Солнечные блики

Свобода на вкус оказалась точь-в-точь как дорожная пыль и дешевый бензин. Я ушла под утро. В то время когда даже чуткий сон Дина сдался перед серой предутренней негой. Щелчок замка отозвался в ушах насмешкой. Я вскрываю чужие двери за секунды, пока сама гнию в камере, которую даже не запирают. Мое сознание – это единственная решетка, которая мне нужна. Я сижу внутри, добровольно сдавливая себе горло этой невидимой петлей, и ни один замок в мире не даст мне такой свободы, какую дает это заточение. В кармане пара мятых купюр, нож в сапоге, в голове – звенящая, абсолютная пустота. Мне не нужно спасение. Я ищу точку, где перестану существовать для всех. Новая жизнь? Смешно. Чтобы начать новую жизнь, нужно сначала как-то избавиться от трупа старой, который я тащу за собой на невидимой привязи. Первые двенадцать часов я просто шла, подгоняемая чистым адреналином и ненавистью к себе. Двигаясь больше на автопилоте, сворачивала на проселочные дороги, путала следы, пряталась в густых тенях придорожных лесополос, когда слышала шум мотора. Я совершенно не помню, о чем думала всё это время. Голова забита до отказа – сотни, тысячи обрывков фраз, лиц и планов сменяли друг друга с такой скоростью, что превращались в кашу. Парадокс: внутри черепа оглушительный крик из важных, судьбоносных решений и какой-то тошнотворной бытовой шелухи. Одновременно думаю о том, как Кевин теперь будет засыпать один, и о том, что у меня развязался шнурок. Я пытаюсь просчитать маршрут до границы и тут же вспоминаю дурацкую шутку Никки, которую он рассказал три месяца назад в раздевалке. Важное мешалось с глупым, трагедия – с абсурдом. Спустя столько часов я не могла выцепить из этой свалки ни одной внятной мысли. В памяти остался только тот гул, похожий на помехи в неисправном радио. Мой мозг просто отказался архивировать этот бред, выставив защитный экран из забвения. Осталась только мышечная память: «левой, правой, не останавливайся, вперед». Мне казалось, что если я остановлюсь и дам этой каше в голове осесть, если позволю мыслям выстроиться в ряд – то просто не выдержу их веса. Бежала я от собственного разума так же яростно, как от Винчестеров. Бежала по обочинам, не разбирая дороги. Бежала туда, где горизонт обещал тишину. Тщетно. Сколько бы миль ни осталось позади, мысли неизменно догоняли. Настигали на рассвете, просачивались сквозь шум встречного ветра, тяжелыми оковами ложась на плечи. Уйти от чужих лиц, застывших за веками, невозможно. Скрыться от Джерона, ставшего второй кожей, не выйдет. Не в этой жизни. Куда ни поверни – везде одна и та же клетка. Везде один и тот же маршрут, закольцованный на собственной боли. Сколько бы ни было пройдено шагов, от себя не уйти ни на версту. Ночь прошла в каком-то полузабытьи под бетонным мостом. Холод пробирался под куртку, он был почти приятным – отвлекал от пожара в груди, смесь проклятой силы и жгучего стыда. Золото в венах бурлило, требуя выхода, превращая каждое воспоминание о жизни в раскаленное клеймо. Ветер ночи был единственным, что удерживало от того, чтобы не вспыхнуть в буквальном смысле, превратившись в столб погребального огня. Я смотрела, как мимо пролетают редкие машины, и гадала: знают ли эти люди, каково это – бороться за жизнь каждой клеткой своего тела и одновременно не иметь ни малейшего желания жить? Мои инстинкты, выдрессированные годами боли, заставляли меня дышать, заставляли сердце толкать кровь по венам, а силы – искрить на кончиках пальцев при каждом шорохе. Моё тело отчаянно цепляется за этот мир, в то время как я мечтаю только об одном: чтобы всё просто выключилось. Я заперта в своем собственном биологическом упрямстве, вынужденная продолжать этот бессмысленный марш, хоть внутри всё давно превратилось в выжженную пустыню. Наступившее утро следующего