В красных песках за Мердайном

      Поднимаются затемно, в тот краткий час, когда луна Великой Охотницы уходит с небосвода, не успев смениться по-пустынному пылающим солнцем Отца богов.       Затаскивают в аравель Хранительницы тюки и снедь на седмицу, шёпотом просят мудрую Гиланнайн о верном пути да ясном небе.        — И без того потеряли два солнца, уходя от работорговцев, пожрал бы их Фен’Харел! — с тревогою шепчет Зогар, крепко обнимая жену. — Ежели попадёте теперь в песчаную бурю…       Путь предстоит неблизкий — через Проклятые холмы, через россыпь коварных озёр Нахашинских топей, через буйное приграничье двух шемских стран, что ненавидят друг друга едва ли не сильнее, чем Народ.        — Я смотрела в будущее и не видела в нём беды, — отвечает мужу Мириам, сметая с полотна желтоватые змеиные кости, что по годам своим едва ли моложе великой пустыни. — Творцы сберегут нас, ма венан.       Творцы, они ведь как завещали?       Не только гордым Хранителям должно делиться мудростью на арлатвене.       Ученикам их, как Первым, так и Вторым, тоже надлежит говорить промеж собою.       Мастерам, избранникам искусного Джуна — открывать друг другу тайны ремесла.       Хранителям стад — делить секреты заботы о четвероногих друзьях Народа.       Убелённым сединою сказителям — собирать осколки легенд единой незримой фреской, сберегая для тех, кто будет после.       Именитым охотникам — состязаться в воинском искусстве.       Всему Народу должно быть вместе в краткую седмицу раз в десятилетие.       Для того, чтобы помнить, ибо без прошлого не отыскать тропы к грядущему.       Так завещали Творцы ещё в ту пору, когда земля принадлежала лишь Народу, вольному и полнокровному, не ведавшему жестокой имперской плети.       Завет их крепок и поныне, но… разве собранные вместе кланы не станут лёгкой добычей, невольным вызовом и объявлением третьей войны? Разве потерпят то шемские владетели? Разве вообще дозволят арлатвену состояться?       Нет, они призовут армии, приведут ручных, но оттого не менее могущественных чародеев и закованных в сильверит рыцарей, отнимая у Народа последние осколки свободы.       Оттого Хранители идут на арлатвен лишь с малыми отрядами, местом для схода выбирают укромные ущелья или излучины одичавших рек, и хорошо, если берут с собою хотя бы учеников.       Маретари крепче стискивает сестрину ладонь, прощаясь.       Ей хотелось бы, чтобы Миреле была с нею там, на арлатвене, но сестра остаётся с кланом: Хранительница не то гневается на неё за недоказанный обман, не то опасается нападения работорговцев.        — Негоже в такой час оставлять клан без защиты, — бормочет она, благословляя Миреле с высокой ступени своего аравеля. — Я надеюсь на тебя, девочка. Докажи, что по праву зовёшься Второю и однажды можешь назваться Хранительницей.       Наверное, на её месте Маретари поступила бы так же: не оставила бы клан без чародея, не оскорбила бы недоверием юную Вторую, а вошедшую в возраст Первую назвала бы преемницей пред всеми.       Так правильно.        — Но помни, — добавляет Хранильницв сердито, схвативши Миреле за подбородок. — Семь шкур с тебя сдеру, коли оплошаешь!       Наверное, это правильно тоже.       Маретари — ещё не Хранительница и не ученица даже, а потому ей остаётся лишь подмечать.       Подмечать, как забирается в хранительский аравель нескладный юноша Раанан, ученик хагрена, едва разменявший двадцатую зиму. Сам хагрен ныне останется в клане, ибо разум его от возраста стал мутен, а речь — подобной бессвязному бормотанию порождения тьмы. Такой поделится с прочими сказителями лишь безумием.       Подмечать, как переговариваются ближние воины, готовясь занять места на крыше и козлах хранительского аравеля. Мудрейшая Мэйрав не берёт с собою ни старшего охотника Зогара, что приходится супругом Мириам, ни друга его Авенира.       Четырёх охотников зовёт она с собою — крепких, выносливых, преданных ей лично, как бывают преданы хозяину только южные шемские псы.       Быть может, Хранительница оставляет старших в помощь юной Второй.       А может, говорит в ней хорошо запрятанный страх — сама ведь однажды уехала на арлатвен зелёной Второю, а воротилась с волчьим кольцом на пальце. Хранитель и Первый сгинули в пути, пав от стрел неваррской курганной нежити.       Или — нежити призванной.       Мудрейшая Мэйрав с малых лет была хороша в некромантии.       Как, впрочем, и все чародеи Талас — в пожравшей не одну жизнь пустыне много проще призвать мертвеца, нежели сотворить оазис.       