В красных песках за Мердайном

       — Убери его, Мириам! — повторяет Хранительница уже громче, и злой старческий голос её мешается с горячим пустынным ветром.        Пустыня за Мердайном — дно древнего моря.        Мёртвого моря.       — Ужель моя Первая лишилась не только разума, но и слуха?       Хранительница Мэйрав стоит подле обглоданного тысячелетиями остова исполинской морской змеи, и над её головой жадно каркают чёрные злые грифы.        Маретари всего одиннадцать зим, и потому ей кажется, что Хранительница — тощая, древняя, почти облысевшая — сама похожа на грифа, на изъеденный временем скелет, на злого мертвеца, что вернулся с Троп за живыми.       Мириам, Первая Талас, кажется рядом с нею скалою против сухостебля, и она, наверное, легко могла бы переломить Хранительницу одними только руками.       Но Мириам молчит, опустивши голову, и тяжёлые пряди — бронза с нитями проседи — змеями вьются по её напряжённым плечам.       Миреле порой говорит, что Мириам сама давно могла бы быть Хранительницей и не становится ею только потому, что Фалон’Дину злющие старухи на Тропах без надобности. И испуганно зажимает руками рот, как будто ждёт удара.       Хранительницу все боятся.       Наверное, потому Мириам и молчит, застывши в полушаге от своего четырёхлетнего сына, в движении, в попытке загородить собою.       Будто смертная, которую взгляд Ужасного Волка обратил горючим камнем.       Молчит муж её Зогар, сцепив пальцы на плечах лука.       Молчат прочие охотники.       Молчит мастер и молчит сказитель.       Молчат дети, замершие у костра выводком фенеков. Зейн сын Авенира и поныне сжимает в пальцах бросковый камень и глядит на сложенную пред ним башенку из клыков варгеста, тёмных осколков змеевика, алых капель драконьего камня… Маретари сбила бы такую башенку с одного только броска, но вот уже шесть лун она больше держится сестры, нежели прежних товарищей.       Но Миреле тоже молчит, положив похолодевшие ладони ей на плечи и, кажется, боится даже вздохнуть.       Маретари запрокидывает голову — сестрино лицо чудится спокойным и бесстрастным, как вечные алые пески мёртвого моря да окованные рассветной бронзой холмы.       И верно — разве Вторая Талас может позволить себе слабость?       Маретари страшно тоже, ей хочется закричать, заплакать, прогнать липкую горячую тишину, хочется сорваться с места и побежать в пески, прочь, прочь, прочь, но… тогда она погубит себя, Миреле, их обеих.       Нельзя.       Она рвано выдыхает, затылком чувствуя ободряющую улыбку сестры.        — Куда… убрать? — наконец отмирает Мириам. Голос её, обыкновенно сильный и низкий, сейчас едва ли громче шелеста опадающих песчинок. — Мудрейшая Мэйрав, я не…        — Куда хочешь, — шелестит Хранительница старой гюрзою. В навершии её посоха скалятся шемские и вороньи черепа. — Ты мать, ты моя Первая, потому и решать тоже тебе. Но чтобы к следующему солнцу его тут не было.       Скрученный старостью палец с тяжёлым волчьим кольцом останавливается на сыне Мириам.        — Он опасен.        — Он ничего не сделал!       Кажется, к Мириам возвращаются силы, и она вскидывает голову и выпрямляется. Глаза Мириам сверкают гневом, а мирное пламя Силейз в линиях священных меток на её лице кажется яростным огнём Первенца Солнца.       Маретари почти чувствует, как под кожей Мириам собирается злой древний дар.       Собирается — и бессильно опадает под словами Хранительницы, будто малая лучина пред ледяною бурей:        — Не сделал. Но это пока.       Сестрины ладони, ласковые и горячие, вновь сжимаются на плечах.        — Скажи мне, Мириам, ты когда-нибудь видела одержимого? Видела, как искажается его тело, рвётся кожа и растут клыки?       Голос Хранительницы становится злым и страшным, он падает песчаной бурей, бедой и слепой грозою, придавливая к земле.        — Видела, как он разрывает на куски тех, кого ты поклялась защищать? Видела, как обращается в угли твой лагерь, пожранный демоновым огнём? Предавала ли земле то, что осталось от других твоих детей, погибших от твоего малодушия?       Голос — гнев элвен, голос — гибельная порча, голос — дробящая темница.       Мириам с тихим стоном рушится на колени, будто этот голос вытянул из неё все силы.       Сын бросается к ней, обвив ручонками шею.        — Смотрела ли в глаза соклановцев после? Не стыдясь, нет! Малодушно радуясь, что из двухсот вверенных тебе Творцами душ уцелело пятьдесят три.       Хранительница подходит ближе к Мириам, возлагает на её затылок сухую ладонь, похожую на лапу варгеста.        — Я скорблю вместе с тобою, девочка моя, но у нас нет иного выхода. Алерион ответили отказом, а Махариэли не ответили вовсе.       Где-то далеко воют гиены да скрежещут фениксы, а зыбкие барханы похожи на огромных притаившихся змей.        — Арлатвен будет нескоро. Мы не можем ждать три зимы.       Колючий ветер хлопает аравельными парусами, треплет белоснежную галлью шерсть.        — До ближайшего шемского селения неделя пути, — глухо говорит Мириам, не поднимая головы. Сын её глядит на Хранительницу сердито и с какой-то обидою, сжав маленькие кулаки. Он ещё не научился бояться.       И едва ли понял речи взрослых.        — Верхом — меньше, — продолжает Мириам. — Я отвезу его в башню и…        — …он всю жизнь проведёт в цепях. Воля твоя, девочка, но неужто ты хочешь, чтобы твой сын, кровь от твоей крови, рос презренным рабом да пылью у ног шемов? — высушенные временем тёмные пальцы бегут вверх по посоху, замирая на навершии из страшных трофеев. — Ещё ты можешь оставить его в пустыне, на поживу львам и гиенам, на мучительную смерть от ветра, солнца и песка.        — Никогда! — вскидывается Мириам, прижимая к себе сына.        — Но на твоём месте я была бы милосердной.       Костлявые пальцы протягивают Мириам изогнутый ониксовый кинжал со змеиной рукоятью, и она отшатывается, будто от всамделишней змеи.        — Я бы взяла этот клинок и пошла бы с сыном к статуям Творцов, — Хранительница говорит тихо и печально, будто поёт колыбельную, будто молится об уже ушедших на Тропы. — Мы вознесли бы им хвалы. Возблагодарили бы за дарованное нам испытание из тех, что даются лишь сильным духом. Я просила бы у Фалон’Дина милосердия к невинной душе, у Митал — твёрдости руки, призванной защитить мой клан, у господина моего Диртамена — мудрости, дабы выдержать дарованное мне испытание с честью, а после…       Маретари не хочет слышать это.       Не хочет видеть, как Мириам коротко кивает и принимает кинжал.       Как поднимается с песка, отряхивая платье — медленно, с усилием, как сквозь колдовской паралич.       Не хочет видеть её взгляд — яркий, чистый и осмысленный.       У околдованных такого не бывает.       Не хочет видеть, как она, поманив сына, с неестественно прямой спиною идёт к кругу Творцов, а дитя бежит за нею доверчивым фенеком.       Потом, воротившись, Мириам лежит ничком в песке, будто мёртвая тоже, не отвечая ни Зогару, ни Миреле, ни самой Хранительнице.       Она позволяет мужу увести себя в аравель лишь с наступлением темноты, когда солнце Эльгарнана сменяется луною любимой дочери его Андруил, а горячие песочные зёрна обращаются обжигающим льдом.       Маретари долго смотрит на неё из-за полога их с Миреле аравеля, оставшегося от родителей.       Она не знает, кого ненавидит больше — Мириам, Зогара, Хранительницу или себя саму.        — Ужинать будешь, Тари?       Миреле глядит пустынным призраком, её длинные тёмные волосы падают на грудь подобно водорослям, а с шеи свисает ожерелье из зубов костяной акулы, что когда-то плавала здесь, в водах мёртвого песчаного моря.       В совиных переплетениях валласлина — тепло пополам с нежностью.       Где-то далеко хохочут гиены, собравшиеся на пир.        — Знаешь, Тари, — тихо говорит Миреле, притягивая её в объятия. Как мама вечность назад, — если я когда-нибудь стану Хранительницей, то я буду заботиться не только о телах, но и о душах, вверенных мне.       Наверное, Миреле избрала Фалон’Дина своим покровителем по велению сердца, а не потому, что Хранительница запретила недостойной ученице носить метки старших богов.        — И о том, чтобы они уходили на Тропы моего повелителя в срок, а не… так, как сегодня.       Миреле не выдерживает и наконец плачет, уткнувшись в её затылок.       Наверное, она тоже чувствует себя виноватой без вины.       За то, что жива.       За то, что тоже носит в своей крови дар.       За то, что не вмешалась, не остановила, струсила, как и все.       За то, что молчит о сестре, что тоже сейчас лежала бы мёртвой там, посреди священного круга, в ногах у равнодушных каменных богов.       Наверное, всего этого слишком много для девчонки, которая только притворяется большой, а на деле старше Маретари всего-то на шесть зим.       Маретари не знает, что сказать и чем утешить, как облегчить злую сестрину боль, а потому просто обнимает в ответ, сцепив пальцы на ночной рубашке.       Видит на остром лице слабую улыбку и улыбается тоже.        — Я не отдам им тебя, Тари, — быстро шепчет Миреле, протягивая ей лепёшку. — Ни за что не отдам, слышишь! Три зимы — это ж совсем немного, так ведь? У нас мало времени, но… я поделюсь с тобою всем, что мне ведомо, ничего не потаю. Тебя примут в другой клан, и ты, быть может, однажды станешь Хранительницей.        — Две сестры-Хранительницы? Будет здорово, как думаешь?       Они долго сидят, обнявшись и прихлёбывая галлье молоко из тёмных глиняных чаш.       Наверное, им обеим не хочется думать сейчас о том, что через три зимы они расстанутся и хорошо, если будут видеться хотя бы раз в десятилетие на арлатвене.       Что Маретари, обучаясь тайно, должна стать лучшей, лучше и сильнее всех мальчишек и девчонок, которых приведут обменивать на арлатвен.       Потому что ей некуда будет возвращаться.        — Только не становись похожей на Мэйрав, хорошо? — полушутя говорит потом Миреле, устраиваясь на своей лежанке.        — Не стану. Не стану такой никогда-никогда, — серьёзно обещает Маретари и задувает свечу.