Солнечные блики

Утро для Бобби Сингера началось не с кофе, а с оглушительного грохота железа и ворчания, способного поднять мертвого. Захлопнул старик капот своей развалюхи с такой яростью, будто этот кусок металла был лично виноват во всех грехах человечества. Вытирая масляные ладони об невообразимо грязную ветошь, посмотрел Бобби на Винчестеров взглядом, не обещающим ничего, кроме головной боли. – Короче, слушайте сюда, – прохрипел он, поправляя вечную кепку. – Пробью по своим каналам бумаги, найду угол безопасный, разберусь, куда эту катастрофу ходячую пристроить. Дело это нудное, бумажное, так что не мешайтесь под ногами. Ткнул он узловатым пальцем в сторону Дина, чей подбородок уже потянулся вверх для очередной порции возражений. – А вы двое... за малой присматриваете. Чтобы ни одна тварь на милю не подошла, и чтобы сама она приключений на филейную часть не нашла. Мозгами своими отвечаете. Ясно? – Бобби, ну мы же няньки – попытался вставить свои пять копеек Дин, но под тяжелым взглядом Сингера мгновенно ими подавился. – Теперь – няньки. Сидите тихо, – отрезал старик и скрылся в облаке выхлопных газов. В номере мотеля воцарилась атмосфера столь уютная, что хоть сейчас в петлю лезь. Сэм со скорбным видом уткнулся в ноутбук, а Дин с каким-то маньяческим азартом драил кольт, будто надеялся стереть его в порошок. Я сидела на краю скрипучей кровати, разглядывая пятно на стене и чувствуя, как внутри меня медленно ворочается мертвое, пульсирующее осознание собственной паршивости. Казалось бы, жива – будь счастлива. Но радость ощущалась как ледяной ожог, от которого только больше хотелось свернуться в клубок. В груди ворочалось жгучее чувство, я – ходячее предательство, живой труп честности в человеческом обличье. Всех кинула. Предала Лисов, бросив их, словно разбитую посуду, разгребать осколки моего существования. Оставила Рико... Моё искаженное отражение, брата по несчастью. Я видела в нем ту же тьму, ту же поломку, и обещала себе вытащить его – просто чтобы доказать, что из бездны есть выход. А в итоге? Сбежала, оставив его гнить в собственном аду, лишив единственного человека, который видел в нем не монстра, а такую же изувеченную истину. Но горче всего на языке ощущалось имя Кевина. Моё немое признание, моя самая большая слабость. Иронично до тошноты: всё началось с клятвы Эндрю. Обещала защищать Кевина. Обещала стать его щитом. Быть личным цербером. Я так увлеченно закрывала его от всего мира, что сама не заметила, как сама стала уязвила против удара в сердце. Защита превратилась в любовь – тихую катастрофу, что я вырастила собственными руками. Он стал тем единственным солнцем, к которому я тянулась, зная, что обгорю до костей. Кевин верил в мою нормальность, а в ответ подсунула ему красивую ложь с привкусом пепла и исчезла в тумане из фланелевых рубах и запаха жженой резины. Я должна была спасать его от внешних врагов, в итоге не спасла от самой себя. Сижу теперь здесь, в вонючем мотеле, как кривой пиксель в идеальной картинке реальности. Самый верный защитник, совершил величайшее предательство – оставил того, кого клялся беречь. Я – шумная пустота. Самая хуёвая версия себя из всех возможных. Человек-катастрофа, ювелирный мясник, который кромсает жизни любимых людей, пытаясь спасти их от себя. Я называю этот громкий крах тихим избавлением, но на деле я просто трус, который заперся в камере из собственных тайн. Прервал эту идиллию резкий стук. На пороге обнаружилось нечто бледное, трясущееся и явно перепутавшее охотников с бесплатной психологической помощью. Лепетала девица про тени на стройке, про сестру, канувшую в недра подвала. Классика жанра, даже скучно. Вскочила я, проверяя