Лабиринт

      

Лабиринт: 1 глава — Город смотрел на меня как и на других

«Давно запутался я в бесконечности развилок

Мир безделушек, где моднее, что несправедливо

Высшие силы, энергетика, знаками символы

Думал, прозрел на деле, а тебя насиловал.»

             Утро в Московской области начиналось неспокойно, что неудивительно — наступило начало учебного года. Золотые дети стремились в столицу, чтобы отхватить кусок славы, съехать от родителей и жить долго и счастливо. Они толпились на остановках, спускались в метро, тащили за собой рюкзаки и чемоданы, разговаривали громко и уверенно, будто уже принадлежали этому городу. Москва принимала их безразлично. Одного Джекета это не устраивало.       Джекет-Куртка-Оун. Неспокойный мальчик, ребёнок солнечного Майами и холодной войны. Ах, Флорида. Там всё было правильно. Место постоянного жительства Джекету очень даже нравилось — и солнечной погодой, и женщиной, что называла себя его «матерью». Она почти не вмешивалась в его жизнь, живя отдельно. Только иногда присылала деньги Оуну, и того было достаточно. Парень быстро растрачивал их на вечные попойки с друзьями, на сигареты, на бессмысленные ночи развлечений и прожигание скоротечной молодости. Его всё устраивало.       И вот, одним прекрасным днем Куртке пришло «счастливое» письмо. Парень перечитывал его сотню раз уж точно, медленно, будто не понимая смысла отдельно стоящих слов. Буквы плыли, а взгляд никак не мог сфокусироваться на написанном ему сообщении от матери.       Москва. Факультет психологии. Начало учебного года. Всё это уже было решено без него. Его отправляют на учёбу, набираться ума, который юноша потерял за несчитанные дни своей лени и прокрастинации. Факультет психологии в одном из самых «приличных» университетов города, где-то на «Менделеевской». Центр, неудивительно. Будто это должно было что-то исправить. Джекет станет профи в своём деле, будет лечить людей как мастер. Будет слушать их жалкие проблемы, их глупые оправдания, их ничтожные страхи. И белых и чёрных. И мигрантов.       У Оуна заскрипели зубы от злости. Он терпеть не мог этих типов: глупые и подлые букашки, что думали, будто у них есть какое-то право на родину Джекета. Его прекрасную Америку. Его тёплый прибрежный воздух. Нет. Америка принадлежала таким, как он по праву рождения.       Теперь Джекета хотят засунуть в какое-то захолустье. Люберцы.       Это слово даже звучало отвратительно. Он никогда там не был, но уже ненавидел это место. Предсказуемо. Джекету не нравилась и сама Россия: режущая слух русская речь, тяжёлая, грубая, лишённая привычной мягкости, все эти ублюдские люди, гниющий заживо народ. Всё здесь казалось чужим ещё до того, как он ступил на эту землю.       Его мать была русской. Джекет не признавал её. Не хотел общаться. Хотел жить с отцом: он был военным. Резкий нрав и политическая позиция передались Оуну с кровью отца в жилах. Тот помнил, как Фред Оун старший говорил, что мир делится на сильных и слабых, и что важно никогда не оказаться среди вторых.       Когда семья еще не распалась, маленького Куртку учили русскому, и кажется, даже тогда он не хотел поддаваться на уговоры матери. Оун младший и сам не заметил как стал билингвом. Вообще, брак его отца с матерью больше походил на давно затянувшуюся отвратительную шутку. Им приходилось держать лицо счастливой и благополучной семьи ради общества и подрастающего сына. Правда, как только Джекету стукнуло шестнадцать, Фред растворился из поля зрения счастливой семейки. Осталась мерзкая мамаша и отцовские грязные деньги, испачканные чужой кровью. Эти деньги продолжали приходить, будто ничего не изменилось. Будто это могло что-то исправить… Парень хотел остаться там, где всё было понятно и просто. Там, где всё принадлежало ему. А теперь он ехал туда. В страну, которую ненавидел. В место, которое уже презирал. В мыслях уже появлялись идеи, как он будет развлекаться. Чем займёт себя в этом мёртвом месте. Как переживёт этот год.

