Не как у всех.

Свет в капсуле дрогнул — или это у него в глазах. Лицо стало видно чётче. Линия скулы. Прядь тёмных волос, упавшая на лоб. Даже в неподвижности — напряжение в челюсти, будто он не спит, а сдерживается. Скарамучча. Спящий. Не «похож». Не «напоминает». Он. Настоящий. Здесь… Запертый. Кадзуха перестал дышать. Мир не рухнул с грохотом. Он просто стал слишком тихим, как бывает перед тем, как что-то внутри ломается окончательно. Как дышать? Это…  — …Это невозможно, — прошептал истерично он, не отрывая взгляда. В голове уже звучало другое: имя. Не произнесённое, не оформленное, но такое громкое, что заглушало всё остальное. Скарамучча. Внутри стекла. Внутри этой… штуки. Кадзуха сделал вдох — и воздух будто застрял. Грудная клетка поднялась, но не опустилась. На секунду мир стал плоским, как картинка: стекло, свет, капсула, рука, лицо. А он — снаружи, бесполезно живой. Первой пришла мысль, простая и тупая, как рефлекс: «Это не он.» Потом — следующая, страшнее, потому что логичнее: «А если это он?» Следом — уже совсем человеческое, грязное, нервное: «Я должен был… я должен был написать. Позвонить. Остановить. Не отпускать.» Пальцы сами нашли телефон в кармане. Он достал его так резко, что чуть не уронил. Экран засветился. Чат. Последнее сообщение: «как будто у меня есть выбор, принцесска» Кадзуха смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри что-то ломается — не красиво, не драматично, а просто… как ломается тонкая ветка в руках. Он нажал «вызов». Гудок. Ещё. И тишина. Он нажал снова. Быстрее. Сильнее, будто так можно продавить реальность. Ничего. Кадзуха сглотнул. Горло болело от этого движения, как будто он проглотил что-то острое. — Это… — голос сорвался. Он попытался заново, но вышло только хрипло: — Это не смешно. Он не говорил Дотторе. Он говорил стеклу. Он говорил капсуле. Он говорил тому, кто не отвечал. Кадзуха снова посмотрел на лицо внутри — и страх наконец догнал, догнал по-настоящему, как волна, которая накрывает уже после того, как ты успел сделать шаг. Потому что даже в этой неподвижности он видел знакомое: упрямый изгиб губ, напряжение в подбородке, будто человек спорит с самим фактом, что его можно удержать. Кадзуха резко повернулся к Дотторе. В глазах уже не было любопытства. Только паника, которая пыталась стать злостью, чтобы не развалиться. — Что он здесь делает? — спросил он быстро, слишком быстро. — Это… это какая-то ошибка. Вы перепутали. Это не может быть… это… Он снова посмотрел на капсулу — словно надеялся, что если отвернётся и вернётся взглядом, картинка изменится. Не изменилась. — Он… жив? — выдохнул Кадзуха и сам ненавидел себя за этот вопрос, потому что он звучал мелко рядом с тем, что происходило, но это было единственное, что мозг мог удержать. Дотторе не торопился отвечать. Он наблюдал. Не за Скарамуччей — за Кадзухой. Как доктор наблюдает за реакцией на препарат. Как человек, который давно хотел увидеть именно это выражение лица. — Ты сейчас делаешь то, что делает каждый, — сказал он спокойно. — Ищешь форму, в которую можно уложить происходящее, чтобы не утонуть. Кадзуха качнул головой — резко, почти судорожно. Он снова схватился за телефон, пальцы дрожали. Скарамучча: «как будто у меня есть выбор, принцесска» Кадзуха вдруг почувствовал, как по позвоночнику проходит холод — такой, от которого немеют ладони. Выбор. Эссе. Граница между