нож в сапоге. Думала, прогуляюсь, разомнусь. Куда там. Мне преградила путь рука Дина, твердая, как бетонная плита. – Стоять. Куда намылилась, героиня? – Там человеку помощь нужна, Дин. Или вы теперь только по записи принимаете? – «Помощь нужна» – это наша забота, – отчеканил он, и физиономия его стала еще более кирпичной, чем обычно. – А твоя задача – сидеть на попе ровно и не отсвечиваться. Слышала, что Бобби велел? Не лезь, куда не просят. Вообще забудь, что у тебя ноги есть. – Я могу быть полезной, – процедила я сквозь зубы. – Полезной ты будешь, если интерьер не разнесешь, – добавил Сэм, изображая на лице вселенское сострадание. – Сиди здесь. Мы быстро. Захлопнулась дверь, и щелчок замка прозвучал как эпитафия моей свободе. Осталась я наедине с обшарпанными стенами и собственными мыслями, которые, честно говоря, были ничуть не лучше компании двух угрюмых мужиков. В воцарившейся пустоте голос Джерома зазвучал почти нежно – так старый «друг» приветствует тебя на дне бутылки. – Ну что, дорогая, каково это – быть ценным багажом? – прошелестел он где-то между левым виском и затылком. – Посмотри на них. Герои. Рыцари в поношенных фланелевых доспехах. Ты для них – не напарник. Ты – бомба с неисправным таймером, которую Бобби милостиво разрешил подержать в подвале. – Просто заткнись, пожалуйста. Не до тебя сейчас. – выдохнула я, глядя на свое отражение в мутном зеркале. Вид у отражения был так себе: глаза воспаленные, губы искусаны. На героиню эпической саги явно не тянула. Скорее на персонажа массовки, которого пришибут в первой же сцене для драматизма. – Правда колет, да? – не унимался мой личный паразит. – Даже этим двоим ты начерт не сдалась. Присматривают они... Охранники в зоопарке тоже присматривают за бешеной макакой, чтобы та посетителей не покусала. Все отвернулись. Кевин, Рико... Ты – пустое место. Никому не нужная, сломанная деталь. Попыталась я иронично хмыкнуть, вышло жалко. Самобичевание – спорт увлекательный, особенно когда в нем помогает профессиональный манипулятор. Казалось бы, сиди себе, довольствуйся жизнью не в клетке, но внутри всё клокотало от осознания собственной никчемности. «Сиди на попе ровно», говорили они. «Не отсвечивай», эхо в ушах. – Они боятся тебя. Ненавидят за этот страх. Для них – ты обуза, которую проще выкинуть, чем нести. Слова Джерома падали в душу тяжелыми камнями. На мгновение поверила я ему. Почувствовала, как по венам растекается дурманящая жалость к себе. Действительно, кому нужна девчонка, внутри которой живет нечто, способное выжечь город? Отработанный материал. Хотя стоило этой мысли оформиться до конца, как внутри зашевелилось упрямство. То самое, дебильное, которое всегда заставляло меня выбирать самый длинный и опасный путь. – Ну уж нет, – прошептала я, подхватывая куртку. – Если я и обуза, то крайне деятельная. И уж точно не собираюсь дожидаться, пока эти двое вернутся с победой и очередным чизбургером. Просидеть в четырех стенах удалось ровно пятнадцать минут. Больше моя гордость, щедро сдобренная ядом Джерома, вытерпеть не смогла. Если уж суждено мне быть никому не нужной, то делать это я буду по своим правилам. Картина маслом предстала передо мной, едва переступила я порог кирпичного завода: Винчестеры, великие и ужасные, самозабвенно проигрывали куче черной слизи. Тени эти, скользкие и бесформенные, облепили братьев со всех сторон, превращая элитных охотников в жалкое зрелище. Сэм уже начал приобретать деликатный синеватый оттенок под давлением чьих-то невидимых пальцев, а Дин размахивал ножом с грацией утопающего, пытающегося зарезать океан. Ожил в голове Джером. Голос его, холодный и вкрадчивый, разлился по венам ядом: – И нахуя ты сюда пришла? – сменил Джером пластинку. Почувствовал он, что я не кидаюсь в его объятия, и в интонациях засквозило неприкрытое презрение. – Посмотреть, как они сдохнут? Или хочешь составить им компанию? Ты же никчёмная сама. Ты без меня – пустое место, ноль без палочки. Помнишь хоть один случай, когда ты сама, своими ручонками, хоть что-то довела до конца, не залив всё кровью вокруг? Впились пальцы в ладони так, что хрустнули суставы. Знал он, сукин сын, куда бить. Каждое слово – прямо в цель, в ту самую ямку самобичевания, которую я заботливо вырыла за последние месяцы. – Ты же нихуя не можешь сама. Ни-ху-я, – чеканил он. Чем сильнее я старалась сосредоточиться, тем больше яда он выплескивал. – Даже сейчас стоишь и дрожишь. Сдайся. Ты же без меня – просто девчонка с поехавшей кукушкой, которую подобрали из жалости! – Посмотрим, – прохрипела я, игнорируя этот ментальный мусор. Наплевать на его прогнозы. Решила я, что пора менять правила игры. Закрыла глаза, отсекая реальность, где Сэм уже хрипел, а Дин отчаянно матерился. Нужно сосредоточиться. Внутри меня бушевал океан первобытной, хаотичной мощи, и Джером сидел на его гребне, довольно потирая руки. – Не дам тебе повода посмеяться, – подумала я и начала медленно, почти ювелирно, вытягивать из этого хаоса одну-единственную нить. Представила свою силу не как взрыв, а как раскаленную иглу. Тонкую, острую, управляемую. Больно было невыносимо – сдерживать такой напор, всё равно что пытаться укротить лесной пожар кухонным полотенцем. По виску покатилась капля пота, а в голове будто тысячи колоколов зазвонили одновременно. – Сорвешься...убьешь как Джерома тогда... Ты же чудовище, признай это! Ошибка природы, ходячий дефект! – голос Джерома притих методично давя на нужные точки. Прямо чувствовала я, как он бесится, теряя власть над моими руками. Чем больше контроля я забирала себе, тем больше помоев он лил мне в сознание. – Думаешь, они поблагодарят тебя? Они пристрелят тебя первой же пулей, как только ты отвернешься! Открыла глаза. Мир вокруг кажется замедленным, подернутым серой дымкой. Никакого пафоса, никакой бесконтрольной ярости. Только холодный расчет и тонкая нить пламени, которую надо, без чьих-либо подсказок, направила в цель. – Эй, твари! Мастер-класс заказывали? – выплюнула я вместе с горьким привкусом железа во рту. Я выбросила руку вперед. Вместо хаотичного взрыва, который обычно разносил всё в щепки, я попыталась выжать из себя четкий, дозированный импульс. Однако сила, почуяв свободу, рванула наружу голодным зверем. На долю секунды я потеряла опору: белый свет взвыл, расширяясь слишком быстро, слишком яростно. Луч прошил воздух в считанных сантиметрах от головы Сэма. Я видела, как от нечеловеческого жара задымился воротник его куртки. Время растянулось в гудрон: я закричала внутри, вцепляясь в этот поток ментальными когтями, умоляя его сузиться, заставляя его подчиниться моей воле, а не воле Джерома. По ощущениям было похоже на попытку удержать летящую пулю голыми руками. В последний момент мне удалось «сжать» импульс. Тварь, сидевшая на Сэме, просто аннигилировала. Еще один выпад – уже точнее, но рука дрожала так, что тень рядом с Дином сжалась в лужицу дегтя за миг до того, как мой свет выжег дыру в бетонном полу прямо у его ног. Тяжело дыша, я почувствовала, как Джером внутри недовольно заткнулся. Обожгла меня эта победа изнутри ярче любого костра. Никаких провалов. Я справляюсь. Почти. Дин поднялся с пола, тяжело дыша. Он перевел взгляд с дымящегося бетона на меня, и в его глазах благодарность боролась с чистым, первобытным ужасом. Он не просто охуел – он понял, что сейчас был в волоске от того, чтобы