***

      Человек в белом костюме стоит в узком, плохо освещённом переулке. Тусклый, желтушный свет уличного фонаря еле пробивается сквозь густую туманную дымку, отражаясь бликами на мокром асфальте. Он курит, дрожащими пальцами поднося сигарету к губам и нервно поглядывает на растущую луну.       Из темноты появляется силуэт в маске — крылатый орёл, в потрепанной студенческой куртке, прямо как из модных фильмов про Америку 80-х. Он идёт неспешно, с уверенностью хищника, и каждый его шаг почти неслышен на влажной брусчатке. Подходя ближе, он останавливается и тихо, почти спокойно, спрашивает: «Сигарета… зажигалка?»       Мужчина в белом, смущённо морщась, шарит по карманам. В этот момент орёл размашистым, почти театральным движением наносит удар ножом в шею. Лезвие скользит по коже, и алая струйка крови расплескивается в воздухе, освещая багровым пустой переулок города Москвы. Фанфарами для молодого убийцы звучат предсмертные всхлипы русского. Жертва пытается удержаться на ногах, хватаясь за горло, но силы покидают его. Падение сопровождается звуком удара тела об асфальт, будто на него небрежно кинули тяжёлый мешок с песком. Поправляя съехавшую маску орла в кровавых подтёках, Джекет победно уходит, а плёнка воспоминаний смазывается в неясную кучу. Америка снова станет великой?

