С Чистого Листа

Удивленно округлив глаза,

он приложил руку к груди,

тут сперло дыхание, ведь заметил кое-что еще.

      День медленно клонился к закату, будто упрямо цеплялся за последние мгновения света, не желая отпускать мир во власть прохладного вечера. Солнце, утомленное долгим странствием по небосводу, нехотя опускалось за кроны высоченных деревьев, словно скрываясь от чужих взглядов. Его последние лучи мягкие, теплые, почти ласковые скользили по листве, и лес вдруг вспыхивал густыми, янтарно-рыжими оттенками, как если бы внутри него на короткий миг разгорелось тихое, живое пламя. Теплый ветер лениво блуждал между стволами, касаясь их так, будто знал каждую трещину в коре. Он играл в ветвях, заставляя их шептаться между собой, и приносил с собой едва уловимый, но настойчивый запах сухой травы, нагретой земли, старой древесины, в которой застряло лето. Под ногами мягко пружинила пыльная почва, принимая каждый шаг и тут же глуша его, словно не желая, чтобы кто-то нарушал покой этого места. Лишь редкое, глухое эхо расползалось по зарослям, теряясь среди корней и теней.       Некоторое время назад они наконец остановились, будто сама дорога, устав от бесконечного движения, позволила им передохнуть. Найдя укрытое от ветра место, капитан вместе с командиром быстро распределили людей по группам. Короткие приказы, усталые взгляды, приглушенные голоса, каждый знал, что делать. Ему выпала простая, но необходимая задача, найти хворост, собрать сухие ветки, чтобы разжечь огонь. Пока остальные ставили палатки и готовили припасы к ужину, он молча кивнул и, не оглядываясь, оставив лагерь позади, направился в чащу. Лес принял его сразу сырой, наполненный шорохами и запахом прелой листвы. Он шел уже давно. Так давно, что время потеряло форму, растворилось, словно дым сквозь пальцы, оставив после себя только усталое ощущение бесконечного пути. Шаг за шагом, скрип веток под ногами, тяжесть дыхания, все слилось в одно. Он не помнил, когда именно покинул лагерь. Минуты? Часы? Казалось, прошла целая вечность. Впрочем, сейчас это не имело значения. У него было задание.       Ветер ласкал нагретую солнцем кожу осторожно, почти бережно, словно боялся спугнуть это хрупкое равновесие. Он путался в собранных волосах, вытягивал из них тонкие пряди и заставлял их играть в золотом свете, будто невидимые пальцы перебирали струны. Иллиан шел неспешно, уверенно лавируя между потемневшими от времени стволами, словно знал этот лес… или хотел верить, что знает. Где-то глубоко в груди звучал тихий мотив песни, почти забытый, теплый, знакомый до боли. Он насвистывал его машинально, не задумываясь, словно пытался удержать ускользающую нить воспоминания. Слова не приходили. Они упрямо прятались, как сон, исчезающий в тот самый миг, когда открываешь глаза. Юноша не помнил, когда в последний раз лето было таким теплым. Даже слишком теплым. Мысль вспыхнула внезапно резкая, как треск сухой ветки. И вместе с ней внутри что-то дрогнуло. Тонкий, почти неразличимый звон тревоги прошелся по сознанию, как холодный металл по стеклу. Иллиан резко остановился.       «Лето?.. А разве сейчас не весна?..»       Он задал вопрос самому себе, надеясь, что в ответ, как обычно, прозвучит знакомый голос. Насмешливый, навязчивый, живой. Его вездесущий спутник не упускал ни одной возможности вмешаться, вставить свои неизменные «пять копеек», даже когда его об этом не просили. Но сейчас… Ничего. В голове стояла тишина. Не просто отсутствие звука, а глухая, плотная пустота, от которой внутри неприятно сжалось, будто из него вырвали что-то важное, привычное. Иллиан замер, вслушиваясь, затаив дыхание, словно еще можно было уловить хотя бы слабый отголосок чужого присутствия. Секунды тянулись вязко, липко, превращаясь в неуютное ожидание. Прошла одна минута. Другая. Ничего не изменилось. Его пальцы чуть дрогнули. Горло пересохло, будто воздух внезапно стал тяжелее. Иллиан неуверенно сглотнул и, почти не узнавая собственного голоса, тихо позвал.       — Жнец.       Но в ответ ничего. Лишь та же вязкая, давящая тишина. Она не просто окружала, она подкрадывалась ближе, липла к коже, словно холодный влажный туман, просачивалась под одежду, под ребра, в самую глубину груди. Иллиан попытался вдохнуть глубже и не смог. Легкие будто отказывались наполняться, как если бы сама тишина заняла в них все пространство. Он неуверенно обернулся, сам не понимая, зачем это делает. Чего ожидает увидеть? Движение вышло медленным, скованным, будто тело больше не принадлежало ему полностью. Словно воздух вокруг загустел, превратился в невидимую преграду, через которую приходилось буквально проталкиваться. Даже легкий поворот головы потребовал усилия. Его взгляд метнулся вглубь леса. И ничего не нашел. Стволы деревьев стояли, как и прежде, темные, неподвижные, но теперь в них было что-то чужое. Что-то неуловимое, но ощутимое кожей. Тени между ними казались глубже, чем должны быть, не просто отсутствие света, а провалы, в которых могло скрываться что угодно. Взгляд беспокойно скользил, цеплялся за силуэты, пытался сложить их в нечто понятное… и каждый раз срывался, утопая в густой, неподвижной темноте. Секунды растягивались, тянулись. Пока вдруг, почти болезненно резко, до него не дошло, он не слышит ничего. Совсем.       Ни единого звука.       Это не была привычная, живая тишина леса, та, что укрывает, успокаивает, дает отдохнуть от людского шума. Нет. Эта тишина была другой. Плотной, глухой, неправильной. В ней не было ни дыхания ветра, ни шелеста листвы, ни далекого крика птицы. Даже насекомые, вечные, незаметные спутники любого лета, исчезли, будто их никогда и не существовало. Мир лишился фона, лишился движения, лишился самой жизни. И хуже всего, он сам казался в ней лишним. Словно его присутствие было ошибкой. Чужеродным пятном на идеально застывшей картине. Словно мир остановился. И затаился. Сердце болезненно дернулось и вдруг сорвалось в быстрый, тяжелый ритм. Удары глухо отдавались в груди, в висках, в горле, слишком громкие, почти невыносимые на фоне этой мертвой тишины. Каждый следующий удар только усиливал тревогу, разрастаясь внутри, как трещина в стекле. Иллиан судорожно сглотнул. Горло пересохло, стянулось, будто изнутри его сжали невидимые пальцы. Воздух все еще не шел. Он медленно повернул голову, и в этот миг все изменилось.       Теплый вечер исчез, словно его никогда не было. На его месте возникли тусклые сумерки, холодные, мертвые. Деревья сбросили листву и стояли обнаженные, с черными, искривленными ветвями, похожими на костлявые пальцы, склоняясь над головой и закрывая небо. Кора утратила цвет, стала пепельно-серой, растрескавшейся, будто обугленной. Трава под ногами высохла, превратилась в ломкую, мертвую пыль. Все выглядело так, будто кто-то прокрутил стрелки часов на десятилетие вперед, туда, где все умерло за одно мгновение. Иллиан резко вскинул голову к небу и его дыхание оборвалось. Там не было ничего. Ни звезд, ни облаков, ни даже намека на свет. Лишь сплошная, бездонная чернота, давящая, чуждая, будто глядящая в ответ. Неправильно. Мысль вспыхнула панически, почти болезненно.       «Это неправильно»       Дыхание сорвалось. Легкие судорожно пытались втянуть воздух, но его катастрофически не хватало. В груди разрасталось ощущение пустоты и сжатия одновременно. Глаза защипало, ресницы начали слипаться от подступивших слез.       И вдруг хруст.       Сухая ветка треснула где-то в стороне. В этой мрачной тишине звук ударил по ушам, как выстрел, пронзая насквозь. Иллиан вздрогнул всем телом и застыл, словно любое движение могло обернуться чем-то непоправимым. Медленно, почти через силу, он повернул голову в сторону звука. Движение вышло рваным, дрожащим. Взгляд впился в темноту, отчаянно пытаясь найти источник.       Ничего. Пустота.       Но от этого легче не стало. Потому что несмотря на то, что не видел, он все еще чувствовал. Чувствовал, как на него смотрят. Этот взгляд был тяжелым, холодным, внимательным. Он словно давил, пригибал к земле, лишал воли, не позволял сделать ни шага. Кожа покрылась мурашками, а внутри все сжалось в тугой, болезненный узел.       Шорох.       Это стало последней каплей, тонкая нить самообладания с тихим треском оборвалась. Прежде, чем он успел осознать, что делает, Иллиан сорвался с места и побежал. Резко, отчаянно, как зверь, почуявший за спиной хищника. Не оглядываясь. Не давая себе ни секунды на сомнение. Он не стал ждать, пока та тварь, затаившаяся где-то в темноте, сориентируется и ринется следом, он бежал, куда вели его глаза, куда позволял страх. Широкие стволы деревьев мелькали перед ним, словно тени. Он лавировал между ними, задевая плечами кору, сбивая дыхание. Под ногами поднималась осевшая пыль, тревожа мертвую, безжизненную землю. Она не пахла лесом, только сухостью и чем-то затхлым, чужим.       Дыхание рвалось, сбивалось. Легкие жгло, будто в них заливали огонь. Сердце колотилось в висках. Иллиан прислушивался, отчаянно, почти болезненно, к звукам позади. К тому, чего не было. Ни топота. Ни шороха. Ни дыхания. Но именно это и пугало сильнее всего. Потому что… он не слышал даже собственных шагов. Земля под ногами казалась вязкой, тягучей, словно пыталась удержать его, втянуть обратно. Обувь утопала в ней, с усилием вырываясь на каждом шаге, насильно замедляя бег. Паника сжимала горло все сильнее. Когда в глазах начало плыть, и мир вокруг стал расплываться, он вдруг увидел впереди свет, тусклый, дрожащий, но настоящий.       Прорезающий мрак. От внезапного облегчения у него чуть не подкосились ноги. Он почти упал, но продолжил, спотыкаясь, пробираясь к этому спасительному огоньку. И вот, палатки. Лагерь. Он влетел внутрь, тяжело дыша, готовый рухнуть на землю… И замер. Холод накрыл его мгновенно, будто кто-то вылил на него ведро ледяной воды. Здесь никого не было. Ни голосов. Ни движения. Ни жизни. Палатки стояли, как забытые оболочки, ткань лениво колыхалась на ветру. Кострище, ранее ярко горящее, теперь было пустым, остывшим. Все выглядело так, словно лагерь покинули… давно. Или вовсе никогда не занимали. От этого зрелища Иллиан оцепенел. Тревога, до этого тлевшая где-то глубоко под сердцем, вспыхнула с новой силой, ярко, болезненно, не оставляя места ни мыслям, ни надежде.       И минуты не прошло, шатен резко дернулся, оборачиваясь. За спиной раздались шаги. Шаркающие, неровные. Они кружили вокруг лагеря, как хищник, играющий с добычей. То приближались, оказываясь почти за спиной, то отступали, растворяясь в темноте. Затихали… и возвращались вновь, громче, ближе. С каждым звуком напряжение нарастало, становилось невыносимым. Дышать было все труднее. Шаги постепенно сменились звуками, от которых холод пробежал по позвоночнику. Тихие всхлипы, звучавшие во тьме. Потом протяжные, надломленные завывания. Иллиан зажмурился на мгновение, но это не помогло. Звуки не исчезли. Они проникали внутрь, заполняли голову, давили изнутри. Грудная клетка болезненно сжалась, дыхание стало рваным, прерывистым. Сквозь этот шум он начал различать слова.       Обрывки. Мольбы.       — Помоги…       Знакомый голос прорезал повисшую тишину, будто тонкое стекло, хрупко, но неотвратимо. Он отозвался эхом, растекаясь между деревьями, цепляясь за ветви, возвращаясь искаженным, почти призрачным. Ломкий, едва держащийся на дыхании, он дрожал в воздухе, словно вот-вот оборвется. В нем слышалась усталость… и страх. Девчачий, тонкий с едва уловимым привкусом соленых слез, будто каждое слово давалось сквозь тихое, сдерживаемое рыдание.       — Пожалуйста…       Взмолившиеся мальчишеские голоса поднялись разом, сливаясь в тревожный, надломленный хор. В них звенела мольба, отчаянная, почти паническая, словно каждый из них тянулся к спасению, которого не было.       И они не затихали. Наоборот, множились. К одному голосу присоединялся другой, затем еще, и еще… Пока воздух не наполнился этим дрожащим, давящим гулом. Он рос, сгущался, обволакивал со всех сторон, пробирался под кожу. Казалось, сами тени заговорили и теперь им не было конца.       — Это ты виноват!       И вдруг звук.       Отвратительный, влажный, неестественный. Ломающиеся кости. Он прозвучал так близко, будто это происходило прямо перед носом. Иллиана передернуло, желудок болезненно сжался. Следом раздались крики пронзительные, отчаянные, полные боли. Его замутило. Воздух стал тяжелым, густым. В нем появился резкий, металлический запах, от которого перехватывало дыхание. Казалось, он стекается к его ногам, поднимается вверх, заполняет легкие, проникает глубже, чем должен. Иллиан закашлялся, задыхаясь. Мир начал плыть. Ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание. И в этот момент среди криков прозвучало его имя. Четко, громко, слишком близко. Озвученное голосом Альберто. Он вздрогнул, словно его ударили. Сердце сорвалось в бешеный ритм. Паника накрыла с головой, не оставляя ни единого шанса на спокойствие. После этого все стало хуже. Гораздо хуже. Голоса не замолкали. Они звали его, умоляли, кричали, требовали помочь. Его имя звучало снова и снова, вплетаясь в общий хор ужаса. Иллиан не выдержал. Сдавленно вскрикнув, он закрыл уши руками и зажмурил глаза, сжимаясь, как ребенок, пытающийся спрятаться от кошмара. Но это не помогло. Звуки никуда не исчезли.       — Хватит... хватит, пожалуйста, хватит! — голос сорвался, захлебнулся на полуслове, будто воздуха не хватило. Глаза застилала пелена, мир расплывался, теряя очертания, а по щекам текли соленые дорожки горячие, почти обжигающие, оставляя после себя тонкое жжение. С губ вырвался отчаянный крик не столько громкий, сколько надломленный, дрожащий, полный мольбы.       Егер больше не видел, что происходит вокруг. Все слилось в глухой, давящий шум, словно сам лес сдвинулся ближе, сомкнулся, стал теснее. Он сжался, инстинктивно пытаясь укрыться от шорохов, от теней, от чего-то невидимого, но неотступного. Плечи его мелко дрожали, будто от холода, хотя воздух был неподвижен, и дыхание сбивалось, становясь коротким и рваным. Каждый звук казался слишком близким. Каждая тень слишком живой. Глаза жгло так, что он едва мог продолжать держать их закрытыми, но открыть было еще страшнее.       — Пожалуйста, прекрати...       Он не обращался ни к кому и в то же время будто ко всему сразу. Хриплый, надломленный голос едва держался, цепляясь за последние силы. Горло саднило так, словно каждый звук царапал его изнутри, а тело не слушалось, мелко и непрерывно дрожа от страха. И вдруг… все стихло. Лес, еще мгновение назад давящий, шепчущий, будто живой, замер. Тишина обрушилась резко, почти болезненно, оглушающая в своей пустоте. После того ужаса, что только что звучал со всех сторон, она казалась не облегчением, а чем-то чужим, тревожным, словно затаившимся. Иллиан не сразу поверил. Он медленно, с опаской отнял ладони от ушей, будто боялся, что стоит ему лишь чуть ослабить защиту, и все вернется.       