стать сопутствующим ущербом. – Ты... – он осекся, не зная, ругаться ему или благодарить. – Я же велел сидеть в номере. – Плохо велел, – выдохнула я, чувствуя, как по лицу катится капля пота. – Ты нас чуть на атомы не расщепила, Женевьева! Еще полдюйма, и Сэму бы голова больше не понадобилась! – Но не расщепила же, – ощущаю, как колени начинают предательски подгибаться. Попыталась я изобразить на лице привычную порцию иронии, но мышцы онемели. Взгляд Дина начал медленно расплываться, превращаясь в мутное пятно. Почувствовала я, как бетон под ногами становится мягким, словно вата. – Только не на грязный пол... – пронеслось в голове, прежде чем мир окончательно схлопнулся в точку. Почти справилась. Очнулась я не в нашей старой гостиной. Знакомый запах свежезаваренного чая и старых книг ударил в нос так резко, что на мгновение перехватило дыхание. Солнечные зайчики лениво ползали по ковру. Всё было настолько правильно, что внутри всё закричало от ужаса. С кухни доносился смех. Тот самый смех моих людей, который я мечтала услышать каждую чертову ночь в этих вонючих мотелях. Вбежала я в комнату. За столом сидели они. Кевин что-то увлеченно доказывал, размахивая руками, а Рико... Рико смотрел на него с той самой теплой улыбкой, от которой у меня всегда становилось спокойнее. Но стоило мне сделать шаг, как реальность начала «сбоить». Заметила я, что их лица подернуты помехами, как на старой пленке. – Кевин! Рико! – позвала я, но голос мой прозвучал глухо, словно через толщу воды. Они не обернулись. Они меня не видели. Попыталась я коснуться плеча Рико, но рука прошла сквозь него, оставив лишь ощущение ледяного холода. – Ты для них – призрак, – раздался голос Джерома, но на этот раз в нем не было яда. Только скука. – Ты так отчаянно пыталась их спасти, так яростно контролировала каждый свой вздох, что в итоге просто вычеркнула себя из их жизней. Посмотри. Им хорошо без тебя. Замерла я, глядя, как Кевин смеется, не подозревая, что я стою в паре сантиметров от него. Больно было осознавать, что мой героизм – это просто изоляция. Что мой контроль не защищает их, а просто делает меня чужой. – Это неправда, – прошептала я, чувствуя, как комната начинает осыпаться черными хлопьями пепла.  – Правда в том, что ты принадлежишь другому миру. Миру масок. А они... они остались там, где солнце еще греет. Рико внезапно поднял голову и посмотрел прямо туда, где стояла я. Но взгляд его был пустым. Он не искал меня. Он смотрел сквозь. В этот момент поняла я: самое страшное – это не когда тебя ненавидят. Это когда тебя больше нет в их реальности. Мир начал рушиться. Стены квартиры трескались, пропуская внутрь холодный ветер и рокот мотора. Очнулась я в Импале. Дин, с видом крайне озабоченным, совал мне под нос вонючую ватку. Голова раскалывалась, а в ушах всё еще стоял тот призрачный смех с кухни. Закашлялась, пытаясь отстраниться от источника этого амбре. – Живая? – буркнул он, убирая руку. – К сожалению, – прохрипела я, чувствуя, что голова раскалывается так, будто по ней потоптался табун лошадей. – Долго я...отключалась? – Минут десять, – подал голос Сэм с переднего сиденья. – Ты нас напугала. – Бобби не говорите только что я снова… ну это… Дин лишь закатил глаза и двинулся. Попыталась я сесть, однако мир снова качнулся. Решила, что горизонтальное положение мне сейчас идет больше. Закрыла глаза, слушая ровный рокот мотора. Даже шутить не хотелось. Слишком дорого обошелся мне этот контроль. Смешно ж, да? Сначала борешься за право быть сильной, а потом от этой силы отключаешься, как бракованный робот. Вечером остались в номере только тишина. Навалилась на мои плечи такая тяжесть, что дышать стало