Говорят, тогда было много толков — тёмных, подлых, греховных… но как обвинить пустословно? Как не возрадоваться тому, что из трёх чародеев клана уцелел хотя бы один? Разве повинны были семнадцатилетняя Вторая и супруг её, храбрый охотник Нахшин, в том, что выжили?       Одни из всего отряда.       Почтенный Нахшин ушёл на Тропы уже давно, ещё в ту пору, когда были живы родители Маретари, а в её собственных жилах ещё не проснулся дар.        Она помнит тёмный аравель, куда натолкалось с четверть клана, помнит тяжкий запах старых трав и свежих испражнений.       Помнит смуглого сухого старика на смятом ложе.       Помнит заунывный, будто застывший во времени крик: «Я подлец! Я ведь подлееец!»       Кажется, пред смертью Забытые лишили несчастного не только подвижности членов, но и разума, потому что он — страшный, высохший, с безумными синими глазами навыкате — проклинал и каялся, и размахивал палкою, и кричал об Ужасном Волке, что уже пришёл по его грешную душу. Он не узнавал никого, окромя жены, да и её гнал от ложа с бранью, будто вернувшееся с Троп умертвие, со страхом вырывал свои ладони из её, дрожащих и морщинистых.       Хранительница Мэйрав не гневалась, лишь плакала, с тихой скорбью глядя на того, кто был её плечом и опорою, отцом её безвременно погибших детей и дедом не родившихся внуков. А после милосердно достала тот самый змеиный кинжал.       Наверное, мудрейшая Мэйрав и правда любила своего мужа.       Так оно иль нет, но сейчас у предводительницы Талас иные заботы: дать последние наставления Миреле, ещё раз проверить товары для обмена, поглядеть, крепки ли паруса и сыты ли впряженные в аравель галлы.        — Ну, какую тропу избрала бы ты, коль довелось бы тебе решать самолично? — строго вопрошает она Первую над бережно сложенной картою, а услыхавши ответ — разражается бранью.        — Этак мы до скончанья века не доберёмся, дурья твоя башка! — скрипит Хранительница рассерженным грифом. Вот-вот ударит по спине тяжёлым навершием посоха, оставляя злые чёрные синяки. — До седин дожила, а ума, как у девицы!       Маретари Хранительница бранит пустоголовою девчонкой, что вместо помощи путается под ногами, взявшегося подсобить ей с тюками Зейна — недоношенным змеиным выродком.       Недовольна Хранительница Мэйрав.       Только вот каждому понятно, что нерадивость вверенных ей душ — дело тут десятое, ежели не тысячное. Не на клан гневается Хранительница и не на бестолковых учениц даже, а на то больше, что ехать надобно через весь материк, в самую Вольную Марку, ибо вот уж третью сотню лет арлатвены проводятся именно там.       То не воля богов, но горделивое желание смертных. Населяющие Марку кланы сильны и многочисленны, они выступают на арлатвенах единой могучей дланью и считают себя вправе повелевать остальным.       Лавеллан, Ралаферин, Истиметориэль…       В злых устах Хранительницы их имена кажутся проклятиями, но над древним законом — «сильный пожирает слабого» — нет власти даже у неё.       В клане Талас слово мудрейшей Мэйрав стоит рядом с заветами Творцов, если не выше. Оттого ей наиболее оскорбительно оставлять сородичей ради долгого опасного пути, трястись в аравеле и мириться с тем, что иной Хранитель окажется на арлатвене, не покидая своего кочевья.       Наверное, Маретари тоже была бы недовольна.        — Трогай! — каркает Хранительница, забираясь в аравель.        — Дарет ширал, Тари, — шепчет Миреле и размыкает последние торопливые объятия. В её устах слова древнего языка кажутся не пожеланием доброго пути, но могучими охранными чарами.        — Дарет ширал, ма эмма лат, — вторит ей Зейн. Голос его дрожит натянутой до упора тетивою.       Маретари хочет ответить им, но ком в горле становится слишком большим и колючим, и она лишь молча обнимает в ответ, а после, повинуясь злому взгляду Хранительницы, прыгает в аравель тоже.       Падает полог из шкуры иглоспина.       Колёса аравеля оставляют свой недолговечный след в песках мёртвого моря.       Резвые галлы ускоряют бег.       Маретари жадно смотрит в окно аравеля, назад, на оазис, на скалу, похожую на спящего льва, на многие фигуры перед нею, обратившиеся в неверные точки.       Она видит, как одна из фигур — передняя, лёгкая и стройная, будто тростник — ударяет о песок посохом, и оазис исчезает в мороке, и остаётся лишь пустыня да бескрайнее синее небо над нею.       И тогда пуповина наконец рвётся.