Сердце колотилось слишком громко, почти перекрывая тишину, и в этой гулкой пустоте ему на мгновение показалось, что сейчас… сейчас кто-то снова позовет его по имени. Но ничего не произошло. Осторожно, почти не дыша, он опустил руки и выпрямился, чувствуя, как ломит затекшую спину. Слипшиеся от слез ресницы тяжело разомкнулись, и он часто заморгал, смаргивая соленую влагу. Мир вокруг оставался темным, но уже не таким враждебным или, может быть, просто притихшим. Истерика медленно отступала, оставляя после себя пустоту и усталость. Легкие, все еще дрожащие, с трудом втягивали воздух, который срывался с губ короткими, неровными вдохами, иногда переходя в судорожное икание. Голова гудела, будто в ней все еще эхом отдавались прежние звуки, но, стиснув зубы, Егер заставил себя снова всмотреться в темноту.       Минуты тянулись мучительно долго. Но ничего не происходило. И чем дольше длилась эта звенящая, почти нереальная тишина, тем сильнее в нем, сначала робко, неуверенно, начинало расправляться ощущение равновесия. Осторожное, хрупкое спокойствие, будто он боялся поверить в него окончательно. Когда до него наконец дошло, что все… действительно закончилось, он резко провел ладонями по лицу, словно пытаясь стереть остатки пережитого. Кожа все еще горела от слез, дыхание оставалось неровным, но с губ сорвался тихий, нервный смешок, срывающийся, почти недоверчивый. Слишком тихо. Слишком спокойно. И от этого все еще немного страшно.       — Какого черта это было...       Голос прозвучал глухо, севший, словно не его собственный. Тело в последний раз дрогнуло, отпуская напряжение, и по измученному лицу медленно расползлась облегченная, почти не верящая улыбка. И в этот же миг шорох. Едва уловимый, почти невесомый. Он даже не успел обернуться. Теплое, влажное дыхание коснулось затылка слишком близко, слишком неожиданно. Сердце сорвалось в отчаянный ритм, но мысль не успела сформироваться. В следующее мгновение что-то холодное, чужое, сжало его шею, цепко, неумолимо. Он захрипел, глухо, задушено, не находя ни воздуха, ни голоса. Рывок и мир качнулся.       Тьма вдруг стала плотной, почти осязаемой, и в ней он потерялся, не понимая, где верх, где низ. Холод накрыл внезапно, пронизывая до костей. Вода, ледяная, безжалостная, захлестнула, лишая дыхания, сбивая мысли. Она проникала в рот, в горло, отзываясь резкой, обжигающей пустотой внутри, воздух исчез. Паника вспыхнула мгновенно. Иллиан вцепился в удерживающую его руку, пальцы скользили, не находя опоры, срывались. Он дергался, пытался вырваться, но силы будто утекали сквозь него, растворялись в этом холоде и темноте. Сердце колотилось все слабее, глуше. Звуки исчезали. Мысли рвались, обрывались, не успевая сложиться. И в какой-то момент страх стал тише. Почти незаметно. Сознание ускользало, словно его мягко, но неотвратимо уводили прочь, туда, где больше не было ни шорохов, ни голосов, ни этого давящего, бесконечного ужаса. С последним вырвавшимся пузырьком воздуха его пульс остановился.       ...       Горящие, воспаленные глаза резко распахнулись, вырывая его из вязкой тьмы и тут же уткнулись в смутные, расплывающиеся очертания мрачной комнаты. Несколько секунд он просто не понимал, где находится, тени казались слишком живыми, потолок слишком низким, а воздух тяжелым, будто все еще пропитанным тем кошмаром. Он резко дернулся. Судорожно, не контролируя движений, пытаясь вырваться откуда, куда он и сам не знал. Ноги запутались в одеяле, ткань сжалась вокруг щиколоток, и в следующую секунду он сорвался с постели, с глухим, неуклюжим ударом рухнув на пол. Простыни были влажными, липкими от пота, и это только усилило панику. Егер пополз назад на дрожащих руках, тяжело дыша, почти захлебываясь воздухом. Он отчаянно отпинывал от себя одеяло, будто оно жило своей жизнью, тянулось к нему, цеплялось, не отпускало. В его лихорадочном сознании ткань на мгновения превращалась в чьи-то пальцы, холодные, настойчивые.       — Нет… нет… — сорвалось едва слышно, почти беззвучно.       Наконец освободившись, он кое-как поднялся, шатаясь, едва удерживая равновесие. Пол уходил из-под ног, стены будто слегка покачивались. Внутри все сжалось резко, болезненно. Желудок свело, к горлу подкатил тяжелый, неумолимый ком. Кислый привкус ударил в язык. Он резко зажал рот рукой и, спотыкаясь, почти бегом направился в ванную, едва успевая цепляться за стены, чтобы не упасть снова. Свет казался слишком резким, чужим, но он даже не морщился, лишь бы успеть. Увидев унитаз, он не выдержал. Колени подкосились, и он с глухим стуком рухнул на холодный кафель, почти не почувствовав удара. Дрожащими руками он поднял крышку и в следующую секунду тело само сжалось в болезненном спазме. Его вывернуло, резко, безжалостно, оставляя после себя только пустоту и жжение в горле.       Он закашлялся, тяжело, надсадно, хватая воздух короткими, рваными вдохами. Руки дрожали. В голове все еще гудело. Наконец, на ощупь нажав кнопку смыва, он остался сидеть на полу, облокотившись на холодный край, не находя в себе сил подняться. Время растянулось тягучее, вязкое. Минуты текли незаметно, пока дыхание постепенно не выровнялось, а сердце не перестало так бешено колотиться. Осталось только липкое, неприятное подобие равновесия, шаткое, ненадежное. Спустя, казалось, целую вечность, он все же заставил себя подняться. Ноги дрожали, неохотно слушались. Чтобы не упасть, он крепко ухватился за раковину, сжимая ее край побелевшими пальцами, будто это была единственная опора, удерживающая его в вертикальном положении. Голова была тяжелой, мысли вязкими…       Настроив воду на ледяной поток, он подставил под струю дрожащие руки. Холод ударил почти болезненно, но следом обжег лицо, будто сотнями тонких игл прошелся по коже. Иллиан вздрогнул, стиснул зубы, но не отстранился, это ощущение было хоть чем-то настоящим, за что можно было зацепиться. Судорожные, рваные мысли медленно начинали стихать, словно кто-то приглушал их изнутри. На их месте оставались только глухие удары сердца, тяжелые, неравномерные и гулкая пульсация крови в висках. Легкие раскрывались с трудом, будто каждый вдох приходилось вытаскивать силой, через сопротивление собственного тела. Он зачерпнул воду, прополоскал рот, пытаясь избавиться от кислоты и сока, ведь кроме желчи ничего так и не вышло.       Но даже после этого внутри оставалась только пустая, неприятная тяжесть и слабый, неотступный след тошноты. Позволив себе короткую передышку, он привалился лбом к холодному зеркалу. Стекло было ледяным, и это на мгновение удержало его от того, чтобы снова сорваться в панику. Когда он наконец собрался с силами, Иллиан покачнулся и оторвался от поверхности. Несколько секунд он просто стоял, моргая, будто заново учился видеть, а затем медленно поднял взгляд на свое отражение. Там был кто-то чужой. Бледный и измученный... все еще напуганный, словно кошмар никуда не ушел, а просто затаился где-то совсем рядом.       Темные круги под глазами, покрасневшие белки, явные следы слез, которые он пролил и даже не помнил этого. Но сильнее всего бросалась в глаза шея, покрасневшие, болезненные пятна, царапины, еще не успевшие остыть от недавнего напряжения. Кожа вокруг них неприятно саднила, будто каждое прикосновение воздуха усиливало боль. Он медленно поднял дрожащую руку и коснулся шеи.       — Больно… — выдохнул он почти беззвучно.       Пальцы задержались на коже чуть дольше, чем следовало. Потом он резко перевел взгляд вниз на свои руки. Брови едва заметно сдвинулись. Под ногтями следы. Сухие, темные, смешанные с застрявшими частицами кожи и крови. Сердце болезненно дернулось, сбиваясь с ритма. Понимание пришло не сразу, но оно было неприятно ясным, видимо он сам, в бреду кошмара, оставил эти следы, сам довел тело до такого состояния. Он сжал пальцы, будто пытаясь спрятать их от самого себя. Закончив с обработкой и смыв следы холодной водой, Иллиан вышел из ванной, держась за стену. Комната встретила его беспорядком, голой правдой, смятые, влажные простыни, скомканная подушка, одеяло, сброшенное на пол, все это выглядело как немое свидетельство той ночной борьбы, которую он почти не помнил, но явно прожил до конца. На тумбочке тускло светились часы показывая время. Пол пятого. Он медленно выдохнул и на секунду прикрыл глаза. Спать он больше не сможет это было ясно без слов. За окном тихо моросил первый весенний дождь, размазывая грязь по стеклу тонкими серыми линиями. И в этой сырой, ранней тишине мысль была одна, простая и усталая, вот тебе и «доброе утро».

***

      Было видно, Иллиана что-то гложет. Это Альберто заметил еще во время завтрака, почти сразу, как только тот появился. Парень выглядел не просто уставшим, а будто выжатым до последней капли. Он сел за стол, но так и не оказался рядом с ними по-настоящему. Когда разговор завязался, Иллиан окончательно растворился в чужой болтовне, словно его и не было. Ни реакции, ни попытки включиться, только тень присутствия. Тихий. Закрытый. Отстраненный. Он не слушал. Или делал вид, что не слушает. И лишь когда кто-то из ребят обращался к нему напрямую, отвечал смазано, невнятно, будто слова давались через силу и не имели для него никакого значения. Весь завтрак он не отрывал взгляда от тарелки с кашей. Этот взгляд был пустым, стеклянным, как у человека, который смотрит не на еду, а сквозь нее. Он так и не притронулся к ней. Только лениво водил ложкой, размазывая остывшую массу по краям, словно это было единственное, на что у него хватало сил. Конечно, такое состояние не могло остаться незамеченным.       Вопросы посыпались почти сразу, осторожные, обеспокоенные. Как он себя чувствует? Все ли в порядке? Но Иллиан лишь отводил взгляд, словно прятался от них, и тихо, упрямо повторял, что все нормально. Что не стоит переживать. Эти ответы не убедили никого. Но и давить не стали. Повисло тяжелое, неловкое молчание. Заметив, что Иллиан так и не съел ни ложки, Амели тихо встала из-за стола. Она вернулась быстро, в руках у нее был маленький лоточек с ягодами. Ничего особенного, но… хоть что-то. Она осторожно пододвинула его ближе, почти под самый опущенный взгляд Иллиана, мягко привлекая его внимание. И это сработало. С трудом, но он все же откликнулся. Альберто в это время не сводил с него глаз, теряясь в собственных мыслях. Где-то на краю памяти шевельнулось тревожное узнавание. Он уже видел Иллиана таким. Давно. И тогда причины были… слишком тяжелыми, чтобы их забыть. От этой мысли внутри неприятно сжалось. Он наблюдал, как друг с явным усилием проглатывает несколько ягод, запивая их водой, будто даже это давалось ему с трудом. И тревога только усиливалась. Иллиан был вялым, под глазами залегли тени, взгляд оставался мутным. Он явно не спал. И все это слишком хорошо складывалось в одну картину.       Когда завтрак подошел к концу, группа лениво зашевелилась, собирая пустые тарелки и чашки на подносы. Разговоры постепенно возвращались, но уже приглушенные, с оглядкой. Альберто не двинулся. Он сидел неподвижно, упрямо глядя на Иллиана, в упор, не скрывая своего внимания. Тот, впрочем, тоже не спешил уходить, словно застрял где-то между мыслями и реальностью. Остальные бросали на них растерянные взгляды, чувствуя напряжение, повисшее в воздухе. Но Амели и Ганс быстро, почти без слов, выпроводили всех прочь, оставляя их наедине. Когда за последними спинами стихли шаги, стало слишком тихо. Иллиан медленно поднял глаза. В них читалось растерянное непонимание, как будто он только сейчас заметил, что остался не один. Альберто не стал тянуть. Голос его прозвучал ровно, но в нем сквозило напряжение.       — Иллиан, что происходит?       В глазах напротив, наконец, что-то сдвинулось. Туман начал рассеиваться, словно кто-то медленно приподнимал завесу. Взгляд перестал быть пустым, в нем проступила осознанность, за ней, осторожное, болезненное понимание происходящего. Иллиан моргнул, чуть медленнее, чем нужно, будто возвращаясь в собственное тело. Он понял, что его не оставят в покое. Тяжело выдохнув, Егер опустил локти на стол и с силой надавил ладонями на глаза. Раздался неприятный, влажный хлюпающий звук, тихий, но до отвратительного отчетливый в повисшей тишине. Альберто невольно передернуло. Он всегда терпеть не мог эту привычку друга. Но ничего не сказал. Вместо этого он лишь остался сидеть напротив, не отводя взгляда. Не подгоняя. Не давя словами. Давая Иллиану время, выдохнуть, собраться, вытащить из себя хоть что-то внятное. Тишина между ними стала густой, почти осязаемой, но уже не пустой, в ней назревал разговор.       — Все в порядке, правда, просто сон паршивый был.       Прозвучало это… слабо. Слишком слабо, чтобы поверить. Слова повисли в воздухе, не находя опоры, рассыпаясь еще до того, как успевали обрести вес. Было очевидно, он что-то скрывает. Что-то оставляет за гранью сказанного, зажимает глубже, туда, куда не пускают даже близких. Обычный сон, пусть даже кошмар, не оставляет после себя такой пустоты во взгляде. Не делает дыхание таким тяжелым. Не стирает человека до состояния бледной тени. Значит, было что-то еще. Что-то, что до сих пор цепко держало его разум, не отпуская даже сейчас. Альберто это чувствовал слишком ясно. Он не смягчился. Не отвел взгляда. Его глаза оставались цепкими, настойчивыми, почти упрямыми, как будто он отказывался дать Иллиану снова спрятаться за этими жалкими обрывками правды. И потому спросил снова. Тише, настойчивее.       — О чем он был?       Что-то в его взгляде изменилось, едва уловимо, почти незаметно, но ощутимо, как тонкая трещина, пробежавшая по стеклу. Губы дрогнули, взгляд поплыл, мутнея, а пальцы непроизвольно сжались, выдавая внутреннее напряжение. Вопрос попал точно в цель. Слишком точно. Задел за живое, за то, что он так упрямо, так отчаянно пытался скрыть. На мгновение в его глазах мелькнула растерянность… почти боль. А затем, резко. Голубые глаза, еще секунду назад затянутые холодной, хрупкой коркой, вдруг стали острыми, цепкими. Они впились в бледное лицо напротив с такой силой, будто пытались что-то вытащить наружу, найти, проверить, убедиться. Этот внезапный напор застал Альберто врасплох, он невольно смутился, не ожидая такой реакции. Но Иллиан искал, вглядываясь в чужие черты лица. Что-то важное. И, похоже… нашел. Или же вспомнил. Потому что напряжение в его лице постепенно спало. Плечи опустились, словно он сбросил с них невидимый груз. Взгляд смягчился, уголки глаз потеплели, а на губах появилась слабая, почти хрупкая улыбка, неуверенная, но живая. Он едва заметно покачал головой. И тихо заверил.       — Ты же знаешь, как это бывает, — говоря это, с его губ даже слетел робкий смешок. — Я правда в порядке.       С отстраненным, почти тяжелым вниманием кареглазый наблюдал, как его друг поднимается из-за стола, прихватывая с собой поднос. Движения Иллиана были неторопливыми, чуть заторможенными, словно он все еще находился где-то вне этой комнаты. Он уходил. Спина, такая знакомая, удалялась размеренным шагом, растворяясь в тишине столовой. И все же… что-то изменилось. Это было видно даже издалека, узел напряжения, стянувший его плечи, постепенно ослаб, отпуская мышцы, позволяя им хоть немного распрямиться. Но этого было недостаточно. Взгляд Альберто оставался прикованным к нему, цепкий, почти осязаемый. Он буквально впивался между лопаток Иллиана, словно пытаясь удержать, не отпустить окончательно. С каждым годом их дружбы это ощущение лишь крепло. Иногда Альберто казалось, что Иллиан попросту не знает, что означают слова «все в порядке». Или… может когда-то маленький солнечный мальчик знал и искренне верил, но под гнетом времени они изменились исказили свой смысл…       И на тренировке лучше не стало.