***

      Мысли националиста были страшнее мыслей других людей. Были свои — и были остальные. Были те, кто имел право, и те, кто существовал по ошибке. Джекет никогда не испытывал вины за собственные мысли и был готов убить за просто так. Ведь мир делился на сильных и слабых. И нельзя было стать вторым по счету.        Маска белого орла всё ещё висела над его кроватью в новой квартире. В прихожей стояла пара берцев с белыми шнурками. Грязь на подошве уже успела подсохнуть и потрескаться, оставляя на линолеуме серые крошки. На кухне постоянно был беспорядок, а убираться ему не хотелось. Зато в гостиной гордо развевался флаг Соединённых Штатов. Признак белого человека. Напоминание о том, что он не отсюда. Что он никогда не станет русским.       В городе у него была пара друзей: Джейк и Ник. Такие же никому ненужные эмигранты. Он видел их всего несколько раз с момента приезда, но этого было достаточно. Над их кроватями так же висели маски животных. Грязная свинья с мутными глазами и взъерошенный лев с оскаленной пастью. Были ли их мысли такими же дикими? Он никогда не спрашивал. Ответ казался очевидным.       Джекет сильно устал после долгого перелёта. Ноги болели, а мысли путались, но на учёбу всё равно стоило явиться. Придётся терпеть. Целый год. Он сел на край кровати и провёл ладонями по лицу: сухая, шелушившаяся кожа сходила мелкими чешуйками, оставаясь на пальцах белёсой пылью. Лицо неприятно тянуло, особенно вокруг рта и на скулах, где кожа потрескалась тонкими линиями. Под пальцами чувствовались воспалённые прыщи, плотные и болезненные. Некоторые были содраны, покрыты грубой коркой. Веснушки густо рассыпались по переносице и щекам. Лицо выглядело больным, уставшим и неприятным. Но его это не волновало.        До места обучения Оуну добираться полтора часа. Эта мысль раздражала его больше всего. Полтора часа жизни, потраченные впустую. На самом деле парня это сильно удивляло: неужели десятки людей соглашались на это каждый день? Неужели они принимали это как должное? Но в данный момент он был одним из них.       День начинался в старенькой электричке. Воняло сыростью и кошачьей мочой. Джекет сидел у окна, сгорбившись, упершись локтями в колени, и смотрел на собственное размытое отражение в стекле. Оно дрожало вместе с вагоном, распадалось на фрагменты и становилось чужим, будто в том злосчастном сне про убийство русского мужичка… Сон ли это был?              А уже в Москве, на станции Менделеевской, проживал Александр Лебедев. В его квартире пахло спиртом, ванилью и старыми книгами.       Преподаватель психологии был самым востребованным в учебном заведении и это неудивительно — быть к нему равнодушным приравнивалось к самоубийству. Саша знал и видел слишком много в собственных учениках и никогда не считал их детьми. Падальщики всегда обгладывают трупы, но он искал жертв на уровень выше. Тех, кто сможет ответить ударом на удар.       Саша потратил на обучение слишком много времени. Сначала он учился на общей педагогике. Детские практики, методички, обязательная улыбка перед классом… Маленькие дети во время практики учителем в начальной школе не вызывали у мужчины никаких эмоций: ни умиления, ни тем более ярости. Зато предметы — логика, психология развития, психопатология — зажигали в нем огонёк интереса. Он был одним из немногих, кто по-настоящему горел учёбой.        Университет, в котором он работает и по сей день, был ему устроен отцом — человеком влиятельным и щедрым, который когда-то сам преподавал здесь и поддерживал тесные, почти братские отношения с директором учебного заведения. Они часто вместе проводили вечера, иногда за бокалом вина, обсуждая студентов, что покидали стены института, словно юные птенцы, вылетающие из гнезда утомлённой матери. И когда речь зашла о поиске работы для Сашеньки, даже и намёка на отказ старому другу не могло быть: такие обязательства считались незыблемыми, а дружба старых товарищей — это закон превыше всего.        