трудно. Напряжение, которое я весь день цементировала внутри, наконец дало трещину. И через эту трещину, сметая все заслоны, хлынуло то, от чего я так яростно бежала. Кевин. Это было похоже на лавину в замедленной съемке. Пока была в бою, пока была в «отключке», мой мозг старался блокировать это имя, как смертельный вирус. Но теперь, в безопасности облезлых стен мотеля, чувства обрели пугающую свободу. Они больше не прятались – они растекались по венам жидким огнем, обжигающим и нежным одновременно. Я закрыла глаза, и темнота тут же нарисовала его лицо. Не того Кевина, который злится на поле, а того, который смотрел на меня в редкие минуты тишины. Моя любовь к нему – мой самый прекрасный приговор. Пульсирует в кончиках пальцев, отзывалась ноющей пустотой в солнечном сплетении. Это был сладкий яд, который я сама добровольно вкалывала себе в сердце каждую секунду нашего разрыва. Я так долго была «орудием», «катастрофой», «бомбой», что совсем забыла, каково это – быть просто Женевьевой, которая до боли в ребрах хочет уткнуться носом в его плечо. Сейчас, без присмотра Винчестеров и надзора Джерома, принуждаю себя участвовать в этом роскошном пыточном акте – просто чувствовать. Наконец ощущаю какого чувствовать себя живой. Без фильтров. Без брони. Чувства к нему не спрашивали разрешения. Они заполняли пространство, вытесняя запах дешевого табака и пыли, превращая мотель в золотую клетку памяти. Я скучала по нему так сильно, что это казалось физическим уродством, вывернутой наружу раной, которую невозможно зашить. Сидела на полу, привалившись к кровати, и смотрела на телефон. Слова моей проекции про «гармонию» отозвались резкой болью. Какая там гармония, когда я даже Кевину позвонить не могу? Воспоминания о моих мальчиках не дают покоя мне. Ту жизнь, где не надо было выбирать между обмороком и взрывом. Кевин... Позвонить ему – значит снова вовлечь в этот ад. Он заслужил покой. Он не должен видеть меня такой – сломанной, зависшей между светом и Джеромом. К тому же, у него есть они. Лисы. Эндрю. Те, кто залатает его раны, кто станет живым щитом, когда меня нет рядом. Кевину есть за кого держаться. У него есть мир, который его не бросит. А у Рико…нет никого. Эта мысль полоснула по сознанию острее любого лезвия. Он один в клетке, один с тьмой, которая так похожа на мою. Если я сейчас не подам знак, если я просто исчезну, он окончательно поверит в то, что мир – это только холод и помехи. Я не имела права бередить его раны, но еще меньше у меня было права оставить его в абсолютной, звенящей пустоте. Пальцы сами набрали номер Рико. Не осознанный выбор, скорее агония – как если бы, умирая от жажды, потянулась к чаше с жидким пламенем. Я знала, этот звонок выжжет последние остатки моего рассудка, но тело уже не слушалось. Пошли гудки. Глухие, монотонные, как удары молота по гробовой доске. А потом... – Алло? – голос Ворона вспорол тишину комнаты. В груди всё не просто рухнуло – там разверзлась бездонная пропасть. Вместе с его голосом через пространство на меня обрушилась его аура. Я ощутила её каждой клеткой: это была хрустальная, звенящая чистота человека, который не знает вкуса человеческой крови на клинке. От него веяло умиротворяющим теплом обжитого дома и терпким, живым запахом ветра. Эта энергия была настолько подлинной и осязаемой, что на её фоне я почувствовала себя гниющим манекеном. Я попыталась выдавить «привет», но связки словно стянуло колючей проволокой. Перед глазами поплыли те белые поля – мертвенный, стерильный пейзаж моего внутреннего одиночества. – Алло? Кто это? Это не смешно, – голос Рико стал острым, колючим от нарастающей тревоги. – Алло? Я прижала трубку к уху, чувствуя, как его