***

      Едва группа вошла в зал, он сразу почувствовал, что-то изменилось. Это было почти неуловимо, не в словах, не в жестах, а в самой атмосфере между ними. Особенно, в группе Егера. Они, как и всегда, держались вместе. Шли рядом, плечом к плечу. Но теперь будто что-то незримое вклинилось в привычный ритм. Троица впереди переговаривалась вполголоса, иногда тихо посмеиваясь, словно стараясь не нарушить хрупкое равновесие. А чуть позади шел младший Егер. Один. Погруженный в себя, в свои мысли, отрезанный от остального мира. И это сразу бросалось в глаза. Потому что обычно именно он был центром их компании, тем, кто задавал тон, подхватывал разговор, разгонял тишину. Но не сегодня. Сегодня он словно исчез. Эндрю это отметил и запомнил. Тренировка началась без лишних слов. Сегодняшняя программа, рукопашный ближний бой. Жестко, без поблажек. Он разбил команду по парам, привычно оценивая каждого, и встал напротив паршивца. Теперь их странный тандем не привлекал внимания остальных, став чем-то привычным. Первые минуты все шло по накатанной, движения, удары, уклоны, по крайней мере, так казалось сначала. Пока он в третий раз не отправил Егера на спину.       С тех пор, как они начали работать в паре, Иллиан заметно вырос. Стал свободнее. Резче. Перестал зажиматься, контролируя каждый удар. Зная, что капитан выдержит, не отступит, он позволял себе выкладываться по-настоящему. И это было правильно. Эндрю сам усилил нагрузку и в спаррингах, и на тренажерах. Увеличил объем, поднял планку. Теперь паршивцу приходилось тянуть двойную норму. Но, проявив здравый смысл, он не ставил жестких сроков. Дал свободу двигаться в своем темпе, и Иллиан это принял. Даже больше, рванул вперед с неожиданным упрямством. Уже на следующий день стало ясно, он не собирается отставать.       Но сегодня… Сегодня все было иначе. Он двигался. Отвечал на выпады. Уклонялся. Тело работало по памяти, по привычке. А вот разум, нет. Взгляд рассеянный. Реакции запаздывают на долю секунды, совершая мелкие ошибки. Он был здесь и одновременно где-то далеко. Когда Иллиан в четвертый раз оказался на матах, терпение Эндрю закончилось. Он никогда не был человеком громких сцен. Ни показных истерик, ни пылких, воодушевленных наставлений, ни демонстративных разносов, всего этого он избегал так же естественно, как другие избегают лишнего шума. Если и приходило время говорить, он делал это иначе. Прямо, лично, один на один. Без поднятого голоса, без лишних жестов, только холодная, выверенная ясность слов, от которых нельзя отмахнуться.       И сейчас он действовал в своей привычной манере. Фостер протянул руку, подождал, и только когда пальцы Егера сжали его ладонь, резко дернул вверх, поднимая на ноги. В суставе смуглой руки раздался звонкий щелчок, сухой, неприятный звук, от которого у неподготовленного человека по спине пробежал бы холодок. Но на лице Иллиана не дрогнул ни один мускул. Он даже не поморщился. Поддавшись инерции, его тело подалось вперед, как всегда горячее, напряженное. Расстояние между ними сократилось до предела. Слишком близко. Эндрю наклонился чуть вперед, не отпуская его, и заглянул прямо в голубые глаза. Искал. Что-то, что пряталось в глубине.       — Что с тобой происходит, черт возьми?       Вопрос прозвучал резко, но не громко, скорее тяжело. Иллиан медленно поднял взгляд. Встретился с ним спокойно, почти пугающе ровно. На лице, ни раздражения, ни защиты, ни попытки спрятаться за привычной отговоркой. Только пустота, натянутая тонкой, хрупкой маской бесстрастия. Несколько секунд он просто смотрел, будто взвешивая, сколько правды можно позволить себе сказать и сколько все равно придется скрыть. Потом уголки губ едва заметно дрогнули не в улыбке, скорее в тени фальшивого извинения.       — Простите, капитан, — тихо ответил он. Голос звучал ровно, но слишком глухо, будто пробивался сквозь усталость. — Просто задумался.       Молчание между ними затянулось всего на минуту, короткую, но густую, как сжатый воздух перед бурей. Эндрю не отводил взгляда, внимательно всматриваясь в лицо напротив, словно пытался разглядеть трещины под этой слишком ровной маской спокойствия. Много времени ему не понадобилось, чтобы понять, дальше Иллиан не скажет ничего. Ни слова больше. Ни объяснения. Ни правды. Пренебрежительный выдох сорвался с губ Эндрю, почти фырк, в котором смешались раздражение и усталое разочарование. Он отпустил руку резко, без церемоний, и коротко толкнул парня в грудь. Иллиан пошатнулся, но устоял. Не сделал ни шага назад. Эндрю на секунду задержал на нем взгляд, а затем его губы тронула легкая, почти забытая усмешка, снисходительная, острая, такая, которую он не позволял себе с их самой первой встречи.       — Хорошо, — деланно кивнув, продолжил мужчина, не отводя взгляда ни на секунду. Он смотрел прямо, пристально, не сводя взгляд. — Продолжай дальше, — пауза между словами была короткой, но ощутимой, как натянутая до предела струна. — Только учти… — вся напускная веселость, еще мгновение назад мелькавшая в его голосе, исчезла без следа. Вместо нее осталась сухая, твердая уверенность в сказанных словах. — В один прекрасный день, из-за своей медлительности ты можешь потерять что-то важное, — слова повисли в воздухе, не торопясь растворяться.       Было больно, не просто неприятно, а почти невыносимо, признавать, что эти слова задели его за живое, пробрались глубже, чем он готов был допустить. Они цеплялись за разум, будто ржавые крючья, и, оседая где-то в самой темной глубине, снова и снова воскрешали тот ночной кошмар, от которого он так отчаянно пытался убежать. Воспоминания поднимались, как густой дым, обжигая изнутри, оставляя на губах привкус кровавого пепла. Голоса, искаженные, надломленные, звенели в ушах, будто ударялись о стены и возвращались эхом, становясь только громче, только невыносимее, давя на грудь так, что не хватало воздуха. Плач. Срывающиеся, захлебывающиеся рыдания. Отчаянные мольбы, от которых сердце сжималось в тугой узел, а пальцы начинали предательски дрожать.       «Спаси меня…» — тянулись они к нему, ломаясь, почти шепотом.       «Помоги!» — кричали они, срывая голос до хрипоты.       «Это ты виноват!» — били они, как удары, безжалостно и точно.       «Ничтожество!» — выплевывали они с яростью, от которой хотелось закрыть уши и исчезнуть.       Эти слова не исчезали. Они оставались свежими, как открытые раны, как рубцы, которые еще не успели затянуться и все еще ныли при каждом вдохе. Он не хотел слышать их. Не хотел, чтобы они звучали голосами тех, кто был ему дорог. Иллиан стиснул зубы. Нет. Он не мог этого допустить. Фостер был прав. Как бы жестоко это ни звучало, прав. И обижаться на правду было бессмысленно. Кто, если не он, знал это лучше всех?       «Соберись… черт возьми!» — прозвучало так, будто приказывал самому себе.       Глубокий вдох обжег легкие холодом. Медленный, тяжелый выдох немного унял дрожь. Еще раз. Он пытался отпустить эти мысли, разжать цепкую хватку прошлого и сосредоточиться.       Эндрю молча наблюдал за паршивцем, не отрывая взгляда. Эмоции на чужом лице сменялись с лихорадочной скоростью, как кадры старой кинопленки. Тут не нужно было ни проницательности, ни особого чутья, и так было ясно, его задело. Сильно. Слишком глубоко. Слова вошли под кожу, прошили насквозь и зацепили что-то такое, к чему следовало никогда не прикасаться. Что-то хрупкое, спрятанное, опасное. Голубые глаза дрогнули, едва заметно, но достаточно, чтобы выдать его с головой. В этом коротком движении было все: и боль, и страх, и та самая тонкая грань, к которой его сейчас подвели. Еще шаг, и он сорвется. Эндрю уже почти ждал этого. Но вместо этого… Младший Егер снова его удивил.       На лице парня промелькнуло все: отрицание, злость, отчаяние, глухое сопротивление - будто он в считанные секунды прожил целую бурю внутри себя. И вдруг тишина. Короткая, напряженная, как перед ударом грома. А затем ее заполнила решимость. Жгучая, упрямая, почти безрассудная. То, во что превратились его глаза, заставило что-то внутри Эндрю отозваться странным, почти забытым трепетом. Голубые гавани исчезли, их больше не было. Вместо них остались холодные озера стали: жесткие, неподвижные, непоколебимые. Он изменился прямо у него на глазах. Паршивец расставил ноги уверенно и, не проронив ни слова, рванул вперед. Резко. Без колебаний. По губам Эндрю медленно расползлась ухмылка, почти гордая, одобрительная. И, кажется, она раззадорила парня еще сильнее.       Так яростно он еще не сражался.

***

      На часах тускло светилось десять первого, и за окном уже давно сгустилась плотная, вязкая темнота. Ночь легла тяжелым покрывалом, приглушая звуки, размывая очертания. Ветер протяжно выл за стеклом, будто пытался пробраться внутрь, и редкие капли дождя тихо ударялись о холодную поверхность, медленно сползая вниз, оставляя за собой извилистые, почти призрачные дорожки. Но Иллиан этого не замечал. Мир за пределами его комнаты словно перестал существовать. В его ушах гремели строчки из Ashes, резкие и цепкие. Песня совсем недавно вышла, но уже успела впиться в него, пустить корни где-то глубоко внутри, как это часто бывало с треками NEFFEX. Несколько дней подряд она звучала на повторе, не давая тишине ни единого шанса. Губы Иллиана едва заметно шевелились, подхватывая слова, звуча мелодичным шепотом. Все его внимание было приковано к блокноту.       Рука двигалась быстро, словно боялась не успеть за мыслями и образами, карандаш порхал по страницам, оставляя за собой грубые линии. Грифель скользил с нажимом, иногда царапая бумагу, будто вместе с ней пытался вырвать наружу что-то застрявшее внутри. На листах постепенно проступал мрачный лес, густой и темный. Пейзаж выглядел тревожно живым, словно стоило отвернуться и он начнет дышать в затылок. Иллиан пытался переварить сон. Тот самый, липкий и тяжелый, что все еще не отпускал его даже наяву. Он вытаскивал его наружу кусками, фрагмент за фрагментом, перенося на бумагу, будто надеялся так лишить его силы. И чтобы не утонуть в этом, ему нужна была опора. Резкие строки песни, бьющие прямо в виски, не давали провалиться глубже. Они держали его на поверхности, удерживали от падения в темную спираль, куда так легко было сорваться, стоило только ослабить хватку. Он цеплялся за них, за ритм, за звук, за боль в пальцах - за все, что было реальным. Пока пытался вспомнить.       Пока Егер был погружен в это тягучее, вязкое занятие, время незаметно утекало сквозь пальцы. Оно словно растекалось, теряло форму, переставало иметь значение. Одна песня сменяла другую, без пауз, без передышки, сливаясь в непрерывный поток звука, в котором легко было раствориться окончательно. Иллиан нахмурился, когда внезапно поймал себя на странном ощущении, будто музыка пошла по кругу. Он моргнул, стряхивая с глаз мутную пелену, и уставился на черно-белые листы перед собой, будто видел их впервые. Несколько секунд он просто смотрел, не понимая, что именно его насторожило… А потом пролистал альбом. Страницы одна за другой шуршали под пальцами. Одна. Вторая. Третья. Четвертая. Он замер.       Четыре.       Четыре полностью изрисованные страницы. Глаза невольно округлились. Он даже не помнил, когда успел их заполнить. На первых рисунках линии еще держали форму, пусть грубые, но собранные. Но чем дальше, тем больше в них появлялось хаоса, штрихи становились рыхлыми, тяжелыми, будто рука давила сильнее, чем нужно. Где-то грифель размазывался, оставляя грязные пятна, словно тени расползались по бумаге сами по себе. Иллиан медленно опустил взгляд на руку. И только тогда заметил. Грифель превратился в жалкий, шершавый пенек, был стерт почти до основания, словно он не рисовал, а выжигал им бумагу. Ребро ладони посерело, кожа впитала в себя графитовую пыль, и теперь казалось, будто он коснулся пепла. Он замер на секунду, прислушиваясь к себе. Это насколько же он выпал из реальности, если не заметил ничего из этого? Тихо фыркнув, скорее от удивления, чем от веселья, Иллиан откинул голову и бросил взгляд на часы. Час тридцать. Свист вырвался сам собой, короткий и негромкий.       — Ничего себе…       Он снова перевел взгляд на альбом, склонив голову набок, будто пытался увидеть в этих линиях что-то новое. Или, может быть, понять, что именно он только что из себя вытянул.       «Ага, ты так увлеченно уставился в блокнот, что аж страшно стало»       От этой реплики парень тихо рассмеялся и с легкой теплотой закатил глаза. Смех вышел коротким, но живым, на мгновение разрезав густую тишину вокруг. Он перевел взгляд на альбом. На самой первой странице, что вышла самой четкой и аккуратной, где еще чувствовалась уверенность руки и острое жало недавно заточенного карандаша, раскинулась лесная гуща. Линии были резкими, уверенными, почти живыми. Высокие стволы тянулись вверх, массивные корни врастали в почву, переплетаясь так плотно, будто держали саму землю на месте. И в этом рисунке безошибочно узнавался лес Зеленых гигантов. Иллиан нахмурился, чуть прищурившись.       Это было… странно.       Потому что все, что он помнил о том шепчущем лесе, это ощущение. Давление, тяжесть, от которой хотелось пригнуться. Он никогда не смог бы сознательно сопоставить его с тем самым местом, куда они раз за разом отправлялись на зачистки. Но теперь это было прямо перед ним. И от этого по спине медленно пополз холодок. Даже если это всего лишь совпадение… слишком уж оно удобное. Его взгляд медленно скользнул вправо и вместе с ним начал меняться сам лес. Сначала почти незаметно. Густая листва редела, теряла объем, словно ее кто-то осторожно стирал ластиком. Ветви оголялись, искривлялись, вытягивались в болезненных, неестественных формах. Еще немного и от зеленых великанов не осталось ничего, кроме голых, скрюченных стволов, похожих на мертвые сорняки, застывшие в последнем судорожном движении. И вместе с этим росли тени. Они расползались по рисунку, сгущались между деревьями, тянулись к ним, словно жили собственной жизнью. Было ощущение, что они не просто падали, они поглощали. Высасывали силу из всего, что еще оставалось живым, жадно, ненасытно, как будто пытались утолить вечный голод. Этот переход, от жизни к разложению, выглядел почти плавным на бумаге. Даже слишком плавным. И от того все становилось смехотворным. Потому что в реальности все было иначе.       На соседней странице раскинулся лагерь, тот самый, который он оставил позади, и к огню, которого мчался, не чувствуя под собой ног, ведомый тревогой и почти слепой надеждой. Кострище все еще пылало ярко и упрямо, словно отказывалось признавать, что здесь больше некому греться. Оно стояло в самом центре круга из палаток, как сердце, продолжающее биться в уже опустевшем теле. Ткань палаток тяжело вздымалась и опадала под порывами ветра. На ней зияли рваные следы когтей, длинные, неровные, словно оставленные в спешке или ярости. Полосатые прорехи расползались по брезенту, и обрывки ткани беспомощно свисали, лениво колыхаясь в холодном воздухе. Картина разрушения была очевидной, почти кричащей… И все же, ни капли крови. Ни одного пятна. Это странное отсутствие ужасающих следов должно было принести облегчение, но вместо этого лишь усиливало тревогу, делая происходящее еще более необъяснимым.       Его дыхание замерло, когда взгляд невольно скользнул к земле. Там, в дрожащем свете костра, лежали тени. Лагерь выглядел покинутым и разоренным, но именно эти тени удерживали его от того, чтобы назвать это место мертвым. Единственное, что осталось от людей — не вещи, не следы борьбы, а их силуэты, отпечатанные в свете, будто сама земля на мгновение запомнила их присутствие. Как тени Хиросимы. Люди, сидящие у костра. Кто-то стоит у палаток. Кто-то наклонился над рюкзаком, словно ищет что-то важное… и так и не находит. Они не двигались. Они были лишь эхом, застывшим, почти болезненно тихим. Призрачное прикосновение прошлого витало в воздухе, холодное и едва уловимое. Остывающий след чьей-то жизни, чьего-то разговора, чьего-то смеха. Последние мгновения, застывшие между вдохом и исчезновением. И от этого сердце сжималось сильнее.       Жнец молчал, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. Да и что тут скажешь? Воздух казался вязким, словно пропитанным чем-то темным и липким. Иллиан с усилием отвел взгляд от сгущающегося мрака, будто тот мог втянуть его внутрь, и медленно перевернул страницу. Он вздрогнул, резко, всем телом, и замер. Грифельная тьма расползалась по листу, как живая, заполняя каждую пустоту, каждую щель, не оставляя белому ни единого шанса. Внизу, там, где когда-то должна была быть земля, аккуратно, почти бережно, ластиком была вычищена трава. Но выше… Выше все тонуло. Сквозь густую черноту проступали шершавые стволы деревьев, перекрученные, будто от боли или старости. Между ними, неподвижно и терпеливо, светились белые огоньки глаз. Чужие. Холодные. По нескольку пар, они прятались за корой, едва заметно, но достаточно, чтобы понять: за происходящим следят. Ждут. Голодно, не мигая. Но пугало не это. В самом центре стояло нечто.       Высокая человеческая фигура, сотканная из той же самой тьмы, что пожирала лист. Она не отбрасывала тени, она и была тенью. Два светящихся глаза прожигали пространство, будто видели больше, чем позволено видеть. Тело, сухое, вытянутое, с явными мужскими чертами казалось неправильным, слишком тонким, слишком ломким. Длинные сальные волосы прилипали к вискам и шее, а пальцы, костлявые, неестественно длинные, свисали, едва заметно изогнувшись, как будто готовые в любой момент сомкнуться. Он стоял, чуть склонив голову. И смотрел… Смотрел прямо в самую глубину души. Туда, где уже поднималась тревога, холодная и липкая, как утренний туман над болотом. Егер сидел, не двигаясь, сжимая альбом побелевшими пальцами так, будто тот мог вырваться и исчезнуть. Сердце билось где-то в горле, сбивая дыхание. Он не понимал. Не помнил. И даже если бы попытался, не смог бы вспомнить. Во сне Иллиан слышал лишь шепот, тихий, бесформенный и топот ног, бесконечный, нарастающий, преследующий. А потом… ничего. Ни образов, ни лиц. Только чья-то хватка, крепкая, удерживающая, не дающая вырваться. Так как… как он вообще смог это нарисовать? Как передал то, чему не было формы? И почему… почему это вышло таким пугающе человечным?       «Иллиан»       От звука ровного голоса Пустоши Егер вздрогнул, словно его выдернули из глубины собственных мыслей. Он тут же прикрыл глаза, пытаясь отгородиться от навязчивых серых пятен, что все еще плясали под веками, не желая исчезать. Мир за ними казался безопаснее, глуше, тише. Он дал себе несколько долгих минут. Просто сидел, стиснув зубы, собирая себя по частям. Глубокий вдох, медленный, тяжелый, обжег грудь, но помог хоть немного унять скачущие, беспорядочные мысли. Когда он наконец открыл глаза, взгляд его сразу упал на следующую страницу. И он нахмурился. Навстречу ему снова поднялся мрак. Сначала Иллиан решил, что на этом месте его окончательно накрыло, что он просто не выдержал и закрасил страницу сплошным, яростным слоем графита, утопив все в серой, глухой массе. Это казалось даже логичным. Почти утешительным. Но что-то было не так. Он прищурился, чуть наклонил голову, всматриваясь внимательнее и заметил.       Ближе к верхнему краю страницы тьма словно редела: там дрожали едва уловимые светлые блики, размытые, будто пробивающиеся сквозь толщу. И в этот момент изображение сдвинулось, щелкнуло в сознании, меняя форму. Это была не просто тьма. Это была вода. Тяжелая, густая, непрозрачная толща, давящая со всех сторон. И стоило ему это осознать, как детали начали проявляться одна за другой: снизу вверх лениво тянулись крошечные пузырьки воздуха, редкие, почти призрачные, но неумолимо стремящиеся к свету. К поверхности, до которой, казалось, бесконечно далеко. Егер невольно задержал дыхание. Нос обожгло фантомным холодом, будто он и правда вдохнул ледяную воду. Горло сжалось, в груди на мгновение стало тесно, и тело предательски вспомнило то, чего он не хотел помнить. Но в этот раз он не позволил воспоминанию захлестнуть себя. Не дал ему утянуть вниз. Резким движением парень захлопнул альбом, слишком громко в этой тишине и, не глядя больше на рисунки, подался вперед, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна. Холод медленно растекался по коже, остужая, возвращая в реальность.       Просидев так какое-то время, Егер наконец смог прислушаться к собственным ощущениям. Тишина вокруг будто утолщилась, стала вязкой, как вечерний туман, и в ней яснее зазвучало все, что он так старательно заглушал. Часы, проведенные за бумагой, и правда немного притупили тревогу, позволили взглянуть на происходящее с холодной стороны, почти равнодушно. Но стоило страху отступить, как на его месте всплыло нечто другое. Нечто куда более тревожное. В груди ворочалось смутное, липкое чувство, расплывчатое, неуловимое, но оттого еще более зловещее. Оно не кричало, не требовало внимания, наоборот, пряталось, свернувшись глубоко внутри, как пригретая у самого сердца змея. Убаюканная ровным стуком крови, она спала, сжимаясь тугими кольцами, терпеливо выжидая свой час. И от одной мысли об этом становилось не по себе.       «Это всего лишь сон», — упрямо твердил себе Егер.       Один из многих. Пустяк. Ничего нового, ничего опасного. Разум соглашался, а вот сердце, нет. Глупое, беспокойное сердце продолжало биться чуть быстрее, чем нужно, срываясь на тревожный ритм, будто чувствовало что-то, чему не было имени. Весь сегодняшний день тянулся странно, неправильно, густой, вязкий, как патока, он не хотел заканчиваться, цеплялся за сознание, оставляя после себя неприятный осадок. И это ощущение… этот зуд в мыслях… он не исчезал. Оно шептало, настойчиво, тихо, почти ласково: «что-то не так». А еще этот взгляд. Липкий, холодный, почти осязаемый. Егер мог поклясться, на протяжении всего дня кто-то смотрел ему в спину. Острые, цепкие глаза впивались между лопаток, заставляя мышцы невольно напрягаться. Он оборачивался, раз за разом, и всякий раз находил лишь пустоту. Пустые коридоры, глухие стены, чужое неведение. Но чувство не исчезало. Сон, сегодняшний день, мысли. Все это складывалось в картину и одновременно не складывалось вовсе, словно Иллиан что-то упускал из виду. Будто перед ним лежал почти собранный пазл, он видел изображение, знал, каким оно должно быть… но нескольких ключевых кусочков катастрофически не хватало. И от этого вся картина расползалась, теряла смысл, становилась неправильной. Это сбивало с толку. Судя по глухому, тревожному гулу где-то на краю сознания, Жнец тоже это чувствовал. И это пугало больше всего. Потому что его предчувствие… никогда не ошибалось.       Что-то происходит.       Вглядываясь в густую, почти осязаемую черноту ночи, Егер позволил мыслям расползтись, потерять форму и смысл. Они текли лениво, беспрепятственно, унося его все глубже, туда, где не было ни времени, ни четких границ, ни необходимости сопротивляться. Он не пытался остановить этот поток. Наоборот, поддался ему, словно тело, наконец отпущенное вниз по течению холодной реки. И, возможно, он бы утонул в этой вязкой тишине, если бы не огонек. Крошечная вспышка за стеклом, едва заметная, но в окружающем мраке она резанула взгляд, как искра в полной темноте. Пламя мелькнуло и погасло, но этого оказалось достаточно. Мысли оборвались, словно перерезанная нить, и Егер резко вынырнул из своей отрешенности, возвращаясь в реальность. Он тихо хмыкнул, почти беззвучно, и наклонился ближе к окну. Холод стекла коснулся кончика носа, заставив его едва заметно поморщиться. Прищурившись, он всматривался в слабо освещенный двор, где тени лежали неровными пятнами, а редкие источники света лишь подчеркивали густоту ночи. И тогда он ее увидел. Темная фигура. Неподвижная, почти сливающаяся с окружающим мраком. Человек стоял, прислонившись к стволу дерева, будто стал его частью, тихой, чужой, неуместной в это позднее время. Егер машинально бросил взгляд на часы и тихо фыркнул. Полтретьего.       — У кого-то явные проблемы со сном, — пробормотал он себе под нос, но в голосе сквозило не только насмешливое удивление, но и что-то еще… настороженность.       Любопытство кольнуло резко и неожиданно, как игла под кожу. Оно тут же смешалось с тем самым зудящим ощущением неправильности, что не отпускало его весь день. И этого оказалось достаточно. Соскочив с широкого подоконника, он на ходу накинул вязаный кардиган, чувствуя, как шерсть приятно царапает кожу, и быстро сунул ноги в теплые тапочки и лишь в последний момент захватил нож крепя его к бедру. Движения были чуть резче, чем нужно, словно он боялся, что, если замешкается, фигура за окном исчезнет. Или, что хуже, останется.