В гостиной их дома над камином висело старенькое ружье — длинное, охотничье с потёртой деревяшкой и покрытым патиной стволом. С древним выгравированным узором на прикладе и инициалами отца. Две большие буквы — И. Ф. Но, как и любое чеховское ружьё, оно рано или поздно должно было выстрелить.       Через пять лет Александр услышал выстрел. Плотный, приторный запах пороха и железа ударил в нос, смешиваясь с металлическим ароматом свежей крови. Стены гостиной были усеяны мелкими брызгами алой жидкости, а на ковре — разлетевшиеся кусочки мозгов и лоскуты черепа. На полу лежал магистр филологических наук Игорь Лебедев Филиппович, которому не хватало всего года до красивого юбилея в шестьдесят: лицо его было искажено в ужасе, глаза зияли пустыми глазницами, язык выбился наружу, а пальцы бессильно сжимали край ковра, словно цепляясь за что-то в последние мгновения жизни. Ружьё, всё ещё дымящееся, покоилось на полу рядом, словно ждавшее этот момент все годы.       Отец убил себя после развода с женой-бунтаркой, имеющей проблемы с законом ещё с нулевых. Но после того выстрела Сашин интерес к людям стал, можно сказать, что навязчивым. Он хотел понимать, в какой момент человек решает нажать на спусковой крючок и что происходит за секунду до. Желание обучаться дальше не заставило себя ждать: Александр пошёл на психфак. Точной причины смерти своего отца он так и не узнал, ведь никто не оставил записки. Никто не объяснил. Никто даже не пытался поговорить с Сашей перед собственной смертью. От Игоря Филипповича осталось лишь место на кафедре и уважение людей, с которыми он работал. Правда, стоило ли оно того? Ответа для себя Саша так и не нашёл…       Многие называли Александра Игоревича «призраком в пальто», гуляющим по коридорам университета. Белое пальто он носил почти круглый год. Оно скрывало худобу, делало силуэт вытянутым, резким. Взгляд — изумрудный, холодный — редко задерживался на ком-то дольше положенного. Многие думали, что работа ему так же заменяла дом, пищу, отношения, друзей, секс и любой нормальный отдых.       Мать Саши вскоре убили в тёмной подворотне. Она словно забрала отца с собой на тот свет, оставив после себя пустоту, которую нельзя было заполнить никакими словами, знаниями, формулами и книгами.       Наверное, Бог существует. Божий знак. Так он подумал позже, уже в пустой квартире, когда разбирал вещи. За щелью в старом шкафу он нашёл пакет. Пару десятков граммов героина, аккуратно упакованных в прозрачный целлофан. Спрятано было так неумело, будто бы хотели, чтоб нашли. Это было единственное её наследие, которое мать скрывала годами. За это ее и прикончили.       Он понял, сколько это стоит. Тогда мужчина и начал работу в этой сфере.       Он не испытывал моральных терзаний. Наркотики не казались ему чем-то принципиально отличным от всего остального, что разрушает человека медленно. Алкоголь, кредиты, неудачные браки и идеологии.       Наркотики стали телесной заменой родных и друзей, заполняя всё свободное пространство внутри, давя на лёгкие и мешая вдохнуть полной грудью. Между рёбер вставлены ржавеющие иглы, тонкие, как паучьи лапки, впивавшиеся в плоть и кости, кожу, что гнила и слезала кусками, оставляя голые участки на теле. Куски кожи отслаивались один за другим, обнажая сухожилия, жилки и крошечные капилляры, будто кто-то выпарывал жизнь изнутри. Сердца там не было — пустота была влажной и холодной. Для этого не нужно было садиться на крокодил или быть мазохистом — нужно было просто дышать, существовать, быть живым, пока «это» съедает тебя изнутри.

