В красных песках за Мердайном

      Они с Миреле долго гадают, как лучше сказать клану и Хранительнице, не навлекая на себя неминуемый праведный гнев.       Вдвоём они нарушили жестокий древний обычай.       Справедливый обычай.       Вдвоём в глаза лгали Хранительнице и Первой, вдвоём ставили жизни соклановцев под угрозу сродни той, что полвека назад почти стёрла клан Талас с лица земли.       Вдвоём и ответ держать должны.       Да вот только Маретари уходить в другой клан, а Миреле — оставаться.        — Если сказать, то сейчас, — раздумчиво говорит Миреле, когда до арлатвена остаётся шесть лун. — Мудрейшая Мэйрав, да заждался её Фалон’Дин, уже не посмеет прогнать тебя. Коль скажем позже, будет слишком мало времени на то, чтобы учиться… как должно.       Маретари понимающе кивает. На арлатвене она должна стать лучшей из всех чародеев, приведённых на обмен, но много ль можно узнать из книг да редких ночных тренировок с сестрою?       Против обученного мага ей не выстоять.        — Мириам и без того уж косо смотрит, — осторожно говорит она.       Мириам и правда ревностно следит за каждой их совместной отлучкою, смотрит варгестом, притаившимся в песках, будто нарочно валит на Маретари самую чёрную работу в лагере, а Миреле — почти каждое солнце отправляет с охотниками в дозоры.       Будто знает и ждёт, что они оступятся и выдадут себя.       Может, ею правит бессильная чёрная злоба за сына.       А может, она просто хочет быть хорошей Первой.       Медлить нельзя, а потому тем же вечером Маретари будто ненароком замораживает пламя в общем костре.       Котёл с жёстким невкусным мясом иглоспина лопается, разбиваясь вдребезги.       С визгом бросаются в стороны дети.       Ругается Зогар, стряхивая с куртки похлёбку.       Окаменевший лик Хранительницы похож на оскаленный череп.       На лице Мириам — злорадная безумная усмешка, а Миреле бледна взаправду.       Маретари могла бы быть аккуратнее, но… первый всплеск дара и должен быть первым.       Первым, неожиданным, неловким. Как тогда, в аравеле, в ночь после того, как скверна забрала у них с Миреле и мать, и отца, исковеркала их разум, сделала кровь в их жилах чёрной, а глаза — бездумными и голодными, словно у тронутых Тенью гиен.       Иначе — не поверят.       Как и тогда, Маретари медленно опускает голову и глядит на свои ладони, ещё искрящие льдом.       Как и тогда, неловко пятится прочь, жмурясь и мотая головою.       Тогда, в ночном аравеле, ей не хотелось верить, понимать, чувствовать.       Не хотелось слышать запах гари и бесполезные молитвы. Похищенных скверной не предают земле по заветам предков, их сжигают дотла, как хворост, и оттого им никогда не найти дорогу на Тропы Фалон’Дина.       Оттого не будет у них в посмертии ни сытных пастбищ, полных дичи, ни встречи с родными и близкими, а Друг Мёртвых не укажет им путь во тьме.       Им останется только чернота и, быть может, жадная пасть Ужасного Волка.       Тогда Маретари не хотелось даже посмертия.       Сейчас она борется за свою жизнь.       Тогда, в аравеле, её немедля окружил тёплый защитный барьер Миреле — оберегая, останавливая, не позволяя причинить вред.       Сейчас ей в грудь ударяет заклинание каменного кулака — больно, безжалостно, до хруста в рёбрах.       В усмешке Мириам — голодное злое ожидание.       Ответить бы — но новичку такое не под силу.       Не поверят.       Её, может, и не тронут, но потом обрушат свою ярость на лгавшую им Миреле.       Маретари ведь уйдёт, а Миреле останется.       Вскрикнув, Маретари тяжело валится на спину, в остывающий твёрдый песок.       Рёбра ломит, ушибленный затылок горит болью, а песчинки вокруг уже вихрятся от второго брошенного Мириам проклятия.       Звенит знакомый колдовской барьер.       Кто-то ругается, кто-то плачет.       Каркает рядом жадный гриф.       Звуков слишком много, но громче всех — надтреснутый голос Хранительницы:        — Мириам, Миреле, прекратите! Кажется, нам будет что предложить арлатвену.