***

      Ветер ударил в лицо резко и холодно, живой, пронизывающий, он мгновенно пробрался под одежду, оставляя за собой россыпь мурашек. Воздух пах сыростью, ночной листвой и чем-то металлическим, почти острым. Иллиан невольно поежился, плотнее запахивая кардиган, но уже через пару шагов тело привыкло, и холод стал лишь фоном, бодрящим, отрезвляющим. Он спустился по ступеням осторожно, почти невесомо, позволяя ночи укрыть каждый его шаг. Камень под ногами был холоден и влажный, но он двигался уверенно, привычно перетекая из тени в тень. Ни единого лишнего звука, только дыхание, приглушенное, ровное, и тихий шорох ткани. Фигура у дерева не шелохнулась. Все тот же силуэт, неподвижный, словно вырезанный из темноты. Легкое красноватое мерцание выдавало сигарету: тонкая нить дыма поднималась вверх и тут же растворялась в ночи. Человек стоял, прислонившись к стволу, будто не чувствовал ни ветра, ни времени. Иллиан подкрался со спины, сократив расстояние до минимума. Достаточно близко.       Пальцы привычно сомкнулись на рукояти клинка. Лезвие бесшумно скользнуло из ножен, холодное, гладкое, почти живое в его ладони. Без лишних раздумий он шагнул вперед и резко приставил нож к чужой шее. Сталь коснулась кожи. Движение оборвалось. Пальцы, сжимавшие сигарету, замерли на полпути, и между ними повисла тишина, плотная, натянутая, как струна перед разрывом. Даже ветер будто притих на мгновение… А затем мягко коснулся коротко остриженных волос незнакомца, растрепав их. И тогда Иллиан почувствовал это. Запах. Легкий, притягательный, но до боли знакомый, терпкий, с едва уловимой цитрусовой свежестью и чем-то теплым, почти пряным. Парфюм, который невозможно перепутать. Осознание ударило мгновенно. Голубые глаза расширились, дыхание сбилось, рука дрогнула, едва заметно. Он уже собирался отдернуть клинок, отступить, стереть этот момент, как ошибку… Но не успел.       — Неплохо. Я тебя не слышал.       Голос прорезал тишину, словно нож старую ткань, низкий, хриплый, пропитанный дымом, усталостью и чем-то еще, едва уловимым. Незнакомец чуть повернул голову, движение было медленным, почти ленивым, как у хищника, который не чувствует угрозы. Полутьма скользнула по его лицу, выхватывая знакомые черты, и в этот миг время будто споткнулось. На Иллиана смотрели глаза. Карие. Спокойные. Глаза его капитана.       Темные глаза с живым, почти хищным любопытством скользнули вслед за движением, парень ловко перехватил клинок, и сталь тихо звякнула, исчезая в кожаных ножнах, плотно обтягивающих обнаженное бедро, чуть ниже кромки коротких пижамных шорт. Холод ночи ощутимо щипал кожу, и, выдохнув в густой воздух тонкое облачко белого пара, юноша медленно выпрямился, словно стряхивая с себя остатки напряжения. Он шагнул ближе и остановился по правую руку от блондина, сохраняя нарочитую небрежность в каждом движении. Плечи его лениво поднялись в едва заметном жесте, будто происходящее не стоило ни малейшего внимания. Он даже не повернул головы, не удостоил мужчину взглядом, лишь бросил через плечо:       — Прости, не признал.       Неожиданный переход на «ты» отозвался где-то глубоко внутри, теплой, почти робкой искрой, словно в груди тихо вспыхнул крошечный огонек. Он разлился мягким, едва уловимым теплом, согревая изнутри. Слова прозвучали мягко, почти лениво, но в них не было ни тени раскаяния. Легкая дрожь на губах, отчаянно пытавшихся удержать веселую улыбку, выдавала его с головой, куда громче, чем могли бы любые признания.       Фостер ничего не ответил, только тихо, почти беззвучно фыркнул, и в этом коротком звуке мелькнула искра живого, теплого веселья. После этого между ними опустилась тишина. Но не та, что давит на уши и заставляет искать слова, эта была мягкой, обволакивающей, почти уютной. Они словно одновременно шагнули в нее, не испытывая ни неловкости, ни желания ее нарушить, и просто смотрели вдаль, туда, где ночной горизонт растворялся в темноте. В воздухе еще витали призрачные следы зимнего холода, он касался кожи тонкими, цепкими пальцами, заставляя дыхание становиться заметным в прохладной ночи. И все же весна уже осторожно вступала в свои права: в этом холоде чувствовалось что-то иное, едва уловимое тепло, обещание скорых перемен. Земля под ногами была влажной, пропитанной талой водой, и молодая трава упрямо пробивалась наружу, цепляясь за жизнь с какой-то тихой настойчивостью.       Не обращая внимания ни на сырость, ни на холод, Егер ухватился за полы кардигана и небрежно завязал их на талии. Ткань потянулась, скользнула, подчиняясь его движению. Он мельком отметил, что темные шорты переживут эту ночь, отстираются без особых проблем, и, не раздумывая, плюхнулся на жесткую, еще не прогревшуюся землю. Легкая дрожь прошла по телу, но быстро растворилась, высокая температура его тела словно отталкивала холод, не давая ему задержаться. Капитан, делая очередную глубокую затяжку, медленно выдохнул дым в сторону и наблюдал за этой выходкой непроницаемым, трудно читаемым взглядом. В его глазах не отражалось ни раздражения, ни одобрения, лишь спокойное принятие, будто все происходящее было в пределах допустимого. Что ж… Похоже, на эту ночь у него все-таки появилась компания. Тишина дрогнула, когда Егер, чуть повернув голову, первым нарушил ее, задав вопрос.       — Почему не спишь? — прозвучало непривычно тихо, почти неуверенно. В голосе, обычно прямом и колком, на этот раз сквозила робкая осторожность, будто он сам не до конца понимал, зачем задает этот вопрос.       Честно говоря, вопрос застал его врасплох, резко выбил из колеи. Он не сразу понял, стоит ли отвечать… И ждут ли от него вообще ответа. Слух улавливал мягкое, почти убаюкивающее поскрипывание ветвей, где-то высоко, в темном, усыпанном звездами небе, раздалось тяжелое хлопанье крыльев, будто ночная птица рассекала воздух, не нарушая общей тишины, а лишь подчеркивая ее. Он затянулся глубже, чем собирался. Горький табачный дым обжег легкие, растекся внутри, пытаясь перебить тот самый привкус, металлический, вязкий, словно пепел, смешанный с кровью. Тот самый, что время от времени неизменно возвращался, стоило лишь открыть глаза. Проклятый фантом, въевшийся в память и тело, не отпускал его уже много лет и, похоже, не собирался исчезать. Медленно выдохнув дым через ноздри, не поднимая руки, будто даже это движение казалось лишним усилием, Эндрю наконец ответил. Голос его прозвучал ниже обычного, с хрипотцой, словно каждое слово проходило через невидимую преграду.       — Дурной сон.       Казалось, этого короткого ответа было достаточно. Парень едва заметно кивнул, уголок его губ дрогнул в слабой, почти самоуничижительной усмешке.       — Кошмары, да, мне это знакомо.       Кошмары — это неотъемлемая часть человеческой жизни. Они приходят ко всем, но никогда не бывают одинаковыми. Иногда это размытые, рваные образы, бессвязные, как обрывки чужих мыслей, не имеющие ничего общего с реальностью. Иногда, воспоминания, искаженные до неузнаваемости: знакомые сцены, но пропитанные густой, почти осязаемой краснотой боли, будто сама память начинает кровоточить. А бывают и другие. Те, что плетут ложь из правды. Те, что берут лица дорогих тебе людей и превращают их в участников кошмарного, изломанного спектакля. Те, от которых невозможно отмахнуться, потому что слишком многое в них… настоящее. Иллиан сказал это тихо, почти безжизненно. В его голосе сквозила усталость, тяжелая, вязкая, как засахаренный сироп. В каждом слове звучала обреченность, глухое смирение человека, который слишком долго боролся… И в какой-то момент просто перестал. Так говорят те, кто уже не надеется на спасение. Те, кто научился жить рядом со своим страхом. Те, кого ночь давно перестала отпускать. И именно это зацепило Эндрю.       Парень был… странным. Слишком многослойным, будто собранным из противоречий. Каждый раз, когда Эндрю казалось, что он наконец понял его, разобрался, нашел ключи ко всем его замкам, тот вдруг оборачивался другой стороной. И там, за улыбкой или ясным взглядом, скрывалось еще больше тайн. Закрытых наглухо. Это притягивало. Эндрю хотел спросить. Он почти чувствовал, за этим что-то стоит. Что-то темное, липкое, объясняющее резкие движения, внезапные замыкания в себе, странную, почти болезненную отрешенность. Но… не стал. Не смог. В памяти слишком ярко всплыл он сам, тот, прежний. Потерянный, сжимавшийся в углу собственной комнаты, всматривающийся в тени, которые казались живыми. Испуганный до дрожи, до сбитого дыхания, до немого крика, застрявшего где-то в горле. Он знал, как это. И потому остановился. Это не его дело. Не его право, лезть туда, где человек из последних сил держит оборону. Эндрю отвернулся от этой темы так же тихо, как она и возникла…       И, возможно, совсем крошечная, почти неуловимая вероятность, именно это решение сыграло свою роль. Простое, почти незаметное со стороны проявление уважения к чужой боли. Не лезть. Не давить. Плечи Иллиана едва заметно опустились, будто с них сняли невидимый груз. Напряжение, сковывавшее его до этого, медленно отступало, растворяясь в тишине между ними. Возможно, именно в этот момент голубоглазый впервые за долгое время позволил себе почувствовать… безопасность. Не полную, не абсолютную, но достаточно, чтобы вдохнуть чуть глубже. Он подтянул колени к себе, обхватил их руками и уткнулся подбородком, пряча взгляд, но уже не так отчаянно, как раньше. В этом жесте было что-то детское, уязвимое, словно он инстинктивно искал опору, пусть даже в самом себе.       Шатен растерянно молчал. Мысли путались, не желая складываться во что-то внятное. Но где-то глубоко внутри, под слоем сомнений и привычной настороженности, медленно разгоралась странная, теплая уверенность. Здесь и сейчас… все будет в порядке. Его не перебьют. Не осудят. Не поднимут на смех. Не будет пустых заверений, что все пройдет, потому что это никогда не происходило. И от этого становилось почти неловко. Странно. Неправильно. Потому что рядом стоял человек, который придумал игру, игру, затеянную ради чужих секретов, ради вскрытия того, что обычно прячут глубже всего. И все же… именно рядом с ним сейчас было спокойно. Настолько, что Иллиан, пусть и не до конца осознанно, начал допускать опасную мысль: ему можно доверять.       — Когда я жил в Подполье, мне часто снились кошмары, — тихо сглотнув, начал Иллиан. Его голос звучал приглушенно и осторожно, словно он боялся спугнуть хрупкое равновесие, возникшее между ними в этот момент откровения. — Все началось после смерти отца. Я снова и снова видел тот день… и с каждым разом он становился все более жестоким, более кровавым. Я просыпался среди ночи, не сразу понимая, где нахожусь, весь в слезах и какое-то время не мог вдохнуть, мой рот словно был забит кровавым пеплом       Он на мгновение прикрыл глаза, и воспоминания словно ожили.       — Вот сквозь дверную щель вижу, как его ставят на колени и пытают. Вот наш дом охвачен адским пламенем. Вот он выходит на крыльцо, объятый жаром и тянущий к нам руки. Но что бы я не делал, как бы я не кричал и умолял, каждый раз все заканчивалось одинаково.       Это, пожалуй, было самым тяжелым воспоминанием, тем самым, к которому Иллиан старался не возвращаться. Стоило лишь приблизиться к нему мысленно, как где-то глубоко внутри поднималась едва сдерживаемая дрожь, а перед глазами ложилась тонкая, влажная, размывающая все пелена. К счастью, их положение друг относительно друга скрывало это. Его взгляд, потускневший, с едва уловимой тоской, остался незамеченным. Он коротко моргнул, прогоняя влагу, медленно сглотнул, будто пытаясь избавиться от вязкого комка в горле, и только после этого Егер продолжил.       — Я оставался один... Стоял по колено, среди теплого кроваво-серого пепла. С чувством, что опоздал.       Он замолчал. Между ними повисла тяжелая пауза ожидания. Иллиан пытался собраться с духом, удержать контроль, не дать голосу дрогнуть сильнее. Прошло несколько долгих мгновений. Наконец шатен выдохнул, тихо, прерывисто, будто вместе с этим выдохом выпускал то, что слишком долго держал в себе. И только после этого он продолжил.       — А потом все пошло по накатанной, — произнес Егер ровно, почти без выражения, будто перечислял чужие, давно заученные факты, а не свои собственные воспоминания. — Сон, в котором я нахожу изнасилованный труп девочки, о которой обещал заботиться в сточной канаве вместе с ее братом Майроном, и его крик о помощи.       На мгновение его дыхание сбилось, от воспоминаний о Элизабет у него закололо сердце, резко, но знакомо. Иллиан машинально прижал ладонь к груди и вяло растер мышцу, больше по привычке, чем в надежде облегчить это ощущение, зная, что не поможет. Ведь это никогда не помогало.       — Потом… первое убийство.       Он сделал паузу. Слова давались тяжелее, чем раньше, и это было заметно.       — И еще один сон. Воспоминание. В котором меня… — голос на долю секунды сорвался и замер. Горло сжалось, словно отказываясь пропускать дальше. Но все же решив быть до конца честным, Егер заставил себя продолжить, тихо, почти бесцветно. — …изнасиловали.       Признание повисло в воздухе, короткое, но тяжелое. Оно не требовало продолжения, не нуждалось в пояснениях, достаточно было того, что уже было сказано. Егер на мгновение закрыл глаза. Это движение вышло медленным, позволяя себе минутную слабость. В этом жесте не было резкости или надлома, только усталость, глубокая, осевшая где-то внутри, в костях.       — И с каждым разом становилось только хуже, — добавил он после паузы. — Не громче, не ярче… просто тяжелее.       Иллиан не сразу осознал, что действительно произнес это вслух. Мысль об этом пришла с запозданием, тихо, почти осторожно, и на мгновение показалась чужой. Эта тема всегда оставалась для него закрытой, болезненной, к которой он не возвращался без крайней необходимости. Даже спустя годы она не исчезла, лишь притихла, превратившись в глухое, постоянное давление где-то под ребрами. Долгое время об этом знал только Ноан. И даже это признание когда-то далось ему с трудом. Остальные… они знали лишь обрывки, осторожно обойденные формулировки. На то, чтобы сказать хотя бы часть правды, ушли месяца, и все равно он оставил главное за пределами слов, будто там ему было безопаснее. Сейчас, произнеся это, он почувствовал едва уловимое облегчение.       Не освобождение, до него было далеко, но словно что-то внутри немного ослабило хватку. Он все еще не мог отпустить прошлое, до сих пор отпечатки того случая остались шрамами на сердце. Опыт, обретенный с Оливером, то терпение и осторожность, что он проявил по отношению к нему, принесли свои плоды, но все же... Некоторые прикосновения и жесты по-прежнему вызывали отторжение, почти рефлекторное, и тело реагировало быстрее, чем разум успевал напомнить, что все осталось позади.       Но в этот раз ощущение было иным. Как будто он держал в руках старый, пересохший веник, и один за другим прутики в нем начинали ломаться, с тихим, почти неслышным треском, с каждым произнесенным словом. Не сразу, не все, но неизбежно. И в этом процессе было что-то упрямое, почти решительное. Он хотел довести это до конца. Погруженный в собственные ощущения, Иллиан не заметил, как за его спиной повисла тишина, глухая, неподвижная, слишком тяжелая, чтобы быть просто паузой.       Стоит признать, в начале Эндрю слушал его почти безучастно. Не из равнодушия, скорее по привычке держать дистанцию. Легкое любопытство, не больше. Он ждал, что услышит что-то тяжелое, но предсказуемое, не требующее от него ничего, кроме молчаливого присутствия. О потере отца он уже знал. О том, как это сломало братьев, тоже. Признание в убийстве лишь подтвердило их давние догадки. Это не выбило его из равновесия, не сдвинуло с внутренней опоры. Но дальше все пошло иначе. Смерть девочки застала его врасплох, неприятно, резко, как внезапный холодный порыв воздуха. Мысль на секунду споткнулась, но все еще держалась. А потом прозвучало следующее. Изнасилование...       