      Так ощущал себя Лебедев каждый день, выходя из университета в переулки. Сердца там не было. Были деньги.

Было уже не так грустно. И про отца, и про мать можно было забыть — оставалось только действовать, жить, выживать.

      Дотошная песня с трясущейся тонкой рукой. — Александр… — голос был сиплым, почти срывающимся, с заиканием на каждом слове, — вы такой… такой замечательный мужчина! Почему вы до сих пор один? Я… я прощаю вам все ваши грехи… Я понимаю, почему вы… пошли на то, что другие называют преступлением против человечества…— Вы заняты сегодня вечером? — дыхание стало резким, прерывистым. — Может, погуляем на Патриарших? После ваших пар, конечно… Она замолчала на секунду, сглотнула, словно пытаясь проглотить собственный страх. — Почему вы… почему вы не обращаете на меня внимания? Я… я пустое место? Меня не существует для вас?       Каждое слово вылезало из студентки с усилием. Бедная девочка дрожала словно тонкая берёзка на ветру. И в глубине сознания теплилось понимание, что надежда, которую она лелеяла, может быть лишь химической иллюзией, созданной им.       Сегодня вечером её не стало. Передозировка.       Наш диалог мог быть долгим. Девять утра. Ещё немного времени до того, как всё выйдет из-под контроля. Осеннее солнце приятно светило сквозь занавески: стоило выдвигаться на работу. Лёгкие дуновения ветерка развевали пряди чёрных волос, выбившиеся из аккуратно собранного хвоста. Изумрудные глаза Лебедева всегда были наполнены вечной печалью и скорбью. Длинный изогнутый рот с аккуратными уголками губ и идеально белыми зубами. Прекрасная, опасная внешность, вызывающая одновременно восхищение и тревогу.       Скоро Лебедев стоял на автобусной остановке. На нём были чёрные брюки с острой стрелкой, белое пальто. Тонкая золотая цепь струилась по шее Александра, слегка поблёскивая на солнце. В руке он держал чёрный чемодан с документами, закрытый на защёлку. На той же остановке параллельно Александру сидел Джекет. В маленьких лазурных глазах Оуна отражался серый асфальт. Русые волосы беспорядочно падали на лоб, спутанные после сна, ломкие и сухие на вид. Короткие кудри лезли в глаза, цеплялись за ресницы, мешали видеть, но он не спешил их убирать. Куртка резко провёл ладонью по голове, отбрасывая их назад, но уже через секунду они снова упали на прежнее место. Вздёрнутый нос сопел, вдыхая тёплый воздух. «Скучновато», — подумал парень, отрывая взгляд от своих грязных ботинок.       Он начал разглядывать людей, которые были с ним на остановке. Увидев Александра, тот громко прыснул, отведя от мужчины взгляд. Всё казалось ему смешным: ярко одетые, как клоуны, прохожие; старики, передвигающиеся медленнее его матери; и Александр — статный мужчина с картинки, с длинным хвостом чёрных волос, аккуратными скулами и холодным изумрудным взглядом. Лягушачий рот Джекета растянулся в смехе, уже не скрывая его. В уголках залегли заеды — тёмные, влажные трещины, которые постоянно саднили, особенно когда он открывал рот. Он провёл по ним языком, чувствуя металлический привкус и солоноватую влагу. Через мгновение Александр повернулся к юноше. Острая бровь вопросительно дёрнулась. До этого Лебедев, казалось, даже не замечал его. Спесиво Оун прошипел: — Педик? — и снова заржал, показывая кривые зубы.       Александр тихо вздохнул, опуская взгляд, не торопясь реагировать.— Нацист, может? Ты же не просто так разодет, — спокойно сказал он, заправляя прядь волос за ухо. — Ага! — вскрикнул Джекет громче, чем следовало. Пару человек обернулись, глаза их с осуждением, но вскоре они отвернулись. — Очищаю планету от таких, как ты!       Невиданное невежество и наглость к незнакомому человеку. На самом деле Александра можно было легко вывести из себя такими словами: «Я ненавижу таких, как ты, похожих на тебя» — но он сохранял хладнокровие. Казалось, мысленно он цитировал кого-то, пока смотрел на подростка. Преподаватель кинул лишь одну фразу Оуну, заходя в недавно подъехавший автобус: — Ну смотри, может, как-нибудь изобьют.       Лебедев уехал. Через пару секунд ужасного негодования Джекет понял, что это был его автобус. В голове у парня всплыли все ругательства, которые он знал. — Грёбаная русская свинья! С тебя и начну! — бурчал он, осознавая, что на первую пару придётся опоздать…

