меня с улыбкой. Джером встал. Его движения были слишком плавными, слишком быстрыми для человека. Лампочка над кроватью взорвалась, осыпая нас стеклянной пылью, но мы даже не моргнули. Воздух в комнате загустел так, что Сэм начал задыхаться. Тяжелый шкаф в углу просто взлетел и с грохотом впечатался в стену прямо перед Дином, перерезая ему путь ко мне. В комнате пахло озоном и жженым мясом. – Не трогать, – голос, вырвавшийся из моего горла, хоть и принадлежал Женевьеве, отдавал нотками преисподни. – Или я вырву твою лучевую кость и сделаю из неё флейту для твоего братца. Я стояла посреди этого паранормального ада, и мне было всё равно. Пусть мир рушится. Пусть шторка в ванной плавится. Пусть трещины ползут по стенам, как вены на лице покойника. Джером смеялся моим ртом, а я… я просто отдыхала в тишине безисходности. В дверь постучали. Но Женевьева уже не слышала. Она просто наблюдала за шоу, сидя в первом ряду своего собственного ада. Дин не заставил себя ждать. Удар шкафа об стену был лишь секундной заминкой; охотник вскинул нож, целясь в плечо – не убить, но обездвижить. Джером лишь презрительно фыркнул. Мое тело дернулось с неестественной скоростью, уходя с линии атаки. Сэм попытался зайти сбоку, вскидывая обрез, заряженный, судя по всему, солью или чем-то потяжелее. – Назад, Сэмми! – рявкнул Дин, когда я, точнее Джером, полоснул пальцами по воздуху. Невидимая волна ударила Дина в грудь, отбрасывая его к окну. Стекло жалобно звякнуло, но выдержало. Сэм выстрелил. Соляной заряд прошил воздух там, где я стояла мгновение назад, но Джером уже был рядом. Моя рука метнулась к горлу младшего Винчестера, пальцы сжались на кадыке. Сэм захрипел, его ноги оторвались от пола. – С вами скучно как-то играть, – мой голос звучал как скрежет металла по камню. – Пришли строить героев? В моем сценарии рыцари обычно дохнут первыми. Дин, пошатываясь, поднялся. В его глазах читалась ярость, смешанная с холодным расчетом. Он метнул нож. На этот раз Джером не стал уклоняться. Лезвие вонзилось мне в предплечье. Женевьева внутри сжалась в комок, ожидая привычной агонии, но Джером встретил сталь с болезненным восторгом. Для него это прикосновение серебра было лишь искрой в бочке с порохом – подтверждением того, что он всё еще сильнее этой реальности. Я чувствовала, как металл разрывает ткани, но вместо боли ощущала странный, пульсирующий зуд превосходства. Я повернула голову к Дину и медленно, с садистским наслаждением, вытащила сталь из собственной плоти. Рана затянулась на глазах, оставляя лишь пятно крови на рукаве. – Ай, как больно, – ирония ощущалась в каждой произнесенной букве, – теперь моя очередь, – прошептала я. Тени в углах комнаты начали удлиняться, превращаясь в когтистые лапы. Стол взлетел к потолку, стулья закружились в безумном вихре. Дин бросился на меня, пытаясь сбить с ног, но я просто отмахнулась, и он снова впечатался в стену. Комната превратилась в миксер из щепок, битого стекла и рычания. – Прекрати это! – крикнул Сэм сквозь хрип. – Мы не хотим тебя убивать! – Да ты что? – я усилила хватку на его горле. – Для чаепития людей не пристегивают к кровати. Дверь в номер не просто открылась – её буквально впечатали в стену. На пороге стоял коренастый мужик в потрепанной кепке. Он не целился в меня. Он просто смотрел. – А ну кончайте этот цирк, идиоты! – громовой голос разрезал хаос, как нож масло. Джером замер. Я почувствовала, как внутри шевельнулось что-то похожее на раздражение... или расслабление? Мужчина стоял в проеме, тяжело дыша, сжимая в руке старую фляжку и какую-то потрепанную книгу. – Бобби, назад! Она не человек! – выплюнул Дин, вытирая кровь с разбитой губы. – Я вижу, что она не человек, балда ты стоеросовая! – Бобби сделал шаг в комнату, игнорируя левитирующие обломки. – А еще я вижу двух олухов, которые решили, что лучший способ помочь испуганной девчонке – это приковать её к кровати и тыкать ножом. Он перевел взгляд на меня. Точнее, прямо в глаза Джерому. – Отпусти парня, родная. Или что ты там. Давай поговорим как взрослые существа. Мы ж не