Красная нить

На умещённой на четырех скудных квадратах крохотной кухне стоял сумрак от намертво задернутых занавесок. Не спасала даже лампадка, что тускло горела на столе перед фотографией с траурной лентой. Рядом с фото, на рюмке с водкой, по православному обычаю лежал зачерствевший кусок чёрного хлеба. Вот уж две недели прошло после похорон мужа, а Елена так и не пришла в себя. Она сидела перед его образом, плакала и сбивчиво молилась. Не отрывая от фотографии заплаканных глаз, она растерянно вздыхала. Что ей делать дальше она теперь не понимала. Всю жизнь Валерий был для неё главной опорой. Она ведь сама и гвоздя забить не могла, никогда не работала и даже образования для этого не имела, поэтому, внезапно овдовев, Пушкарева испытала сначала шок, а потом дикий страх перед неизвестностью. Ей самой только сорок семь едва исполнилось, когда нежданно-негаданно у Валеры случился обширный инфаркт. Произошло это прямо на службе. Пока скорая ехала из райцентра, фельдшер санчасти пытался реанимировать мужчину, но все попытки были тщетными — приехавшие через пол часа врачи лишь констатировали смерть. А ведь он не дожил до военной пенсии каких-то пару лет. Жизнь человеческая этим и удивительна, что, подобно тонкому волоску, может фатально оборваться в любую секунду. Внезапность — вот главное коварство жизни и смерти. Так и беда пришла в дом Пушкаревых внезапно. Ничто не предвещало лихих перемен. За окном кустился первой зеленью апрель; Катя заканчивала выпускной класс; готовилась к экзаменам и к поступлению в Читинский ФИН — отпускать ее в Москву отец категорически отказался. Не любил он этот город. Виделся он ему порочным, грязным. Такой разжуёт и выплюнет, безжалостно искалеча, а уж молодую неопытную девушку это как пить дать. Не был он готов выпускать Катерину из-под тёплого родительского крыла. Время было неспокойное, телевизор только и извергал тоннами всякие страсти, накаляя родительские нервы до предела. «Никакой тебе Москвы! Живи, как живешь!» — отрезал Валерий, а Катя ослушаться отца не посмела, поэтому о поступлении в МГУ потихоньку забыла, смирясь окончательно с участью прожить свой век при родителях. О совместном переезде в столицу даже речи не шло. Валерий в своё время Лену даже на похороны погибших в аварии родителей отпускать не хотел, но пришлось — надо было утрясать вопрос с наследством. Так Елене в Москве осталась квартира, но столичные квадратные метры пустели без дела. Хлопот со сдачей в аренду Пушкарёв не хотел, а продажей заниматься пока было некогда, да и время должно было пройти, чтобы обойти уплату налога, а потому откладывали это дело до его пенсии. — Мам, ты бы хоть шторы открыла, — Катя шагнула в кухню, скинула школьную сумку и сполоснула руки над маленькой полуржавой раковиной. Кран капал, издавая мучительный монотонный звук, похожий на пытку. — Отец бы давно починил, — отрешенно проговорила Елена, не сводя глаз с фотографии, с которой, мирно улыбаясь, глядел Валерий. — Да нет его больше, — женщина обхватила голову руками и, с трудом сдерживаясь, чтобы не зарыдать в голос, тихо захныкала. — Мамочка, ну, хватит! — умоляюще сказала Катя, тоже всхлипнув. — Не могу я так больше! Целых две недели ты из дома не выходишь. Все сидишь и плачешь. Ты хоть меня пожалей! — А ты вот экзамены сдашь да уедешь, а я одна останусь. Кому я нужна? Нет у нас никого! Одни мы на этом свете, дочка… — Мам, да куда я уеду? — возразила девочка и села рядом, так же подперев руками лицо. — А ведь у нас же квартира в Москве, — напомнила она тихонько. Мать на мгновение встрепенулась, задумчиво посмотрела на дочь и обреченно махнула рукой. — Кому мы с тобой нужны в Москве? — А здесь кому нужны? — вполголоса парировала Катерина. Ее взрослый, полный уверенного осмысления взгляд, был направлен на мать вопрошающе пытливо. — Здесь привыкли хотя бы. А там… Там, Катенька, уже все чужое, не моё… Большой страшный город. Его ещё в девяностые рынками заблошили! А уж сколько сброду там сейчас — представить страшно! Елена встала и, тяжело шаркая, будто она была древней старухой, прошла в комнату и грузно легла на постель. — Мам, ты погуляла бы хоть, — проговорила Катя с мимолётным не то осуждением, не то досадой в голосе. — Полежу я, Катюш. Сил нет. Катя понурила голову. Оставаться в этой квартирке на отшибе мира означало обречь себя на пожизненное бесславное существование и борьбу с бедностью, текущим краном, прогнившими трубами и ветхой крышей, которая неизвестно выдержит ли натиска снегов следующей зимы. — В Москву надо ехать. В Москву! — четко повторила Катя, подобно чеховской Ирине*. Осталось только убедить в этом мать.