***

      Мужчина стоял у доски, что-то активно расписывая и чертя базовые иллюстрации. Ему казалось это невероятно увлекательным, хотя весь материал он и знал наизусть. Главное — подход. Александр ходил между рядами, рассматривая конспекты студентов, сидящих на местах, словно оценивая их мысли по почерку. Правда, люди не любили, когда их читают без разрешения. — Не забывайте, что первые занятия всегда самые важные. Если будете пропускать — зачёт за красивые глазки не поставлю, — сказал Лебедев, вновь садясь за свой стол.       В этот момент с громким хлопком двери в аудиторию влетел Оун и, даже не взглянув на преподавателя, устроился почти на самом высоком ряду кафедры. — А поздороваться? — прозвучало с саркастической досадой от преподавателя. С рядов послышались смешки, ведь в данной ситуации Куртка больше походил на цирковую обезьянку, что прибежала в аудиторию развлекать народ, а не учиться. Правила для всех одинаковы. Оун поднял глаза на учителя и впал в ступор. Это был Лебедев. «Мне пиздец», — моментально пронеслось в голове Джекета. — Здравствуйте… извиняюсь за опоздание в первый учебный день, — неуверенно протянул парень, срываясь на акцент. — Всё с тобой ясно, — спокойно отрезал Александр и развернулся обратно к доске.       Неужели пронесло? Или это только начало? Джекет не мог знать точно. Сразу после того, как Оун зашёл в аудиторию, к нему повернулся полный рыжий парень из ближнего ряда. Это был Джейк — его старенький приятель с района. Их мамы были друзьями. Какая встреча! Тот говорил полушёпотом: — Слышь, это чё получается, этот педик нас учить будет?       Смешок, запах надменной наглости и пота ударили Джекету в лицо, и он почувствовал, как кровь приливает к шее. Комната будто сжалась и закрутилась в разные стороны. Лебедев, тихо расставив пальцы на столе, казался одновременно спокойным и хищным, продолжая прожигать холодным взглядом парочку новоприбывших студентов. Джекет злобно взглянул на Джейка, подсказав, что следует заткнуться. — Фак оф, ступид пиг.       С начала кафедры на них посмотрела девушка. Она выглядела старше большинства студентов на пару лет — можно было подумать, что ей около двадцати. Тонкая, изящная фигура, мраморная бледная кожа, которая казалась почти прозрачной на фоне тёплого свитера с длинными рукавами, скрывающего худые руки студентки. Волосы, когда-то золотистые, были местами сожжены краской. Местами на голове торчали жёсткие пряди, выбиваясь из аккуратно уложенных локонов. Лицо, мягко очерченное чертами «отличницы», выглядело хрупким и уставшим, с едва заметной тенью недосыпа под глазами. Заикаясь, она произнесла: — З-заткнитесь… Приезжие…       Оба парня одновременно обернулись на девушку, глаза которых округлились, словно монеты по пять рублей. Они и представить себе не могли, что когда-нибудь подобное скажут и в их адрес. — Я тебе потом объясню, — бросил Джекет, прикрыв свою глупую физиономию телефоном.       Пара прошла достаточно быстро. Может, потому что половину времени Оун просидел на остановке? Люди начали расходиться в коридор. В конце кафедры стояли Джейк и Джекет. Парень ждал своего медлительного друга. — Никакой группировки с тобой! — злобно прыснув, сказал кудрявый.       Около учительского стола стояла девушка. Вроде бы её звали Алиса. Чисто русская, с хрупкой фигурой и усталыми глазами, вся такая «любимица преподавателя». Сцена пугала обоих. Они услышали только слабый, дрожащий крик: — Меня не существует для вас?!       Алиса резко развернулась и вышла, захлопнув дверь с такой силой, что стекло задрожало в оконной раме. В помещении они остались втроём. Тяжёлая тишина давила на парней. Стало стыдно. Александр поднял взгляд зрачков-точек на Оуна и Джейка. Джекет тут же сорвался с места и поспешил к двери. Джейк побежал за ним. Открывая скрипящую дверь, парни услышали: — Прошу Оуна остаться на пару минут.       Сердце Джекета ушло в пятки, а Джейк предательски закрыл дверь прямо перед носом. Они остались наедине. В тяжелом воздухе пропитанным меловой пылью, тишина стала осязаемой. — Надеюсь, извинения последуют? — сказал Лебедев, не отрывая глаз от документов, которые перебирал в тот момент. — Я же… — начал Джекет. — Извинился? Я про утреннюю ситуацию, — перебил Александр Игоревич. Он косо посмотрел на ученика. — Это тоже, прошу извинить, — пробормотал Джекет, уставившись в пол, не осмеливаясь взглянуть на Лебедева. Воздух в комнате казался вязким и душным. — То, чего ты просишь, это конечно интересно. Но я же знаю, что извиняешься ты не от чистого сердца, а только чтобы поскорее сбежать. — Бегая глазами по тексту, говорил Лебедев. Преподаватель делал вид, что разговаривал сам с собой, не обращая внимания на Куртку. Он для него — пустое место, что не стоит даже взгляда, — Я не просто учитель и прекрасно понимаю, что если бы я не сидел тут, ты всё ещё думал прикончить меня дубинкой или что там в твоей голове, нацистский сучонок. — Саша вновь взглянул на ученика, — Свободен.       Джекет понял, что он не простой учитель, ещё в момент их первой встречи.       На следующий день место отличницы пустовало — должно быть, не пришла по семейным обстоятельствам. Оуну было наплевать. Если это не касалось Лебедева.

***

      Холодная ванная. Плитка, белая, с серыми швами. Тусклый свет лампы, который никто не выключил. Алиса, сидящая на полу, спиной к стене. Её голова медленно склонилась набок, волосы, когда-то золотистые, тусклые, спутанные. Рука лежала на бедре, ладонь раскрыта, пальцы неподвижны. Сначала тепло разлилось по венам, привычное, почти родное. Потом стало трудно держать голову. Потом — дышать. И где-то в этот момент она, возможно, всё ещё надеялась, что он придёт. Откроет дверь. Посмотрит на неё своим спокойным, внимательным взглядом. Спасёт и вытянет из бездны.        Но никто не пришёл.