выбором и средой. «Почему остаются, когда проще уйти.» Он пришёл сюда добровольно. Он сам сделал шаг. Сам вошёл в эту дверь. Сам шёл по коридору, который становился тише и толще — и он даже не понял, в какой момент перестал быть гостем и стал… частью. — Ты… — Кадзуха выдохнул, голос стал ниже, опаснее, потому что паника наконец нашла опору. — Ты знал, что я увижу его, нет, не так — ты хотел, чтобы я его увидел. Дотторе слегка наклонил голову. Почти как на лекции. — Ты не разочаровал меня своим интеллектом, Каэдэхара. Кадзуха сжал ладонь в кулак. Ногти впились в кожу. — Ты… Ты, блять, больной? Кто ты такой? Что тебе нужно?! Отпусти его! Почему он?! Это прозвучало не просьбой. Это прозвучало как приказ, наивный и отчаянный. Дотторе наконец посмотрел прямо на него — и в этом взгляде было что-то неприятно ясное, как стекло под холодным светом. Но секунда и… и он начал улыбаться… Хищно, словно он ждал, когда наконец-то сможешь рассказать. Рассказать, что всё идет по его плану. — Отпустить? — повторил он, усмехаясь, будто уточнял термин. — Нет. Кадзуха дёрнулся, как от пощёчины. — Почему?! — голос сорвался. — Кто дал тебе право?! Дотторе не отступил ни на миллиметр. — Потому что сейчас он в безопасности, — сказал он ровно. — Он здесь в большей безопасности, чем когда бродил по свету. И потому что ты не понимаешь, во что лезешь. — В безопасности? — Кадзуха почти задохнулся от злости. — Он, блять, в капсуле! Он без сознания! Это твоя безопасность?! Дотторе перевёл взгляд на капсулу, как на прибор. — Он жив. Показатели стабильные. Риск остановки — минимальный, даже невозможный. Если тебе от этого легче. Кадзуха сжал кулаки. В груди било так, будто сердце пытается выбить рёбра. — Что ты с ним сделал? — спросил он глухо. — Кто он для тебя? Кто, блять, в конце концов ты такой? Дотторе ответил не сразу. Не потому что подбирал слова — наоборот, будто слова давно лежали на поверхности, просто их никто не спрашивал вслух. Он снова посмотрел на капсулу. На лицо внутри. На ровную линию датчиков. — Он… — произнёс он наконец, и голос звучал почти буднично, — не «для меня». Он благодаря мне. Кадзуха моргнул. Раз. Два. Будто мозг пытался поймать смысл и не мог. — Что это, блять, значит? Дотторе повернул голову к нему. Спокойно. Даже с тем же выражением, с каким читал лекции. — Это значит, что я знаю его лучше, чем ты думаешь, — сказал он ровно. — И лучше, чем он сам себе признаётся. Кадзуха сделал шаг назад. Не потому что хотел уйти — потому что воздух вдруг стал плотнее. — Ты… его похитил? — Не драматизируй, — ответил Дотторе, без раздражения. — Сейчас он в своем идеальном состоянии. Ах, давно я его таким не видел, даже заскучал, признаю. Кадзуха вскинулся. — Заскучал?! Да ты… ты вообще слышишь себя?! Дотторе чуть приподнял бровь — будто это действительно не тот аргумент, который он считал существенным. — Слышать себя — полезно. Особенно тебе сейчас, — сказал он и, как ни в чём не бывало, добавил: — Я расскажу больше, когда он проснётся. Кадзуха застыл. — Что?.. Ты его разбудишь, пока он в капсуле?! — Да. — Точка. И это «да» прозвучало так, будто решение уже принято, процесс уже идёт, и возражения не входят в перечень факторов. Кадзуха сжал зубы. — Зачем? Чтобы я смотрел? Чтобы он… увидел меня здесь? Для тебя это всё эксперимент?! Дотторе на секунду задержал на нём взгляд — и в уголках губ снова мелькнуло то самое, короткое, опасное удовлетворение, которое не похоже на радость. Скорее на подтверждение гипотезы. — Он таковым и является — моим драгоценным экспериментом. Самым лучшим экспериментом, — сказал он просто.  