Сигарета замерла в пальцах, так и не коснувшись губ. Движение оборвалось на середине, будто кто-то выключил в нем простейшую последовательность действий. Эндрю застыл, впал в ступор. Он не сразу понял, что именно произошло, только почувствовал, как внутри что-то резко сбилось. Мысли, до этого двигавшиеся ровно и четко, сорвались, закрутились, сталкиваясь друг с другом с почти болезненной скоростью. Словно шестеренки, потеряв сцепление, начали скрежетать, пытаясь встать на место, но только сильнее заклинивая механизм. Фраза не укладывалась. Просто не находила места в голове. Какого хуя? И в следующий момент это ощущение обрушилось целиком, резко, без предупреждения. Как если бы его на полной скорости снесло поездом и вжало в глухую, холодную стену, выбивая из груди воздух и оставляя только гул в ушах и невозможность сразу собрать себя обратно.       Какого хуя?       Пальцы судорожно сжались, сминая сигарету, хрупкая бумага треснула, табак осыпался на кожу сухой, горькой крошкой. Он сжал сильнее, будто мог раздавить нечто большее, чем тонкую палочку между пальцами. Даже не заметил, как тлеющий кончик коснулся ладони, короткое жжение прошло мимо, не зацепив сознание. Он смотрел на притихшего парня, и внутри поднималось чувство, которого не было давно. Не резкое, не вспыхнувшее, а тяжелое, густое, как раскаленный воздух перед грозой. Животная ярость. Не направленная. Не оформленная. Она просто заполняла все сразу. На мир, который носит на себе гнилых ублюдков. На пидорасов, что считали невинных детей отличной жертвой. На тех, кто закрывает глаза, отворачивается, не замечает, потому что так проще. На саму суку судьбу, которая раз за разом позволяет этому происходить. Мысли накатывали одна за другой, тяжелые, глухие. Он что, мало пережил? Мало слез пролил?       С каждым прожитым годом казалось, предел уже достигнут, дальше некуда. И каждый раз находилось что-то еще, выбивающее почву из-под ног. Злость росла, сжималась внутри, требуя выхода, простого, понятного, физического. Ударить. Сделать хоть что-то, что имело бы вес. Но здесь и сейчас это было бесполезно. Он медленно втянул воздух. Глубже, чем нужно. Ноздри чуть раздулись, грудь тяжело поднялась, кровь глухо стучала в висках, разгоняя дыхание. Он сжал кулаки, до побелевших костяшек, и так же резко разжал, будто отрезая себя от этой вспышки. Когда он снова поднял взгляд, то уже смотрел на чужую спину, долго, внимательно, без прежней дистанции. Профессиональная отстраненность, за которую он обычно держался, дала трещину. И в эту трещину просочилось нечто более личное, от чего уже нельзя было просто отмахнуться.       Он не был мощным, не выделялся шириной плеч, в нем не было нарочитой, грубой силы. Линия плеч, плавная, без резких углов, талия чуть уже, под кожей проступал спокойный, выверенный рельеф мышц. Мягкая кожа с легким загаром, огромные глаза, внимательные, почти настороженные, как у лани: в них легко читалась тишина, но стоило чему-то зацепить, и в глубине вспыхивало упрямое, горячее пламя. Длинные волосы, которые при движении ловили свет и на мгновение делали его почти нереальным. И спина, прямая, упрямая, как будто не допускающая самой возможности согнуться. Эндрю невольно задержал на нем взгляд. Он не мог до конца представить, через что тому пришлось пройти. Сам он всегда привык огрызаться, отбиваться, цепляться за любое сопротивление. Но это… это было другим. Тяжелее. Тише. Из тех вещей, что не всегда ломают снаружи, но могут надломить внутри. И от этой мысли стало не по себе.       А может... это и не прошло.       В памяти всплыло, каким тот появился у них в самом начале, сжатый, настороженный, колючий как еж. Словно каждое движение, каждый взгляд со стороны был для него чем-то потенциально опасным. Парень избегал тесного контакта, не доверял незнакомцам, держал дистанцию, особенно с мужчинами, словно вымерял ее до сантиметра. И когда команда, а особенно Бен и Стефан, со своей привычкой лезть в объятия при любом удобном случае, пытались втянуть его в этот круг тепла, тот лишь напрягался сильнее. Лицо невольно сжималось, взгляд тускнел, и было видно: это дается ему слишком трудно. Но сейчас… Сейчас перед ним был тот же человек, и в то же время уже другой. Спина расслаблена, но не ослаблена. Взгляд, твердый, собранный. Голова высоко поднята, не вызывающе, но уверенно. И где-то глубоко, почти незаметно для самого себя, Эндрю почувствовал нечто теплое. Гордость. Он не умел говорить об этом. Не умел подбирать правильные слова, не знал, как поддержать так, чтобы это звучало не фальшиво. Это всегда было не его. Поэтому он просто оттолкнулся от шероховатой коры, к которой опирался, и подошел ближе. Присел рядом, коротко поморщившись, когда влажная земля сразу же пропитала джинсы. Но остался.       — Что с ним сейчас?       — Мне было пятнадцать, когда это произошло, в приюте вышел за дверь комнаты и сразу же усыпили хлороформом. Когда это закончилось, я пристегнул его наручниками, которыми он приковал меня к кровати и засунул ему в задницу бутылку из-под алкоголя. Порвал, и стекло не выдержало, лопнуло прям внутри. Сдох от потери крови.       Рассказывая, Иллиан чуть склонил голову и прижался виском к собственным рукам, так было удобнее наблюдать. Его взгляд цепко ловил каждую деталь, каждое, даже самое мимолетное изменение в чужом лице. Фостер слушал молча, с привычной, почти холодной нейтральностью, будто слова не задевали его вовсе. Но стоило прозвучать возрасту, и маска дала трещину: губы едва заметно сжались, а взгляд потемнел, наполнившись глубокой, едкой злостью, вспыхнувшей где-то внутри. Это было мгновение, короткое, но резкое, как удар. И все же вспышка быстро угасла. Тень ярости растворилась на его бледном лице, уступая место иной эмоции, тяжелой, мрачной удовлетворенности. Она проступила медленно, почти незаметно, когда он услышал о извращенном выборе мести, словно именно это стало для него последним, желанным штрихом.       — Извращенный ублюдок получил свой извращенный конец? Неплохо.       Сардоническая усмешка медленно растянула бледные губы, придавая лицу оттенок холодной насмешки. Коротко кивнув самому себе, мужчина запустил руку в карман штанов нащупав картонную упаковку. На мгновение задержавшись, он вытащил новую сигарету. Пальцы замерли в воздухе, короткая пауза, словно мысль мелькнула и тут же исчезла. Затем он протянул пачку Иллиану, чуть наклонив голову, наблюдая за его реакцией с тем же вниманием, что и раньше. Иллиан сначала удивленно уставился на протянутую руку, будто не сразу понял жест. Но спустя секунду его выражение смягчилось, с теплой благодарностью в глазах, и мягко покачал головой, отказываясь. Эндрю лишь пожал плечами, безразлично принимая ответ. Он опустил пачку рядом с бедром, на прохладную землю, и щелкнул зажигалкой. В темноте вспыхнуло короткое пламя, отразившись в его глазах, прежде чем он, втянув первую затяжку, негромко спросил, словно, между прочим, но с едва уловимой тяжестью в голосе.       — Крис знает?       На краткий, почти неуловимый миг в его глазах вспыхнула боль, взгляд потускнел, потерял фокус, но это длилось лишь мгновение. Иллиан резко моргнул, словно стряхивая с себя наваждение, и вернул себе привычную собранность. Он ответил, будто ничего не произошло.       — Нет, и я этого не хочу. Это в прошлом.       С этим Фостер, пожалуй, мог бы поспорить, но он не стал, сдержался. Это было не его поле, не его право вмешиваться. Здесь его мнение не имело ни веса, ни смысла, и он это понимал слишком хорошо. Пауза едва успела оформиться, как шатен снова заговорил, будто не позволял тишине разрастись, не хотел выпускать разговор из рук, даже несмотря на его тяжесть. И в этом, странным образом, было что-то… приятное. Простота. Отсутствие давления, ожиданий, скрытых требований. Фостер оказался тем редким собеседником, рядом с которым не нужно было подбирать слова. Он слушал, по-настоящему, не засыпал глупыми вопросами, не смотрел с этой липкой, выворачивающей жалостью. Его слова были прямыми, иногда резкими, но честными, такими, какие есть. И это освежало. Будто после долгого душного помещения наконец глотнул холодного воздуха. Даже если все это — лишь короткий, случайный эпизод, который больше не повторится, он хотел выжать из него максимум. Сохранить это ощущение, пусть хотя бы на время.       — Все было настолько плохо, что я не мог спать, было страшно, и тогда я начал пить сильное снотворное.       В памяти всплывали любопытные взгляды его семьи, те самые разнюхивающие моськи, которые наблюдали за ним, когда его сон наконец пришел в норму, и он перестал бродить по дому, как тень, изможденный недосыпом. Сначала, осторожное любопытство, прищуренные глаза, тихие переглядывания. А потом это незаметно сменилось другим, тревогой, искренним беспокойством, которое уже невозможно было скрыть. Начались долгие разговоры, иногда мягкие, иногда слишком настойчивые. О самочувствии, о причинах, о том, что его гложет. Они переживали, чертовски, до боли, и это переживание порой выливалось в ссоры: резкие слова, вспышки раздражения, попытки достучаться любой ценой. После таких стычек они расходились по своим комнатам, захлопывая за собой двери, каждый со своей обидой и тяжелым осадком. Но надолго их не хватало. Уже на следующий день напряжение спадало, злость таяла, словно ее и не было, слишком сильной была привязанность, чтобы держаться за обиды. Они снова тянулись друг к другу, неловко, но искренне. И все эти воспоминания отзывались внутри теплой, мягкой волной. Тихой, почти щемящей. Он вдруг особенно остро почувствовал, как сильно их любит.       — Но как только мне стало лучше, я перестал, — тихо продолжил он, будто пробуя слова на вкус. — Долгое время вообще не видел снов… — короткая пауза, взгляд скользнул куда-то в сторону, — но недавно они снова начали возвращаться.       Он замолчал, и вместе с этой паузой в воздухе будто снова натянулась невидимая струна. Напряжение вернулось, не резкое, не болезненное, а другое: плотное, сосредоточенное. В нем не было прежней тоски, скорее, настойчивая попытка понять, собрать воедино рассыпанные куски. Как если бы перед ним лежала сложная головоломка, и решение ускользало в самый последний момент. Брови невольно сошлись к переносице, тень легла на глаза. Он задумчиво прикусил нижнюю губу, едва ощутимо, почти машинально, будто это помогало удержать мысль.       — Сначала это были просто обрывки… — он нахмурился сильнее, вспоминая, — какая-то суматоха, бессвязные куски, ничего конкретного. Но вчера… — голос стал тише, глубже, — вчера мне приснилось кое-что. И теперь это не дает мне покоя.       Он замолчал, и в этой тишине будто повисло недосказанное, тяжелое и цепкое. Хм. Так вот в чем дело. Причина его рассеянности, отстраненных взглядов, срывающихся мыслей, все сходилось в одну точку. Не усталость. Не каприз. А сон. То, что он в нем увидел. Увязнуть глубже в собственных размышлениях Эндрю не дали. Голос прозвучал снова, тихий, осторожный, почти на грани шепота, будто каждое следующее слово приходилось выверять, прежде чем выпустить наружу. Он говорил медленно, с паузами, словно ступал по тонкому льду: пробуя поверхность, прислушиваясь к каждому хрупкому отклику, опасаясь сделать неверный шаг и провалиться в то, что скрывалось под ней.       — Все началось так реально, что я даже не понял, что это сон. Это была экспедиция в лес Зеленных гигантов. Меня отправили за хворостом для костра, пока вы разбивали лагерь.       Он на секунду замолчал, словно собираясь с мыслями, и взгляд его стал отстраненным, затуманенным.       — Я понял, что это все не по-настоящему только тогда, когда промелькнула мысль, что «лето выдалось теплым», — он чуть повел глазами в сторону, нарочито скользнув ими по сырой весенней слякоти под ногами. — И когда я это понял, то все изменилось.       Иллиан сглотнул вязкую слюну, кадык дернулся резче, чем нужно. Пальцы чуть сжались, выдавая напряжение.       — Все потемнело и стало мрачным, и за мной кто-то наблюдал, выслеживал.       Голос дрогнул, перед внутренним взором на мгновение вспыхнул тот самый образ, набросанный карандашом, неясный, рваный силуэт существа, прячущегося во тьме. Он едва заметно поморщился.       — Испугался и побежал, случайно вышел на разоренный лагерь. И тогда я услышал крики, — парень закрыл глаза продолжая. — Команду, они кричали от боли, и просили о помощи, а потом что-то схватило меня за шею, — пальцы медленно, почти неуверенно поднялись к шее, касаясь кожи там, где давно уже не осталось следов, но все еще фантомно саднило. — Оно утопило меня, а потом я проснулся.       Тишина повисла, тяжелая, густая, она давила на плечи. Тянулась слишком долго, неприятно, заставляя каждую секунду ощущаться острее. И прежде, чем Фостер успел бы ее нарушить, парень поспешил заговорить, резко, почти на выдохе, словно опережая возможные слова. Внутри неприятно кольнуло чувство уязвимости.       — Я знаю, что это просто кошмар, но я не могу отделаться от предчувствия чего-то плохого. Оно меня никогда не подводило.       Егер покачал головой, резко, почти упрямо, будто сам пытался оттолкнуть даже мысль о такой вероятности. Несколько прядей выбились из небрежного пучка, рассыпались по скулам, щекоча кожу и делая его вид еще более растрепанным, уязвимым. Он и сам не знал, чего ждал в ответ на эту откровенность. Насмешки? Колкого комментария? Легкого, привычного стеба за такую почти детскую тревогу? Это было бы проще, понятнее, безопаснее. Но реальность оказалась совсем иной. Никакой усмешки. Ни тени иронии. Только серьезный, тяжелый взгляд, внимательный до неприятного, будто Фостер не просто слушал, а пытался разглядеть что-то глубже, добраться до самой сути, до того, что пряталось под словами. Его губы были плотно сжаты вокруг фильтра сигареты, а в этой сдержанности чувствовалось напряжение, тихое, но ощутимое, как натянутая струна. Иллиан невольно смутился под этим взглядом. Замер, словно пойманный на месте, не зная, куда деть руки, куда отвести глаза. Внутри все сжалось в ожидании. Он чувствовал, Фостер сейчас что-то скажет. И это «что-то» имело вес.       Эндрю никогда не полагался на чуйку или интуицию, для него это были слишком расплывчатые и ненадежные вещи. Всю жизнь он доверял только тому, что мог проверить, силе собственного тела, реакции, холодному расчету. Все остальное - лишний шум. И сейчас он не воспринял бы чужие слова так близко к сердцу, если бы не одно серьезное «но». Ближе к середине мая планировался выезд в лес гигантов, из-за странной активности Теней. Их отряд должны были отправить первыми: разведка, сбор данных, первичная оценка. А уже следом, отряд Лейно, с делегацией ученых. Пока все это было на стадии обсуждений: без точных дат, без окончательных приказов. Просто планы. Но теперь в этих планах появилась трещина. Сомнение. Оно не кричало, не требовало внимания, лишь тихо, настойчиво засело где-то внутри, неприятно цепляясь за мысли. И, как ни странно, единственное, что он смог из этого извлечь, простое, почти банальное: нужно быть осторожнее.       Он мельком взглянул на парня. Тот явно чувствовал себя не в своей тарелке, скованность в движениях, напряжение в плечах, эта попытка держаться ровно, когда внутри все сбивается. Наверняка паршивец ожидал, что сейчас отмахнутся, назовут параноиком, уйдут. Эндрю перевел взгляд выше, прямо в глаза и уловил там сомнение. Неуверенность, смешанную с ожиданием удара. Ему это не понравилось. Совсем. Он не отвел взгляд. Пальцы машинально сжали пластиковый корпус зажигалки, и он начал крутить ее в руке, медленно, с тихими щелчками, словно собирая мысли, придавая им форму.       И в этот момент резкий, хрипловатый звук его собственного голоса неожиданно прорезал тишину. Парень вздрогнул.       — Я никогда не планировал становиться капитаном.       