бешеные псы в клетке. Бобби замер. Мое лицо медленно начало меняться. Мышцы лица сокращались, пока губы не растянулись в той самой огромной, застывшей улыбке, от которой по коже Винчестеров пробежал мороз. Это было похоже на маску, нарисованную на лице покойника. Джером коротко, едко хохотнул. – Как взрослые существа? – переспросил он моим голосом, в котором сквозило ледяное веселье. – А вы, ребята, разве к этому стремились? Мы пытались быть вежливыми. Правда. А вы? Я чуть склонила голову набок, не сводя глаз с Бобби, а пальцы на горле Сэма едва заметно сжались, заставляя его снова захрипеть. – Два огромных амбала против одной девчонки. Приковали к кровати, плеснули в лицо ледяной водой, достали ножички... – Джером снова издал этот сухой, свистящий смешок. – Вы сами открыли клетку, дед. Так что не жалуйтесь, если пес решил поиграть с вашими костями. В этот момент я, настоящая Женевьева, кричала где-то там, запертая в темном углу собственного сознания. Я видела всё это – синеющее лицо Сэма, ствол обреза Дина, направленный мне в лоб, – и захлебывалась от немых слез. Мне хотелось извиниться, хотелось сказать, что я не хочу этого, но Джером держал контроль железной хваткой, используя мои губы, чтобы скалиться этой безумной, широкой улыбкой. Джером резко, будто ему надоело, разжал пальцы. Сэм рухнул на пол, жадно и хрипло хватая воздух. Я медленно, с какой-то изломанной грацией, опустилась на кровать – единственный уцелевший островок мебели в этом хаосе. Все, что висело в воздухе, с грохотом обрушилось на пол. Бобби подошел ближе. Дин дернулся было остановить его, но старик лишь отмахнулся. Он сел на корточки прямо перед моими коленями, не обращая внимания на то, что мои глаза всё еще мерцали потусторонней бодростью. Тишина в разгромленном номере была такой густой, что её можно было резать ножом Дина. Я сидела на кровати, закинув ногу на ногу, и эта огромная, не тающая улыбка Джерома всё еще кривила мои губы. – Ну и чего застыли? – мой голос, пропитанный ядом Джерома, разрезал безмолвие. – Шкаф больше не летает, шоу окончено. Или вам нужно еще раз плеснуть в меня водичкой для вдохновения? – Угомонись, милая, – Бобби сделал шаг вперед, тяжело опираясь на обломок стола. – Дай девчонке вздохнуть. Меня зовут Бобби Сингер. И я здесь не для того, чтобы проверять тебя серебром. Он посмотрел мне прямо в глаза – туда, где за барьером из черного юмора Джерома билась я. – Я знал твою мать, Жене. Мэрилин та еще заноза в заднице. И я знаю про твоего брата. При упоминании матери время для меня не просто замедлилось – оно застыло в судороге. Внутри головы что-то с оглушительным звоном треснуло, и по сознанию поползли ледяные трещины. Это имя было кодовым словом, сдирающим с меня кожу. Внутри, в самом темном углу моего «я», Женевьева свернулась в позе эмбриона, захлебываясь сухими слезами. Это был не просто страх – это была безнадежная паника зверя, который увидел блеск капкана. Они знают. Они всё знают. Мама сдала меня, Бобби сдаст меня, они все сдадут меня. Больница, белые стены, иглы, тишина, смерть. Сдохну. Сдохну. Сдохну. Эти слова бились в черепе, как обезумевшие птицы, превращая мои мысли в кровавое месиво. Но Джером... Джером на этот ужас отреагировал ликующей яростью. Пока я внутри захлебывалась собственным бессилием, он расправил плечи, чувствуя, как мой страх подпитывает его, словно высокооктановый бензин. Его присутствие стало осязаемо тяжелым, как грозовое небо перед ударом молнии. Он не боялся, что нас сдадут – он жаждал, чтобы они попробовали. Мои губы, уже не принадлежащие мне, растянулись в той самой улыбке Джокера, но теперь она была напитана ядовитым отчаянием. – Знаешь её? – мой голос стал пугающе безжизненным, в нем зазвучали нотки механического ужаса. – Значит, ты пришел закончить её работу? Пришел упаковать балласт и отправить его на свалку? Я чувствовала, как Джером внутри довольно урчит, слизывая мои ментальные слезы. Для него моя паника была прекрасным уродством, идеальным поводом, чтобы окончательно выжечь всё человеческое и превратить этот