Кадзуха шагнул к нему, резко, почти на грани. Голос дрожал. — Отпусти его. Я… я не знаю, что тебе нужно, но ты ведёшь себя так, будто он твоя вещь. На этот раз Дотторе не улыбнулся. Он стал… более собранным. Более точным. — Не вещь, — коротко ответил он. — Но и не случайность. Он сделал паузу — ровно такую, чтобы слова легли в Кадзуху, как металл. — Я его вырастил. Кадзуха побледнел. — Что? — Я создал его с нуля, — произнёс Дотторе так же ровно, как говорил про методологию. — Я дал ему структуру. Я дал ему язык. Я дал ему то, чем он пользуется каждый день, чтобы быть тем, кем он стал. Кадзуха не мог выдохнуть. — Ты… ты его отец? — спросил он почти шёпотом, и это слово показалось чужим здесь, в этом холодном зале. Дотторе чуть склонил голову. — Если тебе так проще это назвать — называй, — сказал он без лишней эмоции. — Хотя слово «отец» слишком мягкое, слишком человеческое. Я — не про это. Кадзуха резко мотнул головой, словно пытаясь сбросить чужую правду. — Это… бред. Это невозможно. Он бы… он бы сказал. Он— — Он сам про это еще не знает. Кстати, отличный повод ему сейчас это рассказать, да, Кадзуха? Кадзуха сжал кулаки до боли и медленно поднял на него взгляд. — …Что ты сказал? Дотторе не отвёл глаз. — Я сказал, что он не знает, — повторил он спокойно. — И что твоё присутствие сделает момент… более показательным. — Ты хочешь, чтобы я был свидетелем, — глухо произнёс Кадзуха. — Или инструментом? Дотторе чуть улыбнулся. — Между ними тонкая граница. Кадзуха резко развернулся к стеклу. Ладонь легла на холодную поверхность, будто расстояние можно было стереть прикосновением. Кадзуха уже собирался продолжить, когда Дотторе сделал шаг в сторону панели. Небрежный. Почти ленивый. Пальцы скользнули по стеклу — одно короткое касание, будто он просто перелистывал страницу. И только после этого пол под ногами дрогнул. Не резко. Не грубо. Уверенно. Стеклянная платформа начала медленно опускаться. Кадзуха сначала не понял. Потом понял слишком быстро. Капсула внизу стала ближе. Лицо Скарамуччи — чётче. Слишком чётко. — Что ты делаешь? — спросил он глухо. Дотторе даже не посмотрел на него. — Приближаю момент, — ответил спокойно. —Я уверен, что ты хотел бы быть ближе к Скарамуччи. Стеклянная платформа продолжала опускаться. Медленно, неумолимо. Кадзуха смотрел, как расстояние между ним и капсулой тает — как тает последняя иллюзия, что он всё ещё что-то контролирует. Ближе. Слишком близко. Лицо Скарамуччи теперь было видно так отчётливо, что это уже не походило на наблюдение — это было вторжение. В его покой. В его уязвимость. В то, что никогда не должно было быть выставлено напоказ. Кадзуха стиснул зубы. — Ты не имеешь права, — сказал он тихо. — Ни на него. Ни на его жизнь. Ни на то, чтобы решать за него. Чем ближе они опускались, тем больше деталей проступало: тень от ресниц, едва заметная складка между бровей, будто даже во сне Скарамучча был чем-то недоволен. Даже сейчас он выглядел не сломленным, а… временно остановленным. И это бесило сильнее всего. — Ты хочешь быть тем, кто «не решает за него», — продолжил Дотторе спокойно. — Тем, кто уважает его выбор. Его свободу. Его границы. Платформа мягко щёлкнула