дня не принесло облегчения. Лишь осознание. Я пыталась купить воды на заправке, однако когда встретилась взглядом с кассиром, увидела в отражении его зрачков не человека, а пустоту. Я забыла, как говорить. Забыла, как имитировать нормальность. Слова застряли в горле, как сухие ветки. Я просто бросила деньги на прилавок и ушла, преследуемая подозрительным взглядом. Весь день я пробиралась через поля, обходя городки стороной. Мои ноги налились свинцом, подошвы сапог, казалось, стерлись до самой кожи. Но хуже всего был Джером. Не замолкал он ни на минуту, вплетая свой ядовитый шепот в гул дорожного ветра. Терзал он мою память, вытаскивая на свет самое грязное. Терзал остатки гордости, превращая их в пыль. Терзал тишину, пока она не начинала кровоточить. – Ну и куда мы идем, паломница? – прошелестел он, материализуясь в мареве над раскаленным асфальтом. – К канадской границе? В ледяную пустыню? Глупая девочка. Ты можешь стереть подошвы, но голос мой всегда будет звучать внутри твоих костей. – Исчезни, – выдохнула я, не глядя перед собой. Дыхание обжигало горло, словно я глотала битое стекло. Остановиться – значило позволить бездне догнать меня. Но ноги наливались чем-то тяжелым, и каждый шаг давался с таким трудом, будто я продиралась сквозь толщу стоячей воды. – Исчезнуть? – хохот Джерома полоснул по нервам, точно бритвой. – Я – твое единственное верное отражение. Для Винчестеров ты – бомба, зарытая на заднем дворе. А Лисы... о, твои несчастные подопечные. Неужели веришь ты, что Кевин всё еще дежурит у окна? Или осознал он наконец, что ты – всего лишь дефект в его сценарии, вырванная страница, которую пора сжечь? – Завались, – в голосе не было злости, только бесконечная, пыльная усталость. Слова Джерома не жалили, они просто падали на дно сознания тяжелыми камнями, и у меня не было сил их выплескивать. – Видишь ли ты его лицо, Женевьева? Видишь ли тот миг, когда надежда в его глазах сменилась пониманием, что его щит оказался гнилым картоном? Ты не просто дезертировала. Ты перерезала горло его мечте и теперь удивляешься, откуда на твоей совести этот стойкий запах бойни. Я споткнулась, едва не коснувшись ладонями грязной обочины. Равновесие удержалось на каком-то слепом, ублюдском инстинкте — тело цеплялось за вертикаль вопреки моей воле. А последние силы зачем-то уходили на то, чтобы подпитывать пожар под ребрами, чтоб он взметнулся с новой силой, превращая кровь в расплавленный свинец. Сознание плыло, и голос Джерома начал смешиваться с гулом далеких моторов, становясь частью дорожного шума. – Ты – виртуозный потрошитель, – чеканил он, слова его резонировали в гуле моторов, в скрипе дорожных знаков. – Шинкуешь души близких на мелкие куски, называя это «высшим благом». «Так им будет лучше», – твердишь ты себе, глотая слезы? Лицемерие. Ты – дезертир, Женевьева. Скрыться в придорожной канаве легче, чем нести груз их разрушенных жизней. – Я спасаю их! – мой голос захлебнулся в равнодушном вое ветра. Прозвучало жалко — как попытка оправдаться перед штормом. – Спасаешь? – неожиданно преградил он путь, и в его взгляде застыла вековая стужа. – Взгляни на свои пальцы. Они заточены под разрушение. Ты – сквозняк, гуляющий в руинах собственных клятв. Самая ничтожная вариация человеческого существа. И вот что горче всего: мир не заметит твоей пропажи. Никки найдет новый повод для шуток. Мэтт обретет покой рядом с той, кто не пахнет порохом и смертью. А Кевин... Кевин впервые за долгие месяцы расправит плечи, когда твой удушливый мрак перестанет воровать у него воздух. Я не вскрикнула. У меня просто не осталось кислорода для крика. По лицу ползли едкие, обжигающие струйки, но я почти не чувствовала их. Его яд был привычным, родным — единственным, что еще удерживало меня в сознании. – Ложь, – попыталась ответить я, но