Острый человек

— «Равны»? — Не каждый персонаж может пережить нападки другого. Ты не первый, кто почти погиб здесь, — Алексей Павлович сделал глоток чая. Задумчивость его была долгой. Пятна чернозёма поблескивали на щеках, пряди, скрученные от чёлки до висков, потяжелели, и, пусть от чашек и поднимался пар, сквозняком ходящий по кухне, было холодно. И почему-то воняло кофе. — Значит, ты пытаешься убить всех подряд? — Нет. Иногда я вижу тех, кто строит из себя…значимых. Это меня раздражает. — Думаешь, они именно…"строят"? — А как иначе? Ты наверняка видел детей, которые хвастаются одеждой или самокатом. Не раздражает, как они специально проезжают мимо? — Не замечал. — Или, когда взрослый кичится незаслуженной зарплатой. Ничего к этому не чувствуешь? — Может быть, зависть… Чашка Алексея Павловича прозвенела. Ложка двинулась минимально, но даже этого было достаточно, чтобы Даша вздрогнула. — В зависти нет ничего плохого. Но я не думаю, что завидую. Ты наверняка меня поймёшь, Антон. — Андрей. — Андрей, — он сделал глоток, прежде чем продолжить, — У тебя есть осознание своей важности? — Наверное… — Наблюдая за своими успехами, сравнивая с достижениями остальных, ты считаешь себя важным. Ты делаешь шаги в работе, общении и творчестве. Чувство юмора, чувство «правильности», осознание новаторства своих ценностей и поступков. Рано или поздно ты добираешься до того, что считаешь себя Главным. — Иногда. — Но, когда выходишь в общество, оно не видит твоей ценности. Ты не ждёшь от них повиновения и преклонения, но восхищение было бы закономерно. Ты знаешь, что победишь в любом соревновании и сравнении. — Но остальные так не думают. — Вот! — улыбка Алексея Павловича стала до странности тёплой. И всё же, Андрей не чувствовал от него безопасности, — И ты считаешь, что они правы? — Я думаю…кто знает обо мне лучше, чем остальные? Андрея прервал смешок. — Ты сам. Как иронично для человека, что пару часов назад пытался внушить своё мнение. Книги, главные герои, «Никто из себя ничего не представляет». Борьба за главенство, попытка убийства. Очевидные черты одного расстройства. Но почему-то Андрей жаждал дослушать. — И всё же, обидно, когда люди считают тебя слабым исключительно из-за своей ограниченности. Когда твои мысли так широки, что люди не могут их выловить. Почему гении всегда получают признание после смерти? Потому что рождаются слишком рано. Но родиться слишком рано — не единственный ли способ стать гением? Андрей потёр затылок. Не зная, что ответить, он чувствовал себя только глупее. Неудивительно, что с такими наставлениями Даша выросла странной. Однако на характер наверняка повлиял и Павел. Точно. Раз они равны…можно ли спросить? — Слушай… — мысли завязали язык, и Андрей потратил минуту. Алексей Павлович терпеливо ждал, — всё это… Павел тебе сказал? *** Он открыл глаза от яркого, странного осознания. Кати рядом не было, и Андрей даже не подумал об этом, как «типичный родитель». Недолго он пялился в потолок, заставляя себя погрузиться в беспокойство, но так и не смог. Даже если Катя умерла, это не имело значения. Но, конечно, умирать ей не стоило, потому что…не смогла бы. Как ей, в целом, это делать? Да и зачем? Окна встретили отблесками. Луна теснилась между облаками и исчезала, а когда сонливая слепота сошла с глаз, стало ясно, что это и не луна даже — месяц. Андрей поднялся на локте. Чувство, среднее между умиротворением и тревогой, помучило его, прежде чем преобразиться в желание выйти на кухню. Прежний страх, прежний бред, всё сошло на нет, и теперь Андрей чувствовал себя бодрым. Настенные часы тикнули четыре раза. Время — три часа. Ночи или утра? Мир вдруг показался осознанным. Весь этот день, от начала и до конца, был так наполнен чушью, что Андрей не успевал её анализировать. Новый город. Новые люди. Новые покушения. Смерть. Лениво потирая лоб, Андрей направился по коридору. Тишина была прохладной и плотной. Здравомыслие. Здравомыслие. Он должен понять, что произошло. За чашкой кофе Андрей посматривал в окна. Гудел холодильник. Сверчки трещали, как Клаве. Ценестезия — нарушение самосознания личности и отчуждение её психических свойств, утрата ощущения собственного «я» и чувство пустоты; то же, что деперсонализация. kenon — пустота, aisthesis — ощущение, чувство — болезненная психическая анестезия, утрата способности осознавать собственные эмоции. Андрей вздохнул, покручивая по дну ложкой. Кофе поднимался и опускался, подбивая о стенки чашки. Возможно, избавиться от страха — лучший способ справляться? Того, кто не боится, считают сильным. Но, если это не сила, а готовность принять должное? Если это усталость? От утра до вечера Андрей прошёл путь от сковывающего ужаса до пустого спокойствия. Если там, в машине Кости, он жаждал