беспокойство передается мне электрическими разрядами. Каждое его слово вибрировало во мне болезненным резонансом. Я впитывала его жизнь – бурлящую, полноправную – и понимала, что я для него теперь лишь ледяной сквозняк из трубки. Ошибка реальности. Та «светлая я», что смеялась в моих снах, окончательно рассыпалась прахом. На её месте осталось нечто искаженное, надломленное. Джером внутри довольно заурчал, и его присутствие ощущалось как маслянистый холод в мозгу: – Смотри, ты для него – пугающий шум. Призрак, от которого хочется отмахнуться. Я зажмурилась, и из-под век хлынули слезы – едкие, обжигающие, как кислота. Вся моя мощь, все эти ювелирные вспышки света на заводе не стоили и крупицы той безмятежной уверенности, которой дышал его голос. Я спасла братьев, но окончательно вырвала себя из ткани нормального мира. – Снег идёт…? – этот выдох был больше похож на сухой хруст ломающейся кости. Долгие секунды сопения. Сухое «Нет». Я нажала отбой. Телефон отлетел в сторону, ударившись о стену со стеклянным, надрывным звоном. Тишина в номере стала шершавой и тяжелой, она сдавливала легкие, мешая сделать вдох. Я одна. Абсолютно. Навечно. Среди выцветших обоев и запаха старого железа. А потом плотину прорвало. Началось не со слез, а с жуткого, вымораживающего холода, который пополз от позвоночника к горлу. Я рухнула – пол отозвался жестким ударом, хоть я его почти не почувствовала. Внутри меня в этот момент тектонические плиты скрежетали, сминая остатки рассудка. Рыдания встряхнули тело с такой яростью, будто из меня изгоняют саму душу. Это не плач – это первобытный, утробный вой, выходящий из самой бездны легких. Так воет зверь, попавший в капкан, когда понимает, что лапу не выгрызть. Я оплакивала Рико – такого же искалеченного судьбой близнеца, которого я бросила захлебываться в его собственной тьме. Оплакивала Кевина – мой утраченный рай, мой единственный шанс на тепло, который я сама же превратила в пепел. С каждым всхлипом перед глазами вспыхивали кадры: его улыбка, запах его кожи, тяжесть клюшки в руке... Всё это теперь казалось недосягаемым миражом, картинкой из чужой, счастливой жизни, к которой меня больше никогда не подпустят даже на пушечный выстрел. Но громче всего внутри выли воспоминания о Лисах. Я оплакивала их всех вместе и каждого по отдельности – мою сумасшедшую, переломанную семью, которая умудрилась построить дом на пепелище. Перед глазами стоял оранжевый цвет: яркие джерси, запах пота и трибун, едкие комментарии Эндрю и вечный шум в раздевалке. Я видела их лица – Ники, Аарона, Мэтта, Дэн... Они были моими якорями, а я просто перерезала канаты. Захлебывалась слезами, содрогаясь от рваных, конвульсивных вздохов, и каждый из них ощущался как глоток битого стекла. Мой хрупкий баланс, который я так старательно выстраивала, превратился в острые осколки. Они больше не защищали меня от мира – они впивались в душу изнутри, кромсая саму суть моего «я». Чувствовала, как сила внутри меня – эта проклятая, смертоносная мощь – пульсирует в такт моим рыданиям, издевательски напоминая: ты можешь сжечь небо, но не можешь унять эту мелкую, человеческую боль в груди. Какая ирония: великое «совершенное оружие» не способно защитить хозяйку от её собственной памяти. Сижу на полу, в этой дешевой клетке из вонючего линолеума, и чувствую себя самым дефектным, самым никчемным обрубком человеческого существа. Я – инструмент, который слишком сильно заточили: теперь он режет руки любому, кто попытается его обнять. Под этим равнодушным небом, в мире, где Винчестеры охотятся на монстров, я вдруг поняла: самый страшный монстр не рычит за дверью. Он плачет моими глазами, сидя на грязном ковре мотеля.