почувствовала лишь мертвую сухость голосовых связок. Вместо голоса из горла вырвался сиплый, надломленный хрип. Горло тоже подвело… как и всё остальное. – Истина. Иначе почему ты здесь, доедаешь объедки дорожной пыли, а не греешься в их свете? – прильнул он к самому уху, обдавая холодом могильной плиты. – Потому что сама прекрасно знаешь: ты – червоточина в их реальности. И чем быстрее ты бежишь, тем явственнее проступает твоя истинная суть – пустота, не стоящая даже единого вздоха. Идти дальше было невозможно. Мир окончательно потерял резкость, превратившись в серое месиво. Тщетно было пытаться обогнать тень, когда твое собственное тело отказывалось подчиняться. Я рухнула на колени не от его правоты, а потому что сила гравитации наконец победила остатки моего упрямства. Тишина навалилась сверху, словно крышка гроба. – Ты врешь, – прошептала я земле. скорее по привычке, чем из веры в свои слова. – Вру? Не забывай. Ты – гниль. И чем дальше бежишь, тем сильнее воняет твоё одиночество. Сколько пробыла я в этом оцепенении – час или вечность – осталось тайной. Время для меня перестало существовать. Я впилась пальцами в сухую землю обочины, чувствуя, как дорожная пыль забивается под ногти, в поры, в самые легкие. Мысли о попутках или автобусах казались бредом сумасшедшего. Раньше всё было иначе. Раньше Джером — реальный, живой Джером — превращал наш побег в отлаженный механизм. Он был архитектором нашей невидимости: новые документы, чистые маршруты, бесконечные переезды из Франции по Европе, а потом и здесь, из штата в штат. Он знал, как обмануть мир. Но его больше нет, а человека, который был его последней связью с безопасностью и мог помочь мне сейчас, я прикончила сама в приступе неконтролируемой ярости. Я выжгла все мосты, по которым могла бы уйти, и теперь пожинаю плоды своей сути. Я не могла сесть в кабину к дальнобойщику, не могла позволить живому человеку дышать тем же воздухом, что и я. Я ощущала себя ходячей радиацией, бомбой, у которой вырвали чеку, однако забыли бросить. Обычные люди были слишком... целыми. Моя сила внутри вибрировала так яростно, что любой неосторожный разговор мог закончиться обугленным скелетом на сиденье или вспышкой, которая сожжет нас обоих. Без Джерома я была никем — просто куском распадающейся материи, не способным даже на базовое выживание. Потому и выбирала я тропы, где нет глаз. Шла через поля, через колючий кустарник, обходя цивилизацию стороной, точно зачумленная. Лучше стереть ноги в кровь, чем увидеть в чьем-то случайном взгляде вопрос или, что еще хуже – доброту. Я была зверем, ищущим свою нору для последнего вздоха, а звери не ездят автостопом. Когда я наконец нашла в себе силы подняться, солнце уже висело над горизонтом, как перезрелый плод. К вечеру второго дня мир вокруг начал окончательно выцветать, теряя краски и объём. Я снова вышла к трассе, потому что было уже всё равно, найдут меня или нет. Сил на прятки не осталось. Каждый шаг отдавался в костях сухим стуком, а сознание медленно превращалось в белый шум. Но Джером не исчезал. Напротив, он начал «показывать кино». Стоило мне закрыть глаза от усталости, как я видела оранжевые вспышки. Вот Нил проходит мимо, едва задев плечом. Вот Ники что-то восторженно орет, размахивая руками. А вот Кевин… Кевин просто стоит в десяти шагах, нахмурив брови, как он всегда делал, когда я совершала глупость. – Женевьева, вернись на поле, – шептал ветер его голосом. Я обернулась. Никого. Только пустая ночная дорога, залитая холодным светом луны, и запах полыни. В этот момент я поняла, что схожу с ума. Моя хваленая сила, способная аннигилировать демонов, не могла отогнать призраков тех, кого я предала. Я начала оплакивать их снова, прямо там, на обочине. Без слез – на них не было влаги. Это были сухие, ломающие ребра спазмы. Я