С потрескавшихся губ сорвалась правда резкая, как холодный ветер. Он не то чтобы скрывал ее. На тех редких интервью, куда его буквально вытаскивали, мужчина говорил об этом прямо, без тени стыда. Но людям всегда нужно было больше, не правда, а повод. Они обсуждали его с жадностью, завидовали тому, как «легко» ему якобы достался успех, шипели вслед о том, что он «пренебрегает» тем, через что прошел. Никто из них не видел ни ночей без сна, ни крови под ногтями, ни того, как ломается человек, прежде чем стать тем, кем его теперь осуждают. Эндрю не обращал внимания. Плевать он хотел на тех, кто так охотно бросает камни в «провинившихся», а в минуты настоящей опасности прячется за их спинами. Эти голоса были для него лишь фоном, раздражающим, но пустым. Фостер знал, он не единственный военный, кого так рвут на куски чужие языки. И потому всегда посылал таких на хуй, без колебаний, без лишних слов. Своим ребятам он говорил то же самое: не тратьте силы на тех, кто не стоит даже взгляда.       Да и, если уж честно, нахрен ему не нужно было это повышение. Иллиан удивился. Не стал скрывать этого, слишком уж неожиданно прозвучало признание. Он не то, чтобы интересовался тем, как именно мужчина получил свое звание, но знал одно: за всю историю Легиона Фостер был самым молодым капитаном. Факт, который звучал почти как легенда. Но вот что стояло за этой легендой, он не знал. И теперь вдруг почувствовал, как за сухими словами начинает проступать что-то большее. Тяжелое. Настоящее. И, возможно, далеко не такое героическое, каким его привыкли представлять.       — Когда мне было восемнадцать я попал в седьмое подразделение в седьмой отряд.       Немного порывшись в памяти, Иллиан все же зацепился за нужную нить. Седьмое подразделение… Да, точно, округ Феодор. А ведь сам Фостер, если он ничего не путает, был родом из Аввы… Далековато его от дома занесло. Эндрю, впрочем, не обращал ни малейшего внимания на его задумчивость. Он продолжал говорить ровно, почти отрешенно, словно шел по давно протоптанной тропе, где каждое слово уже тысячу раз было произнесено. Егер же наблюдал. Внимательно, почти жадно, ловя каждую перемену. На его глазах отчужденное, холодное лицо медленно менялось: в нем проступала тень чего-то глубже, усталости, может быть… или боли, которую не принято показывать. Такое выражение было редкостью. Он не помнил, чтобы когда-либо видел Эндрю таким, не резким, не отстраненным, а по-настоящему погруженным в себя. Будто тот на мгновение перестал быть здесь и сейчас, ускользнув куда-то в прошлое, где все еще оставались незажившие вещи.       — Команда была хорошей, дружной и сплоченной. Я быстро нашел общий язык с ребятами, и капитан у них был потрясным. Мужик вдовцом был, потерял жену и ребенка, при родах скончались.       Как только слова достигли его слуха, голубые глаза едва заметно дрогнули, будто по гладкой поверхности слабая рябь. Это чувство было слишком знакомым, почти родным, болезненно отзывающимся где-то глубоко внутри. В памяти всплыла мать. Ее смерть, далекая, недосягаемая, почти нереальная… Потому что он так и не смог увидеть ее. И от этого воспоминание резало еще сильнее.       Ты так похож на нее.       Голос отца прозвучал в голове неожиданно ясно, с той мягкой теплотой, которой он всегда касался имени своей жены. В этих словах было столько любви, что от нее становилось невыносимо тесно в груди. Иллиан отвел взгляд, словно пытаясь спрятаться от нахлынувшего. Внутри поднялась горечь, густая, тяжелая. Он вдруг остро почувствовал чужую утрату, почти как свою собственную. Стало по-настоящему жаль мужчину… Не просто из вежливости или сочувствия, а глубоко, по-человечески. Потерять семью целиком, это не просто боль. Это пустота, которая остается с тобой навсегда.       — Он относился к своим, как к семье, заботился и помогал, чем мог.       Было видно, с каким уважением и тихой, бережной теплотой Фостер вспоминал свою прошлую команду. В его голосе звучали едва уловимые оттенки: там была и гордость, и благодарность, и что-то еще… почти нежное, словно он касался этих воспоминаний осторожно, боясь повредить. Но стоило задержаться взглядом на его глазах, как все менялось. Светлые, живые мгновения, о которых он говорил, будто накрывала темная пелена. В глубине зрачков сгущалась тень, тяжелая, вязкая, как непрожитая боль. И от этого контраста становилось не по себе: слишком ясно ощущалось, что за этой теплой историей стоит что-то сломанное, не отпущенное до конца.       — Это была экспедиция в лес Зеленых гигантов. Верхушку настораживало то, как осторожно себя начали вести Тени, и нам дали задание провести разведку, просто узнать в чем дело, — он на мгновение замолчал, словно снова оказался там. — Еще на въезде в лес мне показалось это странным. Тишина, которая там висела, была ненормальной, — взгляд его скользнул куда-то в сторону, в пустоту, где, возможно, все еще тянулись те самые темные силуэты деревьев. — Я отмахнулся от этого… — губы Эндрю дрогнули в короткой, почти презрительной улыбке, направленной скорее на самого себя. В ней не было ни тени веселья. — Мы разбили лагерь на ночлег…

5 лет назад.

      Его дежурство тянулось бесконечно, но все же закончилось, тихо, без происшествий, и чертовски желанно. Когда он наконец добрался до своей палатки и устроился в мешке, усталость накрыла его сразу, тяжело и резко. Стоило голове коснуться подушки, он провалился. Без сновидений, без образов, только густая, непроглядная чернота. Но даже в этой пустоте не было покоя. Где-то на границе сознания зудело чувство тревоги, навязчивое, как комар в тишине. Оно не давало уйти глубже, не отпускало. Эндрю ворочался, сжимал пальцы, едва заметно хмурился во сне, будто пытался от чего-то увернуться. Сон был слишком легким, рваным. Он будто скользил по его поверхности, не в силах нырнуть глубже, где обычно прячется отдых. Тело требовало отключиться, но разум упорно держался на плаву, цепляясь за это странное, липкое ощущение неправильности.       Его дежурство прошло, и как только его голова коснулась подушки, так сразу вырубился. Ему не снилось ничего, лишь черная пустота, но даже так было тревожно. Ворочаясь с места на место, Эндрю не мог погрузиться глубже, продолжая поверхностно дремать.       Возможно, это и было его спасеньем.       Сквозь мутную, вязкую пелену сна до него донесся сухой, настораживающий треск, будто где-то рядом ломались ветки, одна за другой. Он с усилием разлепил отяжелевшие веки и, уткнувшись лицом в подушку, раздраженно выдохнул, чувствуя, как остатки сна ускользают, оставляя после себя лишь глухую усталость. Почти сразу стало ясно, уснуть уже не получится. Мысли, как назойливые искры, не давали покоя. Блондин тихо поморщился и, перевернувшись на спину, решил, что лучше не ворочаться без толку: можно хотя бы сменить кого-нибудь на дежурстве и дать ребятам передохнуть. Но тут треск повторился. Он замер.       Это был не тот привычный, уютный звук хвороста в костре, не сухой и звонкий. Этот был другим: глухим, влажным, словно что-то тяжелое ломало сырые ветки под своей массой. От этого звука по коже пробежал холодок. Свет костра снаружи беспокойно метался, нервно дрожал на стенках брезента, будто сам пытался спрятаться или убежать от того, что скрывалось в темноте. Тени ломались, вытягивались, превращаясь во что-то почти живое. Пальцы сами собой нашли молнию палатки. Сердце глухо ударило в груди, и по затылку пробежала неприятная волна, волосы встали дыбом, словно предупреждая об опасности, которую разум еще не успел осознать. Стараясь дышать тише и двигаться как можно осторожнее, Эндрю медленно потянул собачку вниз. Змейка поддалась неохотно, расходясь с тихим, предательским тихим треском, сантиметр за сантиметром, все ниже и ниже…       Прохладный ночной ветер резко ворвался внутрь палатки, словно кто-то невидимый распахнул ее настежь. Ткань тихо зашуршала, и двое спящих парней одновременно поежились, недовольно заворчали сквозь сон и, не открывая глаз, перевернулись на другие бока, плотнее кутаясь в теплые мешки, будто пытаясь спрятаться от внезапного холода. Эндрю нахмурился. Несколько секунд он просто стоял, позволяя глазам привыкнуть к густой, почти осязаемой темноте. Ночь казалась чужой, слишком тихой, слишком напряженной. Он медленно оглядел поляну, цепляясь взглядом за каждый силуэт, за каждую тень, пытаясь выхватить хоть малейший намек на источник странного звука. Костер по-прежнему догорал в центре лагеря, лениво перебирая угли и тихо потрескивая, как и раньше. Пламя было ровным, спокойным, значит, дело было не в нем. И вдруг звук повторился. Но теперь это уже не был треск. Где-то за пределами света раздалось что-то влажное, вязкое… булькающее, словно воздух вырывался сквозь густую жидкость. Неприятный, почти осязаемый звук, от которого внутри все сжалось. Эндрю мгновенно напрягся. Мысли прояснились, словно кто-то резко стряхнул остатки сна. Карие глаза, потемневшие от напряжения, устремились в ту часть леса, куда не доставал свет костра, в густую, непроглядную черноту, где тени уже не просто прятались… а жили своей жизнью.       Там, во тьме за палатками, почти сливаясь с землей, скрючилась фигура. Она будто старалась стать меньше, незаметнее, но именно это и пугало сильнее всего. От одного взгляда на нее по спине пробежал холодок, липкий и настойчивый. Не отрывая глаз от Тени, Эндрю медленно потянулся назад, нащупывая рукоять меча. Пальцы сомкнулись на холодном металле, и это прикосновение будто вернуло ему часть контроля над собой. Он едва слышно выдохнул и, стараясь двигаться максимально тихо, выбрался из палатки. Свет костра остался позади. Шаг, и он уже растворился в тени, становясь частью ночи. Сердце билось глухо и часто, но движения оставались выверенными. Он решил обойти существо по кругу, зайти со спины. Нужно было действовать быстро… и без единого лишнего звука. Главное, не дать ему заметить остальных.       Когда расстояние сократилось, детали начали проступать из темноты. Существо было занято. Его силуэт тяжело нависал над чем-то, над кем-то. Эндрю почувствовал, как внутри все сжимается. Очертания были рваными, неестественными, будто тело не подчинялось привычной логике. У твари уже было обвисшее пузо что говорило о том, что оно успело кого-то съесть, но она была ненасытной. В ее хватке находился человек, безвольный, обмякший. Руки безжизненно свисали вниз, почти касаясь земли, а голова была неестественно склонена набок, словно потеряла опору и с уголков губ текла алая кровь. Лицо оставалось неподвижным, застывшим, с пустым, отсутствующим взглядом, обращенным в никуда. Тень не спешила. По тому, как оно двигалось, медленно, вязко, становилось ясно: оно не собирается останавливаться. Эндрю стиснул зубы, сильнее сжимая рукоять меча. Медлить было нельзя.       Двое парней, стоявших на дежурстве, так и не подняли тревогу. Ни крика, ни звона оружия, ничего. Значит… просто не успели. Эта мысль отозвалась в груди глухим ударом. Застывший, пустой взгляд, холодный, как у рыбы, резанул сильнее любого крика. От него в желудке неприятно вскипела горечь, а по венам разлилась горячая, почти ослепляющая ярость. На мгновение захотелось сорваться, броситься вперед, разрубить эту тварь, не думая ни о чем. Но Эндрю удержался. Он медленно выдохнул через нос, подавляя поднимающийся всплеск, и только крепче сжал рукоять меча. Пальцы побелели от напряжения, зубы стиснулись так, что в висках отозвалось тупой болью. Сейчас нельзя было поддаться эмоциям. Сейчас нужно было думать. И все же… что-то не сходилось.       Тень выглядела звероподобной, дикой, но прямолинейной. С таким противником можно было справиться. Эти парни не были слабыми. Они бы не сдались так просто. Здесь было что-то еще. Что-то, чего он пока не видел… или не понимал. Мысль не успела оформиться. Резкий рывок, и его с силой дернули за капюшон назад. Все произошло мгновенно: чужая ладонь плотно зажала ему рот, обрывая любой звук, а спина ударилась о чью-то широкую, твердую грудь. Тепло чужого тела показалось почти обжигающим на фоне холодной ночи. Эндрю напрягся, готовый вырваться, но над самым ухом раздался тихий, настойчивый шепот.       — Тссс, это я.       После короткого, почти оглушающего ступора Эндрю все же собрался и едва заметно кивнул, давая понять, что он в порядке и не поднимет шума. Хватка ослабла, ладонь исчезла с его лица так же быстро, как и появилась. Но его не отпустили полностью. Он остался рядом, по правую сторону, почти плечом к плечу, ощущая чужое присутствие так же ясно, как собственное дыхание. Это было не просто удержание, скорее, молчаливое предупреждение: не спеши, смотри внимательнее. Старший мужчина на мгновение задержал на нем взгляд, оценивая. Внимательно, без лишних слов. И, похоже, увиденное его устроило: в глазах Эндрю уже не было паники, только жесткая сосредоточенность и холодный расчет. Тогда его внимание вернулось к зверюге. И лишь теперь, краем глаза, Фостер позволил себе взглянуть на капитана внимательнее. Тот выглядел… плохо. Кожа казалась непривычно бледной, почти серой в дрожащем свете костра. На лбу выступила испарина, мелкие капли поблескивали в полумраке. Брови были хмуро сведены, а в глазах залегла тяжелая, темная тень, не просто усталость, а что-то глубже. Что-то, что он уже видел. Но даже сквозь эту мрачную усталость в темных глазах все еще тлели угли решимости, упрямые, не угасающие. Такие не гаснут, даже когда сил почти не остается. Между ними повисла короткая, натянутая тишина. И вдруг ее разрезал хриплый, едва слышный шепот.       — Как вы...       Но договорить ему не дали. Тихий, хриплый смешок вклинился в слова, обрывая их на полу звуке. Он прозвучал неожиданно сухо, надломлено, с какой-то странной, чуждой интонацией, от которой по коже прошелся неприятный холодок. В этом смехе не было ни веселья, ни злости.       — Видимо, как и ты проснулся от лишнего шума.       Между ними повисла тяжелая, вязкая тишина. Она будто заполнила все пространство вокруг, приглушая дыхание и сжимая грудь. Лишь мрачный, неровный треск костра да глухие, неприятные чавкающие звуки из темноты нарушали ее, и от этого становилось только хуже. Секунды тянулись мучительно долго. Давление росло, оседая на плечах тяжелым грузом, заставляя невольно напрягаться, вслушиваться, ждать… чего-то неизбежного. Эндрю стиснул челюсти так, что в ушах зазвенело. Он выдержал еще мгновение и не смог больше. С тихим, сдержанным шипением сквозь зубы он наконец спросил.       — И чего мы ждем?..       От тона подопечного челюсти капитана сжались так сильно, что на мгновение показалось, еще чуть-чуть, и зубы не выдержат этого напряжения. Взгляд потемнел, в нем на долю секунды мелькнула резкая, почти опасная искра. Но он удержался. Не позволил чужой резкости задеть глубже, чем следовало. В конце концов, реакцию можно было понять, мало кто хочет смотреть на то, что происходило перед ними. Это не то зрелище, к которому можно привыкнуть или принять без внутреннего сопротивления. Капитан медленно выдохнул, будто силой выталкивая из себя лишние эмоции, и заставил мысли снова выстроиться в четкий, холодный порядок. Лицо осталось напряженным, но взгляд прояснился, в нем снова появилась твердая, выверенная сосредоточенность. Сохраняя эту хрупкую ясность, мужчина наконец ответил.       — Ты ведь тоже заметил, что здесь что-то не ладное.       От этого лишнего напоминания Эндрю резко вскинул взгляд. Он хлестнул капитана коротким, колючим взглядом, таким, в котором на мгновение вспыхнули раздражение и упрямая, почти болезненная напряженность. Но это длилось всего секунду. Он тут же отвернулся, будто сам оборвал этот порыв, и снова сосредоточился на происходящем впереди. Плечи оставались напряженными, пальцы все еще крепко сжимали рукоять, но дыхание постепенно выровнялось. Собравшись, он тихо, уже более сдержанно, поделился своими мыслями, не сводя взгляда с темноты.       — Они не проиграли бы простому зверю.       