Прятки закончились

Устрашающий, скрипящий колокольный звон режет слух. Колокола не чистились ещё со времён возведения этой маленькой церкви, в городе Скоухеган, ещё в то время, когда Мэн не считался штатом, а был частью штата Массачусетс. Колокола не чистились скорее не от грязи, а от грехов, нашедших в этом месте укрытие. Как интересно, что церковь - место, отпускающее грехи людские, притягивает их лучше Иоана десятого*. Знали бы все эти люди, сидящие на деревянных скамейках и сложивших руки в мольбе, что святой отец перед их глазами не сможет помочь им искупить их грехи. Святой отец перед их глазами сам кривит душой каждый раз, когда встаёт перед ними и улыбается, заверяя, что всё будет в порядке и Боженька простит их. Простил бы Боженька отца. Каждое утро, надевая на себя рясу, руки его безбожно тряслись. Колоратка жгла шею, душила, напоминая, что он её недостоин. Человек, неоднократно творящий грехи в святых стенах, и за их пределами, не может считаться чистым сердцем и совестью перед покровителем. Но предполагают ли это люди, смотря на витражные окна, с выложенными разноцветным стеклом иконами и белым голубем, держащим в клюве веточку оливкового дерева? Конечно нет. Какой здравомыслящий человек будет думать, что святой отец перед ним, например, глава преступной группировки, или толкает наркотики вечерами в местном баре "Простушка". Прихожанам местной церквушки города Скоухеган можно и не предполагать. Святой отец Симон, чьё имя таковым не являлось, прощался с верующими, заканчивая вечернюю службу. Большие настенные часы с громоздким позолоченным маятником отбивали половину девятого вечера. За витражными окнами потихоньку смеркалось. Длинные, ржавые лучи закатного июльского солнца проходили сквозь стекла и оставляли на полу искаженно-ужасающую, но всё равно превосходящую своей чистотой, картинку с окна. Парень пальцами тушил свечи, наплевав на все законы морали. Какая разница, как и чем были затушены свечи, если итог один - огня нет. Огонь практически пропал. В глазах людей, в каминах, в пушках. С огнём пропадает жар. Пропадает свет. Наверное, это одна из причин, почему он выбрал прятаться именно здесь. Желание вернуть свет. Но в людских жизнях или пушках? По лодыжкам скользнул ветер. Отец резко поднял голову, а после намеревался повернуться, но кто-то уже был совсем рядом с ним. Конечно, долго скрываться не получилось. Хотя, это если смотреть, кто его нашёл. - Verstecken ist vorbei, Seungmin.* Сынмин улыбнулся как-то не по-настоящему, пытаясь перебить этим неприятное ощущение пробежавших по спине мурашек. Он провёл ладонью по волосам от лба к затылку, создавая подобие чёрного гнезда у себя на голове. Повернуться к человеку лицом к лицу ему почти ничего не составляло труда, кроме приставленной к загривку пушки. - Насколько я помню, ты не ярый любитель этих мест. Климат для тебя влажный, да? – Парень наслаждался этими словами, растягивал и игрался с интонациями. Для него это было игрой, догонялками, в которых он одержал победу, как ведущий. - Ты мог спрятаться в любом месте этого мира, тебя бы нашли через долгие годы, если бы нашли вообще. Но ты выбрал именно этот город. Зачем? Я нашёл тебя всего лишь через два месяца и три дня. – Или я хотел, чтобы ты меня нашёл. Du warst noch nie der Anführer in diesem Spiel.* Сынмин резко развернулся, выбивая локтём пистолет из рук противника. Тот улетел под скамью, откуда достать её будет проблематично. Особенно в данной ситуации, когда каждая секунда на счету, а лишняя сулит провалом. Парень даже не повернул голову в сторону, мысленно одобряющие хлопая этому безрассудному поступку. Он делает резкий выпад вперёд ударяя в Сынмина в лицо. Ответ не заставляет себя долго ждать. Это похоже на сумасшедший танец. Танго, с элементами бокса и нечестной игрой. С выученными приёмами противника. С громкими выдохами и ломающими костями желаниями сделать больше, ударить сильнее, заставить задыхаться ещё громче, пока всё не рухнет. Это танго - захваты, выпады, разбитые костяшки, уверенная стойка, отсутвие лишних движений. Они смотрят друг на друга с вызовом. – У тебя есть полторы минуты. Сорок секунд на показушные размышления, пять на согласие и пятьдесят на побег из этого здания. Люди джинена его разрушат в ноль. – Плевать, я не любил это место. Священные одежды в каплях крови. Лицо человека напротив - в ссадинах. В глазах у обоих пылает огонь. Сынмин неотрывно смотрит на чужие рваные вдохи и сжатые кулаки, пока в голове отсчитывает пятнадцать секунд, и приходит в неподдельный, даже немного детский, восторг. На чёткое "пятнадцать", озвученное в голове, Сынмин срывается с места. С учётом разговора и отсчёта, прошло около тридцати пяти секунд. Он знает, что возможный выход из этого здания один и бежать до него не больше двадцати секунд. Но место, чтобы укрыться от взрывов и людей джинена, где-то в минуте бега на адреналине. Пять секунд уже потеряно. Сынмин не смотрит, бежит ли за ним парень. Точно знает, что сейчас до этого ему не должно быть дела. Точно знает, что тот за ним бежит. На пятьдесят первой секунде деревянная дверь со стуком закрывается, оставляя за собой два месяца игры в прятки и скучные проповедные делишки. На пятьдесят третьей она стучит ещё раз. Шорох сухой травы и песка под ботинками разрезает тишину леса. Поднятая пыль - единственное, что свидетельствует о двух парнях, убегающих куда-то вперёд. – За время подработки святошей у тебя не отсохли лёгкие? Поражаюсь. Сынмин опирается руками на колени, исподлобья кидает острый взгляд и сплевывает на землю слюну, смешную с кровью. Он бы сейчас с радостью ответил что-то колкое этому раздражающему психу, но его прервал звук бьющихся стёкол. Минута двадцать пять и первый взрыв. Еле успели. - Не слышу благодарностей за спасение от скучной жизни. - Минхо подходит к Сынмину, приставляя под его подбородок пистолет, заставляя поднять голову к себе и ухмыляется. - Что ты так смотришь? Сам знаешь, я своих деток не оставляю в Богом забытых церквях. Сынмин впился в губы Минхо, заставляя его замолчать, если просьбы и приказы уже не справляются. Он кусал, чтобы Минхо точно молчал, он зализывал, чтобы извиниться. Поцелуй не продлился дольше нескольких секунд. Отвлекающий манёвр, который всегда срабатывал и будет работать дальше. - Звони Чану. Скажи, что в Скоухегане больше нет церквей, а папа Симон мёртв. Пусть высылает машину.