предала свою стаю. Я оставила Лисов, зная, что они не умеют проигрывать одиночеству. Я оставила их с дырой в составе и с еще большей дырой в сердцах. Я была их щитом, а в итоге сама стала тем ударом, который их подкосит. Но стоило этой мысли оформиться, как внутри шевельнулось нечто более холодное и едкое, чем все упреки Джерома. А что, если я им не нужна? Смешно было думать, будто мир Лисов вращается вокруг моей сломленной души. Кто я такая? Девчонка с бриллиантами в крови, которая вечно приносила только проблемы? Может, в ту самую секунду, когда за мной закрылась дверь, они не заплакали, а выдохнули? Может, Кевин сейчас сидит в раздевалке и чувствует лишь облегчение от того, что ему больше не нужно присматривать за пороховой бочкой, у которой вечно дымится фитиль? Тщетно было убеждать себя в собственной значимости, чтобы оправдать тяжесть вины. Гордыня – вот как это называлось. Думать, что ты – незаменимая деталь механизма, в то время как ты была лишь застрявшим в шестерёнках ржавым гвоздем. Вытащили – и машина поехала быстрее. Чище. Легче. Оставила я их не с дырой в сердце, а с шансом на нормальную жизнь. Без чертовщин, без демонов, без вечного ожидания катастрофы. Горько осознавать: моё отсутствие – лучший подарок, который я могла им сделать. Я не щит. Я была лишь тенью, загораживающей им солнце, и теперь, когда я исчезла, они наконец-то могут согреться Эта мысль стала последним гвоздем. После неё сознание просто выключило свет, отказываясь фиксировать реальность, которая стала невыносимой. Память превратилась в изрезанную киноленту, где кадры склеены в случайном, безумном порядке. Третий день стер границы между реальностью и бредом. Я больше не знала, где заканчиваюсь я, а где начинается дорожная насыпь. Время превратилось в рваную ленту: иногда оно неслось со скоростью света, и я обнаруживала себя на пять миль дальше, не помня, как прошла этот путь, а иногда замирало, превращая одну секунду в вечность, наполненную пульсацией боли в висках. Шла я через какой-то город, чье название выцвело в памяти быстрее, чем буквы на дорожном указателе. Мимо проходили люди – обычные, живые, пахнущие кофе, стиральным порошком и мелкими бытовыми заботами. Казались они мне существами с другой планеты. Смотрела я на женщину, поправляющую шарф своему ребенку, и внутри меня что-то надсадно скрипело. Была она частью мира, где «дом» – это место, куда возвращаются, а не пепелище, которое возишь с собой в карманах. Глядя на её заботу, вспомнила я те руки, что должны были меня касаться. Но мать моя не знала нежности. Не поправляла она воротник, не отирала соль со щек. Гандоншей была она редкостной, и для неё я с пеленок была не дочерью, а «другой». Чем-то бракованным. Слишком шумным, слишком слепящим, слишком... за гранью. Была я для неё не ребенком, а неисправным прибором, который бьет током, стоит лишь протянуть ладонь. Боялась она обжечься о собственное дитя. Видела я в её глазах только холодную дистанцию, немой упрек и вечное ожидание финала – словно ждала она, когда же этот механизм окончательно заклинит. Растила она меня как сорняк, посмевший прорасти среди её идеально вылизанного сада. Сорняк, который нужно не поливать, а выкорчевать. – Смотри на них, Женевьева, – пропел Джером, материализуясь в отражении витрины, мимо которой я брела. – Они такие... прочные. А ты? Ты как старое кино, которое крутят на сломанном проекторе. Кадры дрожат, звук опаздывает. Ты – ошибка в коде этого уютного мирка. Зажмурилась, пытаюсь выжечь его ехидство из черепа, но тьма под веками вытолкнула наружу другое. Настоящее. Прошлое, где имя «Джером» еще пахло не гнилью, а безопасностью. Вспыхнуло воспоминание из дней, когда мир не был пепелищем. Маленькая кухня подвала, где в углах вечно селилась сырость, а по стеклам настырно барабанил