Не как у всех.

      Кадзуха долго смотрел на экран. Сообщение было коротким. Слишком коротким. Как будто его писали не для него, а просто чтобы поставить галочку: уведомлён.       Усталый выдох.        Кадзуха отложил телефон. Он не спешил вставать с кровати. Квартира казалась неправильной. Тишина не та, слишком ровная, слишком пустая.       В груди болит. Черт… От чего же? Боль не резкая, не как от удара.        Тянущая, медленная. Будто кто-то аккуратно, методично вытягивает изнутри тонкую нить…. и чем дальше, тем больнее, но остановить нельзя.       Вдох-выдох. Вдох-выдох.       Кадзуха сел на кровать. Глаза закрыты.       Он провёл ладонью по груди, почти машинально. От чего же…?       Боль не ушла.       Потому что болело не тело.       Болело ожидание. Болела привычка слышать шаги в спальне ночью. Болела уверенность, что дверь обязательно откроется. Болело это глупое, упрямое «он всегда возвращается». И страшнее всего было не то, что Скарамучча не рядом, а то, как легко квартира начала к этому привыкать. Будто так и должно быть, будто пустота — это новая норма. Кадзуха не ждал, что тот не вернётся. Он боялся, что тот уже начал исчезать. Не сегодня. Не сейчас. А гораздо раньше.       Просто Кадзуха слишком долго делал вид, что не замечает.        В груди все еще болит. От чего же…?

***

Каэдэхара Кадзуха:

Ты скоро вернёшься?

      Без «пожалуйста», «я волнуюсь» и без всего лишнего.       Только голый, обнажённый вопрос, как нерв.        Ответит ли?       Три минуты.       Пять.       Десять.       Экран не загорался, а статус не менялся.       Сообщение оставалось непрочитанным — как будто оно просто растворилось в пустоте вместе со всем остальным.       Пятнадцать.       Кадзуха смотрел на него и чувствовал странное: не отчаяние, не панику.       Усталость.       Такую, от которой уже не хочется ни ждать, ни требовать, ни надеяться. Только сидеть и позволять этому ощущению растягиваться внутри.             Ответит ли?       Двадцать.       Он не стер сообщение и не отправил новое. Просто отложил телефон рядом. Как будто, если он больше ничего не напишет, если не будет тянуться первым, если хотя бы на этот раз замолчит — тогда станет понятно.       Вернутся к нему.       Или уже нет. Ответит ли?       Не ответит.

***

      Ответ пришёл глубокой ночью следующего дня.       Не звонком и не вибрацией. Просто тихим светом экрана. Скарамучча: скоро       Всего одно слово без времени, объяснений и обещаний. Ответ по-скарамуччески. Вот так вот. И всё. А что в принципе еще Кадзуха ожидал?       Выдох. Ответил.        Кадзуха смотрел на сообщение долго, а потом медленно закрыл глаза. Потому что где-то внутри уже было понимание: это «скоро» — не про близость. Это «скоро» — про расстояние, которое становится всё больше, даже когда человек формально возвращается.       И именно это пугало сильнее всего.       Болит внутри. От чего же?….