Слова прозвучали глухо, с нажимом, будто Эндрю сам не позволял себе усомниться в этом. В голосе сквозила упрямая уверенность, почти вызов, как будто он спорил не столько с капитаном, сколько с самой реальностью, разворачивающейся перед ними. Капитан едва заметно кивнул. Медленно, тяжело, принимая эту мысль не как предположение, как факт. Его взгляд скользнул по темноте, задержался на границе света и тени, где костер уже не имел власти. Лицо стало еще жестче, собраннее, словно каждая деталь вдруг встала на свое место.       — А это значит, что она здесь не одна.       Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные. И тьма вокруг будто стала гуще.       Насторожившись от этих слов, Эндрю резко повернул голову к капитану. В его взгляде мелькнуло недоумение, почти неверие, будто он ожидал увидеть хотя бы тень сомнения, намек на то, что это лишь предположение. Но не увидел. Лицо мужчины оставалось каменно-собранным, взгляд твердым, без колебаний. Ни единой лишней эмоции, ни попытки отступить от сказанного. И это было хуже всего. На секунду Эндрю замер, всматриваясь в него, словно надеясь найти опровержение… но затем лишь сильнее сжал челюсть, коротко выдохнул и спросил о следующих шагах.       — Поступим так, иди разбуди остальных, только будь осторожен.       Голос капитана звучал негромко, но в нем не было ни капли сомнения, лишь холодная, выверенная решимость. Взгляд, которым он наградил Эндрю, был коротким, жестким, почти прижимающим к месту. В нем не оставалось пространства ни для вопросов, ни для возражений. Эндрю замер на долю секунды, встретив этот взгляд, затем едва заметно кивнул. Понимание пришло мгновенно, спорить бессмысленно.       — А я пока разберусь с этим зверьем, — добавил капитан уже тише, почти вполголоса, не сводя глаз с темноты. — Сделаем все по-тихому...       План звучал разумно, почти безупречно для такой ситуации. Обстановка была шаткой, тревожно нестабильной, и каждая лишняя секунда промедления могла обернуться чем угодно. Нужно было быстро устранить угрозу и поднять остальных, пока еще есть шанс сохранить контроль. И все же… Чего-то не хватало. Мысль цеплялась за это ощущение, не давая покоя. План был правильным, но не завершенным. В нем чувствовалась недосказанность, будто за очевидным решением прятался еще один слой, который они пока не видели. И от этого внутри только сильнее нарастало напряжение. Вопрос все еще оставался открытым.       — И что дальше? — тихо спросил он, уже без прежней резкости, но с ощутимым напряжением в голосе.       Пауза повисла ненадолго, всего на пару глухих ударов сердца, но в этой тишине успело уместиться слишком многое. Мысли пронеслись стремительно, цепляясь одна за другую, но не запутываясь, наоборот, выстраиваясь в четкую, холодную линию. На самом деле, он уже все решил. Не сейчас, не в этот момент, гораздо раньше. Просто теперь это решение окончательно оформилось, стало твердым, как сталь, и отступать от него он не собирался. Ни при каких обстоятельствах.       — Мы уйдем.       Это выбило его из колеи, но блондин не стал спорить, слишком ясно читалась в чужом взгляде непреклонная решимость. Он лишь коротко кивнул, принимая чужое решение. Ему все это тоже не нравилось, ни происходящее, ни то, к чему все вело. Проводив взглядом удаляющуюся, неестественно прямую спину Фостера, мужчина на мгновение замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, а затем тихо, почти бесшумно двинулся вперед. Его шаги тонули в воздухе, когда он направился к Тени, все еще занятой своей жуткой трапезой. Все происходящее казалось неправильным, выбивающимся из привычной логики. Их визит с самого начала был вызван странностями, Тени вели себя иначе. Они сбивались в кучки, держались вместе, словно что-то их вело или направляло, что противоречило самой их природе. Звероподобные, неуклюжие, слепо ведомые инстинктами, не могли действовать так… осмысленно. И уж тем более, пробираться в лагерь, оставаясь незамеченными. Двое его ребят уже заплатили за это жизнью. Их больше не вернуть сожалениями. К черту протокол. К черту приказы. Ему было плевать, как это назовут, нарушением, самовольством. У него осталась только одна задача. Одна, простая и тяжелая, как камень на груди: вернуть своих парней домой. Любой ценой.       За спиной тянулись едва различимые шорохи, легкие, будто сама ночь прислушивалась к каждому движению. Это был Эндрю. Он двигался быстро, но осторожно, почти срываясь на бег, перебегая от одной палатки к другой, не выпуская оружия из рук. В его движениях чувствовалась сжатая пружина — напряжение, готовое в любой момент сорваться. Молнии палаток тихо звенели в темноте, одна за другой. Он резко отдергивал полог, хватал спящих за ноги, вырывая их из вязкого сна. Люди дергались, распахивали тяжелые, еще не понимающие глаза, и в этот момент он уже склонялся к ним, лицо в тени, взгляд жесткий, требовательный. Палец к губам. Ни звука. Ни одного лишнего движения, ни шороха громче дыхания. Он задерживал взгляд на каждом всего на долю секунды, убеждаясь, что его поняли, и коротко кивал в сторону выхода, туда, где за пределами тонкой ткани палатки сгущалась тревожная, живая темнота. И, не теряя ни мгновения, двигался дальше, растворяясь в полумраке, оставляя за собой цепочку просыпающихся, напряженных людей и нарастающее, липкое ощущение надвигающейся беды.       Подойдя достаточно близко к твари, мужчина на мгновение замер, собирая волю в кулак, и уже начал заносить руку для удара. Воздух тихо свистнул, рассеченный движением клинка, и этого оказалось достаточно. Тень насторожилась и быстро заглотила тело. Она резко обернулась к капитану, будто вынырнув из своего мрачного забытья. Ее костяная маска пошла трещинами, словно старая скорлупа, и на миг приоткрыла то, что скрывалось под ней, от чего по спине пробегал холод, ряды острых зубьев и длинный вертлявый язык. Существо подняло лапу, издав глухой, рваный звук, не столько рык, сколько искаженный отголосок чего-то живого. Но удар опередил его.       Клинок вспыхнул в темноте короткой дугой и точно нашел цель. Движение было быстрым, почти бесшумным. В один миг напряжение лопнуло, как натянутая нить. Тень замерла. И почти сразу все кончилось. Подавившись животным криком, голова отлетела от шеи. Сталь рассекла плоть, уничтожая волокнистый узел и предотвращая регенерацию. Голова с глухим ударом покатилась по земле, пятная ее черной вязкой кровью. Тело словно потеряло опору изнутри, оно тяжело осело на землю и начало медленно рассыпаться, превращаясь в серый, легкий пепел.       Он почувствовал, как за его спиной один за другим появляются свои, осторожные шаги, сдержанное дыхание, едва уловимое движение воздуха. Команда собиралась рядом, но он не обернулся. Его взгляд оставался прикован к земле, туда, где еще недавно была Тень. Тишина легла на их плечи тяжелым грузом, давящим, почти осязаемым. Она вытесняла любые слова, не оставляя места даже для шепота. Никто не решался ее нарушить. Только Фостер подошел ближе и остановился слева, молча, но так, что его присутствие ощущалось, надежное, твердое, как опора в зыбкой реальности происходящего. Они стояли рядом, не переглядываясь, не двигаясь, будто боялись спугнуть этот хрупкий момент. Время тянулось медленно, вязко. Перед ними постепенно исчезало то, что еще недавно внушало тревогу, темная масса теряла форму, рассыпаясь в легкий прах. И когда все наконец завершилось, когда от нее не осталось почти ничего, кроме пустоты и следа на земле, дыхание у каждого будто перехватило. Мир на мгновение замер вместе с ними.       Перед их ногами, на холодной земле, лежали два тела. Совсем еще пацаны, едва перешагнувшие за двадцать, с той самой нерастраченной жизнью впереди, полной планов, смеха и простых, человеческих радостей. Теперь же они неподвижно смотрели в темноту, будто пытаясь разглядеть в ней что-то ускользающее. То, как тихо, почти незаметно оборвались их жизни, било сильнее любого крика. В груди поднималась глухая, тяжелая злость, она клокотала, не находя выхода, заставляя кровь в жилах идти быстрее, горячее. Это было не просто чувство, это было напряжение, от которого хотелось сжать кулаки до боли. Проснувшемуся отряду не нужны были объяснения, они все поняли сразу. Минута молчания легла на них тяжелым грузом, придавливая к земле, заставляя стоять неподвижно, словно любое движение могло разрушить этот хрупкий, скорбный момент.       Когда она истекла, капитан медленно развернулся к своим. Лица были каменными, но в этой неподвижности читалась глубокая, почти осязаемая боль. Губы сжаты, взгляды упрямо возвращаются к тем, кто уже не поднимется. Это была не паника и не страх, нет. Страху здесь не было места. Каждый из них, вступая в Легион, знал цену, знал, чем все может закончиться. Но знание не притупляло чувств. Оно не спасало от горечи утраты. И уж точно не гасило ту жгучую, яростную ненависть к тем, с кем им приходилось сражаться. К существам, что не знают ни страха, ни жалости. И, возможно, именно поэтому они стояли прямо. Потому что иначе нельзя. Потому что в память о тех, кто уже не вернется, они обязаны держать головы высоко. И идти дальше, пусть и без них. Капитан коротко откашлялся. Звук показался чужим в этой тишине, резким, нарушающим ее хрупкость. И он отдал команду.       — Сворачиваемся, заберем ребят и уходим.       Еще долгую минуту никто не мог оторвать взгляда от тел, будто сами глаза отказывались подчиняться, застыв между неверием и болью. Мысли вязли, путались, у каждого свои, обрывки воспоминаний, несказанные слова, короткие сцены, которые теперь уже не повторятся. Но постепенно реальность брала свое. Кто-то первым глубоко вдохнул, кто-то с усилием отвел взгляд. Один за другим они приходили в себя, словно выныривали из тяжелой, тягучей тишины. И, не обмениваясь словами, не находя в себе ни сил, ни желания спорить, молча подчинились приказу капитана. Они разошлись по лагерю, тихо, собранно, без лишних движений. Каждый будто знал, что делать, и принимал на себя часть общего груза. Обязанности распределялись без слов, на уровне привычки, на уровне доверия. Только редкие звуки нарушали тишину, приглушенные шаги, шелест ткани, сухой щелчок снаряжения. И лишь Эндрю остался стоять на месте. Его взгляд все еще был прикован к земле, туда, где была пролита кровь.       Что-то не так.       Опустившись на корточки перед павшими, он на мгновение застыл, будто собираясь с силами, а затем медленно, хмуро начал вглядываться в детали. Взгляд цеплялся за каждую мелочь, за складки ткани, за то, что раньше казалось незначительным, а теперь приобретало пугающий вес. Одежда была изорвана, местами потемневшая, пропитанная следами произошедшего. Он не стал отворачиваться. Не стал отступать. Протянул руку, чуть дрогнувшую, но все же уверенную. Бледные пальцы ухватились за край форменной куртки и с тихим, почти неуместным в этой тишине шуршанием откинули ее в сторону, открывая обзор. Под ней, футболка, когда-то светлая, теперь утонувшая в темных пятнах. Ткань была испещрена мелкими проколами от зубов, характерными, узнаваемыми. Следы, которые он видел не раз. Почерк Теней. Все выглядело… привычно. Почти. Но только до тех пор, пока взгляд не зацепился за одно место на животе, более темное. Он замер на секунду, потом осторожно подцепил край разорванной ткани и приподнял его. Кровь мешала рассмотреть все четко, скрывая детали, размывая границы. Ясно было лишь одно, рана была длинной. И слишком глубокой. И одна. Мысль пришла не сразу, но, появившись, уже не отпускала. У звероподобных, когти. Несколько. Они не оставляют одиночных, ровных следов. Не таких.       Стиснув зубы, он на мгновение закрыл глаза, словно давая себе короткую передышку, а затем, глубоко вдохнув, все же решился. Пальцы скользнули под ткань, осторожно, почти нерешительно, как будто он уже знал, что не хочет находить ответ. И все же нашел. Он замер. Края раны были слишком ровными. Четкими. Оставленными чем-то острым, точным. Это были не когти. Рука дернулась назад резко, почти рефлекторно, словно он коснулся чего-то обжигающего. Он вскочил на ноги, не отрывая взгляда от тел, будто теперь они могли ответить ему на немой вопрос. Мысли метались, не складываясь в единое целое. Он хотел позвать капитана, уже почти сделал вдох, но слова не вышли. Горло сжалось, язык будто прирос к небу, отказываясь подчиняться. Секунда. Другая. Он сглотнул, чувствуя, как внутри поднимается холод. И все же заставил себя заговорить.       — Капитан, подойдите сюда!       Несколько голов все же повернулись на звук его голоса, коротко, рассеянно, словно по привычке. Но почти сразу интерес угас: люди возвращались к своим задачам, пряча усталость и мысли за отработанными движениями. И только один отреагировал иначе. Мужчина, до этого сосредоточенно занимавшийся подготовкой черных мешков, замер на мгновение, а затем медленно выпрямился. Он узнал голос. Его взгляд безошибочно нашел в полумраке знакомую фигуру, темную куртку, силуэт, застывший перед телами. Фостер все еще не двигался. Когда он, наконец, повернулся, на его лице лежала тень, тяжелая, непривычная. В глазах мелькнула тревога, не резкая, но глубокая, как предчувствие чего-то неправильного. Блондин редко выглядел так. Почти никогда. И этого было достаточно. Капитан не стал задавать лишних вопросов. Он понял все по одному взгляду, дело серьезное. Возможно, хуже, чем казалось сначала. Он направился к нему уверенным шагом, и с каждым приближением тишина вокруг будто сгущалась еще сильнее. А Эндрю в это время стоял, не сводя глаз с тел, словно надеялся, что, если смотреть достаточно долго, все окажется ошибкой. Но внутри уже оформлялась одна-единственная мысль, холодная и ясная, как лезвие:       Это был не звероподобный.       Наблюдая, как старший по званию спокойно, почти размеренно идет к нему, Эндрю вдруг накрыла волна, резкая, захлестывающая. Злость, нетерпение, тревога, все смешалось в один тугой, давящий комок, от которого перехватывало дыхание. Хотелось ускорить время, заставить его двигаться быстрее, разорвать эту вязкую, тягучую паузу. Не выдержав, он шагнул навстречу, почти срываясь с места. Нужно было сказать. Немедленно. Предупредить, пока еще есть время. Но что-то изменилось. Темнота вокруг словно ожила. Она стала плотнее, тяжелее, будто сжалась вокруг них, замыкая кольцо. Воздух стал вязким, чужим. Пространство тесным, давящим. По коже пробежал холод. Волосы на затылке встали дыбом, по виску скатился ледяной пот. Он открыл рот, чтобы выкрикнуть:       Здесь кто-то есть! —       Но слова не успели сорваться с губ. Сверху раздался резкий треск веток, сухой, ломающий тишину, как выстрел. Что-то шевельнулось над их головами. И тогда голос вырвался сам, срываясь на крик:       — Берегись!       Эндрю успел заметить, как товарищи вздрогнули и подняли на него удивленные взгляды, крик был слишком резким, слишком чужим для него. Они никогда не слышали, чтобы он срывался так, почти до боли в голосе. И в следующий миг все исчезло в облаке пыли. Удар обрушился внезапно, тяжелый, оглушающий, словно сама земля вздохнула от напряжения. Почва дрогнула под ногами, отзываясь глухой вибрацией, от которой подкашивались колени. Воздух мгновенно наполнился сухой взвесью, режущей глаза и горло. Эндрю зажмурился, отворачиваясь, чувствуя, как песок и пыль липнут к коже, скрипят на зубах. Он с усилием сплюнул, пытаясь избавиться от грязного привкуса, и провел рукой по лицу. В ушах стоял гул, плотный, как стена, сквозь который едва пробивались звуки, кто-то рядом хрипло кашлял, кто-то ругался сквозь сжатые зубы. Он потер глаза, морщась от жжения, и, когда оно немного отступило, осторожно прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то впереди.       