номер в братскую могилу. Я кричала самой себе, умоляла его остановиться, но мой крик тонул в оглушительном безмолвии его контроля. Мы были единым целым в глубоком расколе: я умирала от страха быть преданной, а он жил ради того, чтобы покарать за это предательство. Я вцепилась пальцами в покрывало так сильно, что когти начали рвать ткань. В глазах заплясали багровые пятна. Энергия в комнате вспыхнула грязным, маслянистым пламенем. Я видела в Бобби не спасителя, а милосердного палача, который пришел затянуть петлю, ласково улыбаясь. Джером внутри довольно заурчал, подпитываясь моей паранойей:  – Видишь, Жене? Я – единственное, что у тебя есть. Все остальные – лишь конвоиры на твоей казни, – ласково прошелестел голос Джерома в моей голове, и этот шепот ощущался как укол ледяной иглы прямо в сердце. Я сидела неподвижно, но внутри меня бушевал безмолвный ураган. Паранойя Женевьевы, её страх быть «сданной» и «утилизированной», столкнулись с хищным спокойствием Джерома, создавая внутри искрящийся вакуум. Бобби, не сводя с меня глаз, медленно выдохнул. Он видел, как мои зрачки расширились, поглощая радужку, как мои пальцы впились в матрас, превращая его в лохмотья. Он почувствовал этот электрический запах страха, который начал заполнять комнату, вытесняя запах пыли и старого виски. Для него я сейчас была похожа на взведенный курок, который готов спустить кто-то невидимый. Он не стал оправдываться. Не стал говорить, что он «хороший парень». Он просто сократил дистанцию, разрушая ментальную стену, которую выстроил Джером, своим тяжелым, заземляющим присутствием. – Посмотри на меня, девочка, – его голос был как наждак по шелку: грубый, возвращающий в реальность. – Хватит слушать эхо в пустом колодце. Он сделал еще один короткий шаг, и я почувствовала, как его энергия – спокойная, горькая, как полынь – коснулась моего оголенного восприятия, пытаясь утихомирить мой внутренний шторм. – Мэрилин нет рядом, Жене. Есть только ты. И тот, за кого ты так отчаянно цепляешься. Бобби на мгновение замолчал, и эта пауза стала оглушительным финалом моего приступа паники. Он заставил меня сфокусироваться на единственном вопросе, который по-настоящему имел значение. – Где он? – спросил Бобби. – Где Джером? Я наклонила голову так сильно, что хрустнули шейные позвонки. Мой рот выдал короткий, лающий смешок, переходящий в тихое хихиканье. – Где он? – я обвела взглядом разгромленную комнату, будто искала кого-то за порванными занавесками. – Бобби, ты что, ослеп? Он здесь. Джером внутри меня торжествующе оскалился моими зубами. Я медленно подняла руку и постучала согнутым указательным пальцем по своему виску. – Здесь. Совсем рядом. Мой лучший телохранитель, мой второй пилот. Он тот, кто не дает этим двум амбалам превратить меня в решето. Бобби замер. Его брови взлетели вверх, а рука, потянувшаяся было к карману, застыла на полпути. Он ожидал чего угодно – слез, криков, демонического рыка, – но не этого обыденного, безумия в сознании. Он в недоумении переглянулся с Сэмом, и в этом взгляде читалось четкое: «Этого в моих книгах не было». – Твой брат... – Бобби запнулся, его голос на мгновение потерял всю уверенность. – Джером... он ведь погиб… если верить слухам. – Погиб? – я снова хихикнула, и этот звук был полон ядовитой иронии. – Ну, может, его тело и решило, что с него хватит. Сгорело, рассыпалось – какая разница? Но он не бросил меня. Он просто переехал... в более тесную квартиру. Улыбка начала медленно сползать с моего лица, сменяясь какой-то болезненной гримасой. Джером внутри недовольно заворочался, когда Бобби, преодолев минутное замешательство, снова шагнул вперед. – Нет, Женевьева. Это не он, – твердо сказал Сингер, хотя в глазах всё еще читалось смятение. – Джером мертв. А то, что ты вырастила у себя в голове, чтобы не сойти с ума от горя и страха – это просто броня. И она начинает тебя душить. Я почувствовала, как Женевьева внутри вцепилась в эти слова. Улыбка окончательно исчезла, оставив после себя лишь дрожащие, искусанные губы. Внутри меня произошел тихий взрыв. Мое