***

      Щелчок замка был тихим. Почти аккуратным. Но Кадзуха услышал его сразу. Глаза открылись мгновенно, будто он и не спал вовсе.        Он вернулся. По-скарамуччески вернулся.       Сердце дёрнулось болезненно, резко. На секунду — облегчение, такая тёплая, предательская волна. Потом она — блять, злость. Тяжёлая и глухая, такая, от которой сжимаются зубы. Кадзуха даже не повернул голову, когда дверь в спальню приоткрылась.       Скарамучча стоял на пороге.       Несколько секунд — молча. Как будто проверял: спит ли. Как будто надеялся проскользнуть незаметно. — Поздно, — тихо сказал Кадзуха в темноту.       Скарамучча замер. А потом по-лисьему усмехнулся. — Ты не спишь, малыш, — промурчал факты.       Спасибо, не заметил, что не сплю.       Скарамучча сделал шаг в комнату. Потом ещё один. Движения уверенные, знакомые, как будто он никуда не пропадал. Как будто всё это — просто очередная ночь.       Кадзуха медленно повернул голову.       Блять.       Лучше б не поворачивал…       В полумраке было видно лицо Скарамуччи: тени под глазами, напряжённая линия рта, растрёпанные волосы. Он выглядел… потрёпанным.       Но всё равно — до боли узнаваемым.              Таким.. его.       Черт, а глаза… глаза Скарамуччи были жадные, пылкие — нет, огненные! — рассматривали Кадзуху без какого-либо стеснения.       Хотя… как можно было забыть, что у Скарамуччи нет стеснения. Он же не демон, он сам сатана демонов.       Между ними повисло молчание. Не тяжёлое, странно плотное. Как перед прикосновением, которого никто не делает. — Как твой язычок? — первым подал голос Скарамучча, севши на кровать рядом с Кадзухой.       Присутствие Скарамуччи вынесло, а вопрос добил.        Это первое, что он спросил?! Ха!       Блять! Вот бы вручить ему, сука, медаль «юморист года»! — Ты серьезно? — спросил с истерическим смешком Кадзуха.       Скарамучча не отвёл взгляд, а только еще пыльней прищурился. Он аккуратно прикоснулся к щеке Кадзухи и улыбнулся, показывая зубы. Хищные зубы. Опасные зубы. — Я же переживаю, — прошептал и приблизился так, чтобы выдыхать эти слова прямо в рот Кадзухи, — после нашего прошлого веселья твой язык может воспалиться, малыш, а этот орган пиздецки сильно на меня влияет, — усмешка, — морально и физически.       Блять.       Бля-ять. Нет. Кадзуха, соберись.       Этот сатана демонов может по щелчку пальцев сделать так, чтобы всё остальное стало неважно. Одним взглядом, одним словом, одним своим дурацким «малыш».       И это было самым опасным.       Кадзуха медленно выдохнул в желанные губы Скарамуччи, повернул голову в сторону, будто пытался вырваться из этого невидимого поля притяжения. — Перестань.  — Я и не начинал, малыш.       Секунда. Скарамучча повернул голову Кадзухи. А потом мир будто сорвался с места.       И как же это было пиздецки правильно.        Губы нашли друг друга не осторожно — неизбежно. Как будто всё это время между ними тянулась невидимая нить, и теперь она наконец лопнула.       Язык об язык. Метал об тепло. То как они любят. Как животные. Хотя почему «как». Они животные вечно пожирающие друг друга. Это их кредо.       Поцелуй был не мягким и не спокойным.       В нём не было нежности — только напряжение, которое копилось слишком долго, слишком глубоко, чтобы теперь выходить иначе. Будто они дышали одним воздухом. Будто это был не поцелуй, а способ удержаться в реальности. Всё остальное исчезло: комната, тишина, время. Осталось только это короткое, хрупкое мгновение, в котором смешались злость, тоска, страх, привязанность — всё то, о чём они так старательно молчали.       И именно поэтому это было больно. Потому что даже в этом мгновении было слишком много правды. Кадзуха первым отстранился. Не потому что не хотел. А потому что если бы не сделал этого сейчас — потом уже не смог бы.       Скарамучча замер на расстоянии в ладонь. Не отстранился, не пошёл дальше просто…. просто смотрел. Взгляд всё ещё был тёмный, острый, опасный. — Я же сказал прекратить. Ты можешь хоть раз меня послушать? — выдохнул, сказал Кадзуха. Наконец-то сказал.       Хлоп-хлоп удивленно глазами.             Скарамучча чуть прищурился. — Всё? — спросил тихо. — Уже отыграли?       Кадзуха усмехнулся, коротко и безрадостно. — Ты про что? Про твоё эффектное появление посреди ночи?       