дождь. Стояла я там, сжимаясь под ледяным, препарирующим взглядом матери, что застыла в дверном проеме. Была я для неё пятном на скатерти, ошибкой, которую не отстирать. Она смотрела не на меня – она смотрела на искры, что невольно плясали на моих кончиках пальцев, когда я злилась. Смотрела с таким ужасом, будто я была не дочерью, а подброшенным в колыбель демоном. Подошел он. Настоящий Джером, живой, пахнущий дешевым адеколоном и чем-то надежным. Шагнул он на линию огня, заслоняя меня своей спиной от этой безмолвной ненависти. Словно и не было матери вовсе. Достал он тот дурацкий колючий шарф и начал заматывать его вокруг моей шеи, будто строил вокруг меня крепость. Стянул так крепко, что воздух застрял в груди, но впервые за день я не хотела вырываться. Рассмеялась я тогда – глупо, хрипло, – чувствуя, как его пальцы мимолетно коснулись моего подбородка. Помню, как он умел превращать мой страх в шутку. Когда я плакала, боясь, что сила в моих венах однажды сожжет всё, что я люблю, он просто протягивал свои ладони. «Ну давай, Жене, сожги меня первым. Посмотрим, хватит ли у тебя силёнок». И я замирала. Рядом с ним огонь внутри утихал, превращаясь в ровное тепло. Он единственный не отпрянул, когда я впервые сорвалась. Пока мать вызывала экзорцистов или врачей, он просто сидел рядом на полу, среди осколков разбитых мной зеркал, и читал вслух какую-то дурацкую фэнтези-книжку, пока я не засыпала, уткнувшись ему в плечо. – Смотри на меня, Жене, – приказал он тогда на кухне тихим, ровным голосом. – Плевать, что она там себе выдумала. Ты не «другая» и не поломанная. Ты – это ты. Если ты – монстр, я – твой сообщник. Мы одной крови, мелкая, и если нам суждено гореть, то мы устроим из этого чертовски яркое шоу. Пока я дышу, у этого мира нет ни единого шанса добраться до тебя. Слышишь? Мы выстоим. Только не гасни. Только не позволяй им выключить в тебе свет. Он не просто защищал – он оправдывал само моё существование. Когда я возвращалась со школьных драк с разбитыми костяшками, он не ругал. Он молча доставал перекись и шептал: «Надеюсь, тот парень выглядит хуже». Он учил меня, что сила – это не приговор, а инструмент. Рядом с ним я не была «оружием». Я была просто сестрой. Его дурацкой, ершистой, колючей сестрой, за которую он готов был перегрызть глотку любому – даже Богу, если бы тот посмел посмотреть на меня так, как смотрела мать. Был он моим единственным безопасным местом. Единственным домом, где не нужно было извиняться за то, что я существую. Оправдывал он каждый мой срыв, в каждой драке стоял плечом к плечу, становясь щитом, о который разбивалась любая внешняя тьма. Держусь за него не из сестринской верности – я держусь за него, как утопающий держится за единственный островок суши посреди океана кислоты. Джером был моим якорем в реальности. Только в его глазах я видела не «золотое проклятие» или «ценный ресурс», а саму себя. Он единственный на всей этой проклятой планете, кто знал о моей тьме всё – и не отвернулся. Он видел моих демонов. Он знал вкус моей ярости. Он чувствовал, как искрит мой страх. И всё равно продолжал сжимать мою ладонь так крепко, что я верила: я человек. Я живая. Его смерть не просто потеря. Это демонтаж всей моей вселенной. Когда он ушел, он забрал с собой единственное зеркало, в котором я выглядела нормальной. Без него я осталась один на один с этой силой, без переводчика, без громоотвода. Его уход выбил опору, на которой держалось моё «я». Смерть Джерома стала тем самым ударом, который превратил мою жизнь в бесконечное эхо его отсутствия. Теперь я – всего лишь пустая оболочка, по которой гуляет ветер, и единственный голос, который я слышу – это его искаженная, ядовитая копия, поселившаяся в моих извилинах. Осознавать это невыносимо: я не просто скучаю по брату. Я оплакиваю собственную