на новом уровне. Ещё ближе. — Прекрасная позиция, — добавил он. — Очень человечная. Кадзуха медленно повернул голову. — Ты издеваешься. — Нет, — ответил Дотторе. — Я хочу проверить. Он впервые посмотрел на Кадзуху прямо. Взгляд был не холодным и не злым. Он был внимательным. Почти профессиональным. — Проверить что? — спросил Кадзуха. — Где заканчивается твоё «я не имею права» и начинается твоё «я всё равно вмешаюсь». Кадзуха стиснул зубы. Платформа остановилась. Почти бесшумно. Они были теперь на одном уровне с капсулой. Не сверху, не издалека — лицом к лицу. Между ними и стеклом оставалось всего несколько шагов. — Ты думаешь, я делаю это из жестокости, — сказал Дотторе. — Или из контроля. Или из одержимости. Люди любят такие объяснения, потому что они простые. Он сделал шаг вперёд. Кадзуха — ни на миллиметр. — Но на самом деле меня интересует только одно. Он перевёл взгляд на Скарамуччу. — Меня интересует в какой момент Скарамучча становится человеком. Но я знаю одно: ты, Кадзуха,— переменная, — сказал он спокойно. — Та, которую я не планировал закладывать в исходную модель. Кадзуха резко повернул к нему голову. — Переменная?.. — переспросил он тихо, будто не расслышал. — Ты сейчас серьёзно назвал меня… переменной? Ты вообще считаешь людей людьми? Дотторе спокойно выдержал его взгляд. — Это всё термины, Каэдэхара. Не оскорбление. Что-то внутри Кадзухи дёрнулось, как тонкая струна, перетянутая до боли. — А как еще ты его называешь? — голос сорвался. — Объект? Материал? Экземпляр? Дотторе посмотрел на капсулу, как на прибор. — Эксперимент, — сказал он просто, потом улыбнулся. — Вполне удачный, кстати говоря. Это слово упало в пространство тяжело, почти физически. Кадзуха резко шагнул к стеклу, ладонь ударила по поверхности — не со всей силы, но достаточно, чтобы внутри всё дрогнуло от звука. — Он, блять, не эксперимент! — голос сорвался, стал хриплым. — Он человек! Ты вообще понимаешь, что ты сделал?! Дотторе не вздрогнул. — Ты говоришь так, будто я его уничтожил, — заметил он спокойно. — Хотя перед тобой — живой, функционирующий результат. Ты вообще мне спасибо должен за это сказать. — Результат?! — Кадзуха обернулся к нему резко, почти с ненавистью. — Ты… ты о нём говоришь, как о чертовой лабораторной крысе! — Это потому что ты смотришь на него как на человека, — ответил Дотторе. — А я — как на процесс, который создал. Кадзуха задохнулся от злости. — Он… — голос дрогнул, — он смеётся. Он злится. Он упрямится. Он… он пишет мне сообщения посреди ночи, потому что не может уснуть. Он… — голос сорвался окончательно. — Он, блять, живой! Дотторе медленно перевёл взгляд на него. — Поведенческая надстройка, — сказал он сухо. — Очень убедительная, соглашусь. Это было хуже, чем пощёчина. Кадзуха побледнел. — Ты… — он смотрел на него, как на что-то по-настоящему чудовищное. — Ты вообще слышишь себя?.. Дотторе чуть склонил голову. — Я слышу тебя, — поправил он. — И именно это меня сейчас интересует. Кадзуха сжал пальцы так сильно, что заболели суставы. — Ты сломал его, — сказал он тише, но в этом тоне было больше угрозы, чем в крике. — Ты сломал ему жизнь, голову, всё… и теперь стоишь здесь и рассуждаешь, «удался эксперимент» или нет?! Дотторе посмотрел на Скарамуччу. — Сломал? Наоборот. Я дал ему форму, — сказал он спокойно. — Мир сделал остальное. Кадзуха резко покачал головой. — Нет. Ты просто удобно