Скарамучча отстранился назад и скрестил руки на груди. — Ты всегда драматизируешь. — А ты всегда исчезаешь, — парировал Кадзуха спокойно. — Отличный дуэт.       Секунда тишины.       Скарамучча медленно выдохнул через нос. — Я был на задании. — Ты всегда «был на задании». — Потому что это правда. — А правда в том, что ты пропал на четыре дня, — голос Кадзухи оставался ровным, но в этой ровности было что-то опасное. — И за всё это время написал мне одно слово.       Скарамучча посмотрел на него пристально. — Я ответил. — «Скоро» — это не ответ. Это отговорка.       Скарамучча сжал челюсть. — Ты хочешь, чтобы я расписывал тебе отчёты? Время, место, риски? — Нет, — Кадзуха покачал головой. — Я хочу, чтобы ты хотя бы раз сказал честно: «Я не знаю, вернусь ли».       Слова повисли между ними.                   Скарамучча отвёл взгляд к окну. — Не говори так. — Почему? Потому что это правда?       Он снова посмотрел на Кадзуху. Взгляд стал жёстче. — Потому что ты начинаешь думать об этом слишком много.       Кадзуха тихо усмехнулся. — А ты слишком мало.       Молчание стало плотным, не уютным и вовсе не тёплым. Натянутым, как провод под напряжением. — Я здесь, — наконец сказал Скарамучча. — Сейчас. — Сейчас — да, — кивнул Кадзуха. — А завтра?       Скарамучча не ответил сразу. И в этом молчании было больше, чем в любых словах. Он отвёл взгляд, провёл рукой по затылку — резкое, нервное движение. — Ты ставишь вопросы, на которые нет нормальных ответов, — наконец сказал глухо Скарамучча. — Нет, — тихо возразил Кадзуха. — Я ставлю вопросы, на которые ты не хочешь отвечать.       Скарамучча сжал губы в тонкую линию. — Потому что любой ответ сделает тебе больно.       Кадзуха чуть склонил голову набок, внимательно глядя на него. — А ты думаешь, сейчас не больно?       Снова тишина. Секунда-две-три-четыре-херзнаетсколькоещесекунд. — Ты хочешь гарантий, — сказал наконец раздраженно Скарамучча. — А у меня их нет. — Я хочу честности, — ответил Кадзуха сразу. — Хотя бы раз.       Скарамучча резко поднял взгляд. — Я здесь с тобой — это уже не честно? —  его тон повысился.        Кадзуха выдохнул через нос, усмехнувшись без радости. Он дёрнулся, нет, не назад — вперёд. — Нет, — голос у него тоже поднялся. — Это удобно! Для тебя удобно!       Скарамучча нахмурился. — Удобно?! Ты вообще слышишь себя? — Я слышу себя прекрасно! — Кадзуха резко взмахнул рукой. — А вот ты себя — нет! Ты приходишь, когда тебе нужно! Уходишь, когда тебе страшно! А я должен что? Делать вид, что всё нормально? — Я не прихожу, когда мне нужно, я— — Да ты только этим и занимаешься!       Скарамучча резко встал с кровати. — Та я, блять, пытаюсь не втянуть тебя в это дерьмо! — Ты уже втянул! — сорвалось у Кадзухи. — Уже давно! Ты просто делаешь вид, будто всё ещё контролируешь!       Слова повисли в воздухе — тяжёлые, злые, настоящие. Каждый дышит с такой злостью, что вот-вот пойдет пар изо рта.       Скарамучча сжал челюсть. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. — Тогда объясни! — почти выкрикнул Кадзуха. — Хоть раз объясни, а не прячься за этим своим «нельзя», «опасно», «не твоё дело»! — Потому что это, блять, не твоё дело! — резко рявкнул Скарамучча, отворачиваясь. — Потому что если ты узнаешь больше — тебе станет только хуже! — Хуже, чем сейчас?! — Кадзуха горько рассмеялся. — Ты, блять, серьёзно?!       Скарамучча сжал кулаки. Еще чуть-чуть и пойдет кровь из-за ногтей, что впились в ладонь. Голова пульсирует от злости.       Нужно успокоиться.        Кадзуха внимательно следит за каждым его движением.       И он сделал шаг вперёд к…       К двери…       Нет, не уходи вновь. Прошу…       Словно услышав мольбы Кадзухи, он остановился на полпути. — Ты думаешь, я выбираю уходить? — Нет, — Кадзуха посмотрел на него прямо. — Я думаю, ты выбираешь не оставаться.       Скарамучча застыл. Блять. Больно.       Вроде, не били, но было больно.        Малыш… как ты так научился выбирать… такие слова… Как ты не понимаешь….       А потом тихо, почти сквозь зубы, произнёс: — Если я останусь… ты будешь втянут во всё это глубже.       Кадзуха не отвёл взгляда. — Я уже втянут.       Но двери уже закрылись.        Кадзуха усмехнулся. Больно. От чего же…?       Смешок. Как он мог забыть.        Скарамучча всегда возвращается вовремя, и при этом вовремя уходя.