душу, которая, казалось, надежно заперта в его сердце. И когда это сердце перестало биться, я оказалась похоронена заживо вместе с ним. – О, как мило, – вспорол тишину голос внутреннего Джерома, возвращая меня в грязный сквер. – Горько, должно быть, осознавать, что твой «щит» давно сгнил в земле? Посмотри на себя теперь. Он просил тебя не гаснуть, а ты сама себя затушила, стоило лишь выйти за порог. Я – всё, что осталось от его веры. Он обещал быть на твоей стороне? Что ж, я здесь. В твоей голове. И я – твой самый справедливый судья. Слушай лишь меня, Джерома. Судорожно вдохнув, ощущаю, как фантомное тепло брата вытесняется реальным, пробирающим до костей холодом. Остановилась я перед зеркальной поверхностью кафе. На меня смотрит нечто. Волосы спутались, лицо покрыт слоем дорожной копоти, но страшнее всего глаза – два пустых колодца, на дне которых лениво колыхалось сладкое безумие. Коснулась стекла пальцами. Оно холодное. Я – нет. Агония в груди к четвертому дню перешел в стадию тления. Это хуже. Огонь хотя бы дает энергию, тление же просто превращает всё живое в труху. Вспомнила я Кевина. Не того лидера, который гоняет всех по полю, а того, который в моменты редкой тишины позволял себе быть уязвимым. Оплакиваю я не только его любовь, оплакиваю ту версию себя, которая верит, что может быть я ему пара. Была я, не отрицаю, виртуозным потрошителем: вырезала его из своей жизни так глубоко, что задела жизненно важные артерии. Каждое воспоминание о его голосе ощущается как удар под дых. «Пора на поле...» – Он уже забывает тебя, – прошептал голос в голове. – Эндрю уже объяснил, что ты была просто временной помехой. Опасной игрушкой, которая сломалась и была выброшена. Лисы не умеют проигрывать одиночеству? О, поверь, они справятся. Они – выжившие. А ты – очередной симптом их болезни, который наконец-то прошел. Рухнула я на скамейку в каком-то месте, пряча лицо в ладонях. Горло раздирает безмолвный крик. Хотела я, чтобы Эндрю был здесь. Хотела, чтобы приставил он нож к моему горлу и спросил: «Какого черта?». Его ненависть сейчас милосердие по сравнению с этой звенящей пустотой. Но Эндрю далеко. Все далеко. Я же нахожусь в эпицентре собственного взрыва, где звук уже исчез, а ударная волна еще не коснулась горизонта. К пятому дню перестала я чувствовать голод. Желудок уже сжался в тугой узел, словно тоже решил, что больше не хочет поддерживать жизнь в этом дефектном обрубке. Забрела я на какую-то стройку, привалилась к холодному бетону и смотрела на закат. Небо было цвета запекшейся крови. Начала я играть в страшную игру: пыталась вспомнить имена всех Лисов, но Джером стирал их. – Ники... – шептала я. – Кто? – переспрашивал он. – Тот парень, которого ты чуть не подставила под удар? Забудь.  – Дэн... Мэтт... Рене... Имена рассыпались песком. Теряю свою стаю во второй раз – теперь уже в собственной памяти. Произошла окончательная капитуляция. Добровольно отдала я территорию своего разума Джерому, потому что бороться за себя больше не имело смысла. Если я не защитник, если я не Лис, если я не Женевьева... то кто я? Просто существо. Просто оружие. Просто кусок металла, который слишком долго лежал в грязи. Еда перестала быть ритуалом, превратившись в постыдную необходимость поддержания этого дефектного тела. Несколько раз я забредала на окраины сонных поселков, выискивая круглосуточные забегаловки, где вонь пережаренного масла забивала все остальные запахи. Садилась в самый темный угол, пряча лицо за сальными прядями волос, и заталкивала в себя безвкусную, резиновую булку или остывшую картошку. Жевала механически, глядя в одну точку. Пила дрянной черный кофе, который обжигал губы, но не мог согреть лед внутри. Люди реагировали на меня как на стихийное бедствие или дурную примету. В глазах официантки в придорожном