спасения, то на полу дома Алексея Павловича был готов, к чему угодно. Он принял правила этого города? Или просто просчитал, чего от него ожидал Алексей? Не замечая, как кофе рядит стол каплями, Андрей улыбнулся своему отражению. Темнота делала из окна крупное зеркало, и, осмотрев себя, Андрей понял, что преодолел сегодня какую-то часть себя. Он Молодец. Андрей с кем-то «равен». Странное слово, даже фантастическое. И одновременно с тем простое. «Все равны» говорят, но это не так. Не равен взрослому ни один ребёнок. Ни один богатый не равен бедному. Умный не равен глупому, а сильный — слабому. Иначе зачем существуют слова-характеристики? Никогда Андрей не считал тех, с кем общается, равными. Однако это не значило, что он видел лишь слабых. Берта — слабый. Костя — сильный. Со слабыми, как и с сильными, говорить не о чем. — Ты здесь уже почти как дома… — голос Даши прозвучал, как сирена, но Андрей подавил рефлекторную дрожь. «Как дома»…О, он всё ещё у Алексея Павловича. Замечательно. После вопроса об Остром человеке Андрей ничего не помнил. Неужели ему просто посоветовали прилечь? Выделили отдельную комнату? Здесь попросторнее, чем в подобранном Андрею доме. И место занято как-то…осознанно. Нет длинной пустоты в коридоре, комнаты обставлены со вкусом. На кухне свет не тревожит, и растения, пусть и едва заметны в темноте, не создают впечатление вылизанной картинки. — Вы полдня здесь разговаривали. Теперь и ночью сюда пришёл… — Мне не спится. — А папа спит. Даша присела напротив, но Андрей не беспокоил её. Не прошло и минуты, как она стала вглядываться в окно. Приложилась к стеклу вплотную, чтобы не видеть ни отражение, ни тень. В комнате стало тихо. Даже сверчки, казалось, замолкли. Свет лампы едва-едва доходил до ванной, и у двери, у самого порога, виднелся отпечаток подошвы. Значит, Алексей Павлович всё-таки убрал грязь. Интересно, как долго можно здесь оставаться? Рано или поздно за неповиновение за Андреем придёт полиция. Он бросил маленькую девочку, свою «дочь», одну. Знакомство было недолгим, но очевидно, каков характер Ксюши. Она сдаст его. Сдаст, потому что может. И потому что мечтала об отце получше. Впрочем, Андрей не виноват. Не оправдывать чужие надежды — нормально, если ничего не обещал. Иметь свои мечты и границы — базовые права человека. Он вдруг усмехнулся, вспоминая, что похожая проблема стояла перед ним и родителями. «Оправдать чужие надежды». — Кто-то стучит. Голос Даши прозвенел в тишине. Она говорила тихо, но для Андрея даже шёпот звучал как вопль. «Кто-то стучит»… — В окно? — Нет. Но это не полиция. Полиция обычно тихо забирает. — Что значит «тихо»? — В машину заталкивает. И чтобы больше никто не видел. Улыбка Андрея вдруг стала нервной. Шаг к коридору оборвался шагом назад, и он застыл между дверью и кухней, между желанием проверить и бежать. Разве может быть, что кто-то, кто пришёл убить, так просто постучит в дверь? Нет, Даша права, это обычный человек. Сосед или «новенький» в этом городе. Однако ни ему, ни Андрею, точно неизвестно, позволено ли пускать незнакомцев. И, хуже, если в этом городе существует проверка, если всё должно быть по правилам, Андрей в чужом доме, и это правила Исключает. — Я проверю, — Даша спрыгнула со стула. Отлично. Да, чудесно. Она не выдаст его, потому что это глупо — знать правила и так запросто проколоться. И всё же, она — ребёнок, а дети — идиоты, все до единого. Шанс выжить составлял ровно пятьдесят на пятьдесят. Андрей отпрянул на кухню. По началу он прижался к стене, а после — прислонился плечом, заперев себя между столом и холодильником. Лишь бы никто не увидел. Лишь бы никто не увидел. Скрип двери. Андрей слышал, как Даша заговорила, но голос её был тихим. Что-то обсуждала. Со взрослым? С очень тихим взрослым. Или, может, с подругой? Нет, слишком поздний час. Они разговаривали слишком громко? Это разбудило соседей? Нет. Разговор был таким тихим, что его, можно сказать, и не было. В доме слишком светло? Свет вызывает подозрения? Но разве это не одно из правил таких городов — наслаждаться жизнью? По крайней мере, в этом, наверняка, была цель. Андрей Не Наслаждался. Он нашёл островок спокойствия всего лишь на пару минут. Это смирение ненадолго. А если и надолго, разве можно его обвинить? Дверь закрылась. Шаги, маленькие и нешумные, плавно возвращались к дверному проёму. Значит, всё в порядке. Значит, Андрей может выдохнуть с облегчением. — Федь? Он выглянул, поджав губы. Даша, окружённая темнотой и окраплённая осколками кухонного света, держалась за живот. Прежде чем Андрей успел открыть рот, лицо её изменилось: глаза прищурились, а щёки растаяли бледностью. Тишина, казалось, была такой долгой, что прошла ночь, но вскоре Даша заплакала, и кровь ручьём хлынула из её живота.