***

— Ну всё, поздравляю, тебя официально бросили самым драматичным способом на планете. — У него и так… особый склад характера. — Вот именно! А теперь представь, если к этому добавить хроническое недосыпание и эмоциональные привязанности! — Я всё слышу, — сообщил устало Кадзуха, допивая чашку кофе.       Аякс резко обернулся, уставившись на него с таким выражением, будто только что увидел призрака. — О, отлично! Значит, слух ещё работает. Уже плюс.   Кадзуха усмехнулся. Его друзья всегда были такими — шумными, живыми, слишком настоящими. Особенно Аякс, который не умел быть тихим даже тогда, когда очень старался. Особенно Томо, который умел молчать так, что в этом молчании было больше поддержки, чем в сотне слов.       И сейчас их голоса держали его на поверхности, как якоря.        внимательно посмотрел на него поверх чашки. — Ты выглядишь… хуже, чем обычно. — Спасибо, — буркнул Кадзуха. — Всегда пожалуйста, — тут же подхватил Аякс. — Мы тут, между прочим, переживаем, строим теории, делаем ставки, через сколько дней ты сломаешься и начнёшь сталкерить его по всему городу. — Аякс, — спокойно произнёс Томо. — Всё, молчу, молчу, — тот поднял руки. — Почти.       Кадзуха выдохнул и провёл ладонью по лицу. — Он снова не вернулся.       Томи не задал лишних вопросов. Просто кивнул, принимая это как факт. Аякс на этот раз тоже не пошутил сразу, лишь чуть нахмурился. — Долго? — С позавчера. — Хм, — Аякс наклонил голову. — Уже выбивается из его стандартного графика «таинственный ночной гость».       Кадзуха невольно поднял на него взгляд. — Ты тоже это заметил? — Я замечаю всё, — с важным видом заявил Аякс. — Это мой дар. И моё проклятие.       Потом мягко добавил: — И да, ты прав. Он стал… нестабильнее.       Кадзуха невольно провёл ладонью по груди. Там всё ещё тянуло. Больно. Терпимо. Но сколько ещё можно терпеть так — тихо, аккуратно, делая вид, что всё под контролем?       Аякс наклонился ближе, упёрся локтями в стол. — Слушай… — он на секунду замялся, будто подбирая, насколько далеко можно зайти. — Если он правда стал чаще срываться с графика, если начал писать вот такие сухие сообщения… это значит, что у него проблемы не только на заданиях.       Кадзуха поднял на него взгляд. — Что ты имеешь в виду?       Аякс медленно выдохнул. — В нашей системе такие вещи не любят. Людей, которые становятся… менее управляемыми. Менее предсказуемыми.         Кадзуха напрягся, но не от неожиданности. Он знал. Давно. Именно Аякс когда-то и привёл Скарамуччу в его жизнь, именно через него всё и началось. Это никогда не было тайной — просто тема, к которой никто из них не возвращался без необходимости.       Аякс и Скарамучча работают вместе.       Одна организация.       Разные задачи.       Разные графики.       Разные характеры.       И одинаковое «не могу рассказать лишнего».       Но сейчас было другое.       Томо спокойно добавил, раздумывая: — А когда внутри начинают замечать, то, выходит… начинают проверять. — Проверять… его? — тихо спросил Кадзуха.       Аякс покачал головой. — Сначала — его. Потом — всё, что с ним связано.       Пазл сложился слишком легко и чертовски слишком правильно. Скарамучча исчезает чаще — раз. Срывается — два. Молчит — три. Уходит — четыре.        И всё это — не только из-за работы. Это — потому что он пытается защитить.       От кого?       Блять, хрен знает. Но самое больное — даже не это. Самое больное — что, похоже, он защищает не только от них. А ещё и от себя. Кадзуха опустил взгляд на стол. Больно. От того, что всё стало слишком ясно слишком поздно.       Значит, вопрос не в том, вернётся ли он.       Вопрос в том, успеет ли.