кафе, когда она швыряла мне на стол меню, я видела неприкрытую брезгливость. Для неё я очередная опустившейся девчонка, подсевшая на дрянь или сбежавшая из притона. Она демонстративно вытирала руки о фартук после того, как забирала мои мятые, грязные доллары. Когда я проходила мимо заправок, матери крепче прижимали к себе детей и ускоряли шаг. Подростки на стоянках замолкали, провожая меня насмешливыми взглядами, а кто-то свистел вслед, выкрикивая сальные шуточки, что не задевали меня – они просто пролетали сквозь, как шум ветра. Я видела отражение своего безумия в их испуге. Один раз старый фермер у обочины перекрестился, когда я вышла из высокой кукурузы прямо перед его трактором. Я стала для них невидимкой, которую все замечают, но никто не хочет видеть. Страшнее их брезгливости была моя собственная паранойя. Она пустила корни где-то под лопатками, заставляя мышцы постоянно ныть от напряжения. Каждый шорох сухой травы за спиной казался мне шагами Дина. Каждый блик солнца на лобовом стекле пролетающей фуры – оптическим прицелом. Мне чудилось, что воздух вокруг меня вибрирует, передавая мои координаты матери. Стоило мне увидеть на горизонте любой черный автомобиль, как сердце пускалось в безумный галоп, вбивая ребра в легкие. Я не просто пряталась – я ждала засады от каждого куста. Мне казалось, что спутники следят за теплом моей крови, что дорожные камеры вскрывают мою ложь, что даже птицы на проводах – это чьи-то шпионы. Подобные мысли сносили остатки сна. Даже когда я проваливалась в забытье под мостами, было ощущение будто сплю с открытыми глазами. А сжимаемы так крепко нож, что ладонь сводило судорогой, не спасал. Я превратилась в натянутую струну, которая гудела от малейшего дуновения ветра. Любой человек, задержавший на мне взгляд дольше секунды, становился потенциальным охотником. Мир превратился в одну сплошную ловушку, и я была единственной дичью, которая знала: охота не закончится, пока меня не пристрелят или не запрут обратно в клетку. Поля стали моей единственной правдой. Шла я через бесконечные золотистые океаны высокой травы, которая хлестала по бедрам, оставляя тонкие порезы. Ноги вязли в жирном черноземе распаханных пашен, подошвы скользили по влажной утренней росе, превращая каждый шаг в маленькую битву. Я выбирала заброшенные лесополосы, где корявые ветви дубов цеплялись за одежду, словно пытаясь удержать, не пустить дальше. Пряталась в оврагах, заросших колючей ежевикой, замирая при каждом шорохе листвы. Пыльные проселочные дороги, разбитые тракторными шинами, вели меня в никуда, и я была благодарна им за это безлюдье. Мир сузился до узкой полоски горизонта и бесконечного шелеста колосьев под ветром. В этой дикой, безмолвной пустоте мне было легче дышать – здесь не нужно было имитировать человека. Здесь я была просто частью ландшафта, еще одним обломком, выброшенным на берег. Видела я Лисов в каждой тени. Рене стояла в конце аллеи, сложив руки в молитвенном жесте. Её взгляд был полон такого сострадания, что я физически задыхалась. Аарон сидел на крыше соседнего дома, глядя на меня с привычным презрением, которое теперь казалось мне самым честным чувством в мире. – Ты – пустое место, – чеканил Джером, и его слова падали в мою душу, как камни в бездонный колодец. – Посмотри на свои руки. Они созданы, чтобы ломать. Ты пыталась строить дом из спичек, Женевьева, стоя на пороге доменной печи. Чего ты ждала? Что не сгорит? Поднялась я, пошатываясь. Мои ноги превратились в чужие протезы. Вышла я к трассе, ведомая каким-то остаточным инстинктом – инстинктом зверя, который ищет место, чтобы просто лечь, в идеале на всегда. Мир вокруг окончательно выцвел. Видела я только серые контуры деревьев и полосы на асфальте. Белый шум в голове стал настолько громким, что заглушил даже гудки проезжающих машин.