Глава четвёртая. Письмо на крови
11 июля 2022 г., 16:21
О валласлине они с Зейном заговаривают три дня спустя, когда клан Талас встаёт лагерем у дальнего оазиса, под рыжей скалою, похожей на пригревшегося на закатном солнце льва.
Здесь они пробудут до окончания арлатвена, а после, дождавшись Хранительницу и Первую, вновь снимутся с кочевья.
Только вот Маретари с ними уже не будет.
В горле снова поднимается колкая песчаная тоска, и Маретари крепче стискивает Зейнову ладонь.
— Старший охотник давно говорит, что глаза твои остры так же, как и твои кинжалы, — качает Хранительница почти безволосой сморщенной головою, остановив на Зейне не по-старчески цепкий взгляд, — и давешняя битва — лучшее тому подтверждение. Ты готов стать мужчиной.
Зейн молча кланяется, а Маретари втягивает голову в плечи. О том, что сказал старший охотник о ней, она предпочитает не думать.
Шумно дышат утомленные долгой скачкою галлы. Они лежат средь влажных плошек кровавого лотоса — уставшие, мягкие, белые, похожие на облака или редкий в пустыне снег — тянут чуткие морды к воде, толкаются и пьют-пьют-пьют.
Два дня и целую ночь они мчали по пустыне без продыха, взрывая копытами зачарованный песок, унося Народ прочь от опасного места.
Оттого и вода им нужнее, чем их двуногим братьям.
— Я проведу обряд следующим солнцем.
А ещё через солнце Маретари… расстанется с пустыней навсегда.
— Ты уже решил, кому из Творцов откроешь сердце, дален, чьим заветам станешь следовать в деяниях и помыслах?
Маретари тоже поднимает на Зейна вопросительный взгляд. Они говорили о том не раз, украдкою соприкоснувшись ладонями у ночного костра. Зейн поминал и мудрого Джуна, мастера Творцов и сотворителя хитрых игольчатых ловушек, и бесстрашную Охотницу Андруил, и…
— Гиланнайн, — говорит он, подняв на Хранительницу решительный синий взгляд. — Матерь тварей, больших и малых, станет беречь меня в песках, а я никогда не трону её детей без нужды.
— Да будет так, — кивает Хранительница безо всякого гнева иль недовольства. — Ступай же к обелискам, дален, и попроси свою покровительницу о милости, ибо завтра она тебе понадобится.
Наверное, Хранительница не рассердилась бы, даже помяни Зейн самого Эльгарнана, грозного Первенца Солнца, что для защиты детей своих стал чудовищем.
Не облила бы мальчишку презрением, услышав о небесной супруге Эльгарнана, матери богов Митал, что любовью вернула свет в его ожесточившееся сердце.
Нет, дело не в приязни и не в уважении.
В том лишь, что простой охотник волен выбирать сердцем, ибо выбирает он только для себя, лишь свой дух и своё тело испытывает под безжалостным обрядовым резцом.
Дар обошел Зейна — как и многих из Народа — стороною, и ему никогда не узнать власти, что плещется за ободом тяжёлого волчьего кольца, никогда не стать спасением клана иль его погибелью.
С теми же, кто имеет хотя бы малый шанс однажды назваться Хранителем… иначе.
Валласлин, древнее и мучительное письмо на крови, способен говорить без слов. Да, священные метки должно избирать душою, да, они скрепляют собою таинство между богом и смертным, единение вечного и проходящего, союз совершенства и грубого подобия его, но… какой Хранитель дозволит носить благословение старших богов тому, кого не желает видеть преемником?!
Да и потом… От служителя Эльгарнана волей-неволей станут ждать скорее войны, нежели мира, от последователя Митал — справедливости, от носящего знаки Силейз — заботы о мирном очаге да полновесной сытной чаше.
Быть может, это смешно, но у рождённого править здесь куда меньше воли, чем у рождённого повиноваться, ибо сердце его опутано множеством цепей — долга и расчёта, ожиданий и повелений, неуловимой иллюзии и чужой прихоти.
Иногда ей думается, что Творцы завещали иначе, но Творцы далеко, а смертные близко, и слово их порою сильнее всех божественных воль вместе взятых.
Наверное, есть исключения, но…
Её, Маретари, Хранительница оставляет чистолицей:
— Это уже не мне решать, дален. И не тебе.
Маретари понимающе кивает.
Знаки старших богов на арлатвене легко нарекут вызовом, метки прочих — слабостью.
И уж точно никому из Хранителей не придётся по нраву, что кто-то осмелился решать за него. Почтенной Мэйрав, равной им по силе и положению, едва ли что-то скажут, но обратят весь гнев и раздражение на зелёную ученицу, оторванную от своих, примут её в клан со злобой в сердце или, того хуже, не примут вовсе.
Такое тоже бывало.
Миреле, что застала единственный свой арлатвен девчонкой десяти зим от роду, привезённой не на обмен, но для похвальбы, сказывала… всякое.
— Они… станут смотреть на тебя, Тари, — с тревогою говорит Миреле вечером, расшивая лучшее её платье ракушками со дна мёртвого моря. — Смотреть и выбирать, как магистры выбирают товар на невольничьем рынке Минратоса.
Маретари крепко обнимает сестру, уткнувшись в пахнущие солью волосы:
— А пусть их! Коли так, они не найдут в этом товаре изъяна столь небрежного, как глупость!
Следующим солнцем резец Хранительницы вспарывает кожу на лбу Зейна, чертит на нём оскалы тварей Гиланнайн — небесную синь пополам с кровью, а лицо Маретари остаётся чистым, будто полотно.
Вышивать на нём станет новый Хранитель, покуда неведомый.
Вышивать то, что сочтёт нужным.
Так будет правильно, так было задолго до неё и так будет после, но отчего-то пальцы сжимаются в злой обидчивый кулак.
Устыдившись недостойного малодушия, Маретари находит в себе силы ободряюще улыбнуться Зейну, что глядит с нагретого солнцем камня на неё — отчего-то на неё одну из всех соклановцев, не на застывшего нервной коброю отца — и направляет мысли к милосердной Гиланнайн, просит богиню услышать зовущего её смертного, укрепить его дух и тело, облегчить праведную мучительную боль.
Зейн проходит обряд как должно, без гримасы боли иль позорного стона, и когда он под восторженные крики соклановцев поднимается на ноги, глаза его сияют счастливо и гордо.
Уже после наступления темноты он приходит к их с Миреле аравелю, скребётся о полог заплутавшим пустынным котом.
— Тари, вот… на память, — говорит он, со смущением отворачивая незажившее лицо, и протягивает ей костяной браслет из зубов феникса.
Ладонь у него сухая и жаркая, взгляд горячий, и, наверное, поэтому на сердце Маретари тоже становится горько и горячо.
— Подари той, кого назовёшь женою пред богами и смертными, — тихо говорит она, сглатывая непрошеные слёзы, а потом с серьёзностью добавляет:
— А я буду помнить и так.