сознание, этот упорядоченный хаос, внезапно начало осыпаться пеплом. Джером не уходил, он просто становился прозрачным, обнажая мою собственную оголенную суть. Это было сладкое мучение – снова чувствовать вес собственного тела, чувствовать, как по венам течет не расплавленный натрий, а горькая, горячая человеческая кровь. – Бобби… – прошептала я, и это уже был мой настоящий голос, тонкий и надтреснутый. – Но лучше пусть он продолжит вместо меня. Я просто балласт, Бобби. Понимаешь? Балласт. Я обещала Рико... Кевину... Я обещала всем, что Джером со всем разберется. Не я. Миру нужен он, а его здесь нет. Только этот шум... этот вечный, злой шум фоном. Радио правды на постоянной основе. Я чувствовала себя одинокой в толпе собственных мыслей. Каждое слово давалось с трудом, словно я выплевывала битое стекло. – Ты обещала им жить, – перебил Бобби, подходя совсем близко. – Но ты забыла спросить себя, хочешь ли ты этого. Ты тащишь на себе чужие клятвы и призрак брата, как мешок с камнями. Неудивительно, что ты тонешь. Жене, посмотри на меня. Я подняла взгляд. В глазах Бобби наконец-то исчезло недоумение, осталась только та самая приземленная, ворчливая доброта. – Ты не монстр, девочка. Ты просто очень сильно устала. А эти двое... – он кивнул на Винчестеров, – они хоть и придурки, но они помогут тебе. Если ты перестанешь прятаться за того, кого уже нет. Слова Бобби ударили в самую точку боли, вызывая целительное разрушение последних преград. Мои руки задрожали. – Я не справляюсь, Бобби, – я всхлипнула, чувствуя, как Джером неохотно отступает вглубь, снова становясь просто тенью. – Я так чертовски устала врать. Это было горькое освобождение. Я стояла на краю пропасти, и впервые за долгое время падение не казалось концом. – Значит, пора перестать, – Бобби протянул мне свою грубую руку. – Вставай. Нам надо убираться, пока копы не приехали на звуки твоей «физики». Я вложила свою ладонь в руку Бобби. Свет в глазах окончательно погас, сменившись привычным карим цветом, затуманенным слезами. Это был красноречивый финал нашего маленького безумия. Шоу закончилось. Когда пальцы Бобби коснулись моей ладони, защитный кокон Джерома окончательно лопнул, осыпаясь острыми осколками. Мое внутреннее состояние напоминало разбитый витраж в заброшенном соборе: красиво, если не приглядываться, но на самом деле – лишь груда цветного мусора, по которой приходится идти босиком. Я чувствовала себя выжатым солнцем, которое заставили светить в середине полярной ночи – сил нет, тепла нет, осталась только слепящая, холодная белизна. Каждое воспоминание о Рико и Кевине вонзалось в сердце раскаленными иглами, превращая мои обещания в удушающее ожерелье из колючей проволоки. Вместе с возвращением контроля на меня обрушилась моя проклятая способность. Воздух в комнате, до этого казавшийся прозрачным, вдруг стал густым и цветным от чужих эмоций. Я начала читать энергию пространства, словно вскрывала старые нарывы. От Сэма исходила липкая, серая тревога, смешанная с запахом мокрой пыли и стыда; его аура дрожала, как пламя свечи на сквозняке. Дин фонил по-другому – от него веяло металлическим привкусом вины и тяжелым, багровым гневом, который он направлял уже не на меня, а на самого себя. Эта смесь была настолько горькой, что я физически ощутила на языке вкус ржавчины. Комната буквально кричала об их ошибке. Энергия Бобби была единственным якорем в этом шторме – она ощущалась как старое, просоленное море: глубокое, ворчливое, но надежное. Я впитывала его спокойствие, пытаясь отгородиться от виноватых взглядов братьев, которые теперь жгли мою кожу сильнее, чем серебро Дина. Я была оголенным нервом в мире, полном электрических разрядов, и всё, чего мне хотелось – это замолчать навсегда, чтобы не слышать этот оглушительный хор чужой боли, резонирующий с моей собственной пустотой. – В машину. Все, – буркнул Бобби, подталкивая меня к выходу. Джером не исчез. Он просто присел в первом ряду моего персонального ада, сложил руки на груди и начал ждать, когда я снова сломаюсь под весом их виноватых взглядов.