снял с себя ответственность. Он снова посмотрел на лицо за стеклом — на человека, который даже во сне выглядел напряжённым, как будто всё ещё сопротивлялся чему-то. — Он не твой, — сказал Кадзуха глухо. — Не твой проект. Не твой результат. Не твоя собственность. Дотторе перевёл на него взгляд. И в этой секунде — впервые — в его лице не было ни игры, ни «лекционного» спокойствия. Только сухая уверенность человека, который давно решил, что прав. — Собственность? — переспросил он тихо, почти лениво. — Какое грубое слово. Люди любят прятаться за ним, когда не могут принять реальность. Кадзуха шагнул вперёд, почти вплотную. — Реальность в том, что ты держишь его в капсуле, — прошипел он. — Реальность в том, что ты называешь его результатом. Ты больной. Дотторе даже не моргнул. — А ты — сентиментальный, — отрезал он. — И это мешает тебе думать. Кадзуха резко ткнул пальцем в стекло, в сторону лица внутри. — Он не твоя формула! Он не твоя гипотеза! Он— — Он создан, — оборвал Дотторе. Жёстко. Без улыбки. — Создан мной. И то, что ты хочешь видеть там «человека», не отменяет факта происхождения. Кадзуха замер. Не от страха — от боли, которая не помещалась в груди. — Ты… — голос дрогнул. — Ты сейчас пытаешься убедить меня, что он… не имеет права быть собой? Дотторе посмотрел на капсулу. — Он имеет право быть тем, чем способен быть, — сказал он холодно. — Но «собой» он станет только в тот момент, когда перестанет притворяться, что у него была нормальная точка старта. Кадзуха резко выдохнул, почти рвано. — Ты хочешь сломать его этим. Сказать ему в лицо: «ты не настоящий». Чтобы он— — Чтобы он перестал врать, — спокойно сказал Дотторе. — В первую очередь себе. Он забыл кем он является. Я просто хочу это ему напомнить. Кадзуха сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Я не дам тебе. Дотторе чуть приподнял бровь. — Не дашь? Кадзуха сделал шаг к панели, но пол под ногами будто стал липким — не физически, а ощущением: он на чужой территории, и каждое движение здесь уже учтено. — Я заберу его отсюда, — сказал он глухо. — Хоть зубами. Дотторе наконец улыбнулся. Коротко. Почти ласково — от этого только хуже. — Вот, — тихо сказал он. — Смотри. Кадзуха напрягся. — Что «вот»? Дотторе кивнул на капсулу. — Ты уже перестал спрашивать, что он хочет. Ты уже решил за него. Ты уже готов нарушить границы, лишь бы спасти. Кадзуха задохнулся от ярости. — Да потому что он не может сейчас хотеть! Он там, блять, отключён! Дотторе наклонился чуть ближе, голос стал почти тихим — как если бы он делился секретом. — Именно. И это делает тебя идеальным триггером. Кадзуха побледнел. — …Что ты сказал? Дотторе не ответил. Просто повернул голову к панели и нажал на что-то одним пальцем. На стекле капсулы пробежала тонкая линия света. Слишком ровная. Слишком спокойная. Кадзуха резко рванулся к ней. — Нет! — выдохнул он. — Не смей! Но в этот момент внутри капсулы что-то изменилось. Не драматично. Не сразу. Просто дыхание Скарамуччи — которое на экране было ровной линией — дёрнулось. Едва. Словно тело вспомнило, что оно не должно быть таким послушным. Кадзуха перестал слышать всё, кроме этого. Дотторе смотрел — не на капсулу. На Кадзуху. — Сейчас, — сказал он тихо. — Посмотрим, кем он станет, когда узнает правду. И впервые за всё время Кадзуха почувствовал не просто злость. Страх. Не за себя. За того, кто вот-вот откроет глаза.