Пыль медленно оседала. Силуэты проступали один за другим, словно выныривая из мутной воды. И в тот момент, когда картина начала складываться, сердце у него будто сорвалось вниз. Рядом с капитаном стояла Тень. Но не такая, как раньше. Фигура была почти человеческой, высокая, около двух метров, даже больше, вытянутая, собранная. Ее тело покрывала броня, гладкая, чуждая, и в тусклом свете ночи она отдавала холодным, призрачным серебром, будто отражая свет, которого здесь не было. В ее стойке не было ни неуклюжести, ни хаоса. Только точность. Контроль. Осознанность. В руке мачете. Нет… не просто оружие. Рукоять будто срослась с ладонью, стала ее продолжением, частью самого существа. Мир на мгновение потемнел по краям. Сердце замерло. Это было нечто другое.       Воин.       Какого—       Он даже не успел додумать мысль до конца. Тень медленно подняла руку с оружием, плавно, почти лениво, но в этой неторопливости чувствовалась неумолимая точность, от которой внутри все сжималось. И вдруг время будто растянулось. Капитан начал оборачиваться. Медленно. Слишком медленно. Как во сне, где тело не слушается, где каждое движение дается с усилием. Но, несмотря на это, он сразу нашел взглядом Фостера, безошибочно, словно знал, где тот стоит. Их глаза встретились. В этом взгляде было все. Ужас — острый, обнаженный, такой, от которого перехватывает дыхание. И где-то глубже, едва уловимо — тихое принятие. Понимание того, что уже не изменить. Его глаза будто потускнели, стали стеклянными, застывшими. Губы побелели, дрогнули. И, почти беззвучно, едва слышно, он прошептал…       — Бегите-       Лезвие рассекло воздух с резким, пронзительным свистом, коротким, как выдох, и таким же окончательным. Движение было молниеносным, почти неуловимым для глаза. Все произошло слишком быстро, чтобы разум успел принять это, слишком резко, чтобы хоть кто-то успел вмешаться. Удар без каких-либо проблем разрубил череп. Половина лица мужчины отсеклась от тела и с влажным шлепком упала на землю. Капитан на мгновение замер, словно время споткнулось вместе с ним. А потом его тело пошатнулось. Оно еще секунду удерживалось в странном, неестественном равновесии, будто не осознавая случившегося, но следующий порыв ветра оказался достаточным. Фигура медленно накренилась и рухнула на бок, тяжело, безвольно, поднимая легкую пыль с земли. Кровь хлынула ручьем, впитываясь в землю, и по траве растеклись мозги с другими жидкостями. Мир вокруг будто треснул.       Фостер не сразу понял, что слышит, в ушах гремел глухой, давящий стук, как будто сердце билось где-то вне тела. Сквозь этот шум пробивались обрывки звуков: крики, хриплые возгласы, кто-то сорвался на кашель. Все было искажено, приглушено, словно доносилось сквозь толщу воды. Его пальцы дрожали. Дыхание сбивалось, застревая в горле, не давая вдохнуть полной грудью. Он не мог отвести взгляд. Не мог. Перед ним лежал тот, кто еще мгновение назад стоял уверенно, спокойно, как всегда. Горло сжалось. На языке появился горький, неприятный привкус желчи, от которого хотелось отвернуться, закрыться, исчезнуть. Но глаза будто отказались подчиняться, упрямо возвращаясь к одному и тому же. Внутри поднималась волна, резкая, хаотичная, почти неконтролируемая. Но она не успела накрыть его полностью. Тишину, уже треснувшую от паники и ужаса, вдруг прорезал новый звук — чистый, резкий свист. Он прозвучал слишком уверенно. Слишком… осмысленно. Эндрю с усилием поднял взгляд, словно вырывая себя из оцепенения. И увидел. Тень стояла над телом, неподвижная, собранная. Ее силуэт казался еще более чужим в этой разорванной тишине. Она медленно опустила руку от лица.       Она свистнула.       И, будто только этого и ждали, из ночной тьмы вырвались рычащие силуэты. До этого они прятались, сливаясь с темнотой, терпеливо выжидая… но стоило им уловить слабость, заметить добычу, их словно сорвало с невидимой цепи. Эндрю понял все не сразу, лишь когда воздух прорезал первый рык. Осознание ударило резко, как холодная вода. Он сорвался с места.       — Не опускайте меч! — крикнул он, даже не оборачиваясь.       Каждый шаг к машине тянулся бесконечно долго. Земля скользила под ногами, дыхание сбивалось, а мысли путались. За эти несколько секунд он успел проклясть все: ночь, лес, себя, эту чертову неосторожность за то, что посмел оставить свой клинок. Рука нащупала рукоять. И в тот же миг внутри что-то отпустило. Словно тугой узел в груди, державший страх и напряжение, наконец ослаб. Пальцы сжались крепче, и мир начал возвращаться в фокус, пусть и качаясь, словно после удара. Вокруг все гремело и кричало. Голоса, приказы, предупреждения, наслаивались друг на друга, отдаваясь в ушах гулким эхом. Металл звенел, отражая удары, и этот звук странным образом заземлял, удерживал его здесь и сейчас. Волосы на затылке встали дыбом. Инстинкт.       Он поднял взгляд, и в отражении темного стекла машины увидел движение. Тень. Она мчалась прямо на него, быстро, бесшумно, как сама ночь. Эндрю не стал оборачиваться полностью, лишь шаг в сторону, короткий, выверенный. В тот же миг существо пронеслось мимо и с глухим ударом врезалось в машину. Металл отозвался глухим звоном. Мгновение. Этого хватило. Фостер развернулся. Существо, дезориентированное столкновением, мотало головой, тихо поскуливая. В этом звуке было больше растерянности, чем угрозы, но времени на раздумья не было. Он сделал шаг вперед и нанес точный удар. Клинок прошел быстро и чисто. Движение было почти автоматическим, выученным, отточенным от которого голова, подлетев в воздух отвалилась. Тело осело. Эндрю на секунду замер, переводя дыхание, чувствуя, как в груди снова ускоряется ритм.       «Один есть…»       Но ночь вокруг не стала спокойнее. Переведя взгляд на остальных, он быстро начал считать — раз, два, три… Еще восемь. Восемь звероподобных фигур метались в темноте, сливаясь с тенями и вспыхивая лишь в редких отблесках света костра. Слишком много… но не критично.       «Справимся» — подумал он, будто пытаясь убедить не столько других, сколько себя.       И тут взгляд зацепился. В самом центре этого хаоса стояла фигура. Неподвижная. Спокойная. Слишком спокойная. Воин. Он не бросался в бой, не суетился, не рычал, как остальные. Просто наблюдал. Следил за каждым движением, за каждым промахом и удачным ударом. Словно уже знал, чем все закончится. Эндрю почувствовал, как внутри неприятно холодеет. Он знал, кто это. Воины — одни из самых опасных видов Теней. Не просто хищники, а противники, которые думают. Просчитывают. Ждут нужного момента, а потом бьют так, что уже не успеваешь ответить. В какой-же они залупе, просто пиздец. Мысли оборвались резко. Звук. Глухой, ломкий, слишком отчетливый, чтобы его игнорировать. Эндрю резко повернул голову. Один из парней оказался в лапах твари. Та вцепилась в него, прижав к земле. Крик оборвался на полуслове, превратившись в хрип. Парень отчаянно пытался вырваться, отталкиваясь руками, цепляясь за все подряд, но силы были слишком неравны. На долю секунды Эндрю замер. Злость вспыхнула где-то глубоко внутри, горячая, резкая. Но он заставил себя отвернуться от статичной фигуры Война. Похуй. Он стиснул зубы, сильнее сжал рукоять меча и сделал шаг вперед. Об этом утырке он потом позаботится. Сейчас он был нужен в другом месте.       Эндрю не колебался ни секунды, словно шагнул в бурлящий поток, где все решалось здесь и сейчас. Воздух вокруг будто сгустился, наполнился напряжением и странным, липким холодом. Первой на его пути возникла Тень, нечто, лишь отдаленно напоминающее волка. Ее облезлая шкура клочьями свисала с худого тела, а длинные лапы изгибались неестественно, почти паучьими дугами. Пасть твари распахнулась шире, чем это должно быть возможно, обнажая ряд неровных зубов. Из уголков стекала пена, и в этом оскале было что-то болезненно искаженное, чуждое живому миру. Эндрю рванул вперед. Клинок вспыхнул в движении, описывая стремительную дугу, точный, выверенный удар в шею, попытка закончить все одним мгновением. Но Тень оказалась быстрее, чем казалось: она резко извернулась, и ее челюсти щелкнули в опасной близости от его лица, с сухим, резким звуком. Не теряя ритма, Эндрю крутанулся на месте и вложил в движение всю силу — его пинок пришелся точно в изодранное брюхо твари. Удар отбросил ее прочь, и она, потеряв равновесие, покатилась по земле, поднимая пыль. Там ее уже ждал товарищ. Он среагировал мгновенно, без лишних слов, без паузы. Тень едва успела дернуться, как ее прижали к земле. Она взвыла, протяжно, с надрывом, но звук оборвался так же резко, как и начался, голова покатилась по земле. Все стихло. Эндрю на мгновение встретился взглядом с напарником, светлые глаза с карими. В этом коротком взгляде было все: понимание, слаженность, готовность идти дальше. Легкий кивок, и оба уже двигались вперед, туда, где бой еще не закончился. Фостер, не раздумывая, последовал за ними.       Следующей целью стала тварь, напоминающая слишком крупную лису, вытянутая, с неестественно длинным телом и тусклым, черно-серым мехом. Она яростно тянула кого-то из палатки, упираясь лапами в землю, словно боялась упустить добычу. Ткань палатки трещала, воздух наполнялся хаотичным движением и приглушенными звуками борьбы. Эндрю действовал без промедления. Рука сама потянулась к ножу на бедре, привычное, отточенное движение. Лезвие мелькнуло в воздухе и точно вошло между жестких, костяных лопаток. Тварь дернулась, ее приглушенный вой прозвучал глухо, пасть была занята, и звук вышел сдавленным, почти беспомощным. Сократив расстояние в пару быстрых шагов, Эндрю оказался рядом. Мир будто сузился до одного-единственного действия. Короткий, точный удар, рассекающий шею, и напряжение в теле зверя мгновенно исчезло. Тень обмякла, словно из нее выпустили саму силу, что держала ее на ногах. Тяжело дыша, Эндрю оттащил неподвижное тело от палатки. Сердце все еще грохотало в груди, руки дрожали от напряжения, но он тут же опустился рядом с тем, кого пытались утащить, с тем, кто по пояс был в чужой пасти. Парень был еще жив. С трудом, но дышал. Эндрю ухватился за его руки, холодные, ослабевшие. Чужие пальцы едва заметно сжались в ответ, словно цепляясь за последнее. Обескровленные губы пострадавшего дрогнули, и с них сорвался тихий, почти неслышный шепот:       — Эндрю…       Вздох сорвался с опустевших губ, легкий, тихий, почти незаметный. Тело в его руках обмякло, утратило всякое сопротивление. Кожа стремительно теряла тепло, становясь чужой, неподвижной. Фостер стиснул зубы так, что заныло в висках. Глухой, сдержанный звук вырвался из груди, и он резко потянул парня на себя, словно все еще надеялся удержать, вернуть, не отпустить. Но ответом была только тяжесть, безмолвная, окончательная. Он отступил на шаг, уводя тело подальше, и замер. Взгляд его остановился на оборванных, тянущихся по земле кровавых кольцах кишок — беспорядочных, темных, ведущих в никуда.       Не успел…       Мысль ударила коротко и больно. Руки задрожали, дыхание сбилось, стало рваным. Он стоял неподвижно, все еще удерживая за руки того, кого уже нельзя было спасти, словно время вокруг него на мгновение остановилось. Но это длилось недолго. Глухая тяжесть внутри резко сменилась другим чувством, горячим, обжигающим. Перед глазами словно вспыхнула алая пелена, воздух стал плотным, тяжелым, каждый вдох давался с усилием. Фостера затрясло, от ярости, от бессильной злости, от того, что нельзя было исправить. Он медленно опустил тело на землю. Ладони глухо коснулись земли. Затем он наклонился, поднял клинок. Движения стали резче, жестче. Подойдя к распадающейся Тени, он выдернул нож из ее спины и машинально провел лезвием по ткани брюк, стирая следы черной крови. Сердце билось слишком быстро, почти болезненно. В голове стоял тонкий, звенящий шум, и за ним пугающая пустота, в которой не осталось ни мыслей, ни слов, только глухое, неутихающее напряжение.       А дальше все заволокло красным туманом.       В памяти остались лишь обрывки, рваные, словно чужие. Яростные крики, сливающиеся в один непрерывный гул. Сбитое дыхание, каждый вдох, как через огонь. Тело горело, ныло, отзывалось болью, но Фостер будто перестал это замечать. Треск рвущейся формы, теплая влага на коже, ссадины и раны, все это растворилось где-то на краю сознания. Остался только адреналин, чистый и острый, бегущий по венам, и тяжелый стук в висках, задающий ритм каждому движению. Он метался от одной цели к другой, не давая себе остановиться ни на секунду. Движения стали резкими, почти инстинктивными, как у зверя, загнанного в угол, но не готового отступить. В этом хаосе звук сталкивающегося металла и глухой рев вокруг перестали пугать, они слились в странную какофонию, в которой он терял себя.       Сколько это длилось, минуты или вечность, он не знал. Время растеклось, потеряло форму. Так же, как и счет всему, что происходило вокруг. И все же в какой-то момент все оборвалось. Резко. Почти неправдоподобно. Фостер застыл, словно не сразу понял, что стало тихо. Тело вдруг налилось тяжестью, одежда прилипла к коже, каждый вдох отдавался пульсацией в груди, в висках, в ранах. Он почувствовал себя внезапно измотанным, будто силы покинули его разом, как только исчезла необходимость двигаться. Но тишина, накрывшая их, не принесла облегчения. Она давила. Становилась слишком громкой, слишком пустой, как напоминание о том, что только что произошло. Они стояли, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Никто не говорил. Карие глаза Фостера медленно прошлись по тем, кто остался. Он считал, машинально, почти бездумно, будто боялся ошибиться.       Пятеро.       Пятерых не стало. Цена, которую пришлось заплатить, осела внутри тяжелым камнем. И от этого слово «победа» казалось чужим, почти нелепым. Какая это победа… Если самое главное испытание все еще впереди. Его взгляд задержался и медленно скользнул в сторону. Там стояла фигура, неподвижная, безмолвная. Она не шелохнулась ни разу за все это время, словно не принадлежала происходящему вокруг. И от этого в ней было что-то тревожное, выбивающееся из общей картины.       Тварь все еще не двигалась, ни единого шороха, ни малейшего намека на движение. Но ее взгляд… Он словно прожигал насквозь, ощутимый почти физически, как раскаленное железо, прижатое к коже. Давящая, липкая аура расползалась вокруг, сковывая дыхание, забираясь под одежду, в мысли, в самую глубину сознания. Первым это почувствовал он. Сердце сбилось с ритма, а пальцы невольно сжались в кулаки. Но вскоре и остальные, еще тяжело дышащие после кровавой бойни, начали замечать это. Их адреналин угасал, уступая место тревоге. Один за другим они бросали на существо косые, напряженные взгляды, в которых читался страх, смешанный с недоверием. Никто не произнес ни слова. Те, кому удалось выжить, медленно, почти неслышно, словно боясь спугнуть что-то куда более страшное, чем тишина, начали сближаться. Шаг за шагом, они стягивались в плотную, тесную группу. Плечо к плечу, спина к спине, живой щит, собранный из остатков воли и инстинкта выживания. Они прикрывали друг друга, чувствуя чужое тепло, чужое дыхание, и в этом находили слабое, почти призрачное утешение. Перед ними стоял враг. Неподвижный. Безмолвный. И от этого, еще более ужасающий. По группе прокатился едва слышный шепот, похожий на шелест сухих листьев. Слова тонули, ломались, не находя силы вырваться наружу. И все же, спустя долгие, тягучие секунды, один из них, сдавленно сглотнув, решился озвучить вопрос, который жег каждого изнутри…       — Ну и что нам теперь делать?       — Оно не даст нам так просто уйти… — выдавил один из парней, и голос его прозвучал хрипло, надломлено, будто каждое слово царапало пересохшее горло.       Отвратительно было осознавать, насколько он прав. Эта мысль, холодная и липкая, будто чужая рука сжала изнутри и не отпускала. Эндрю понятия не имел, чего выжидает эта тварь, почему стоит, не двигаясь, и словно смакует их страх. Но одно он чувствовал почти наверняка: чем бы это ни закончилось, ничего хорошего их не ждет. Им не позволят просто развернуться и уйти. Не здесь. Не сейчас. Хуже всего было другое, неизвестность. Они не знали, сколько у них осталось времени. Секунда? Минута? Или тварь уже выбрала момент, просто растягивает его, как хищник, играющий с добычей перед последним броском. Казалось бы, именно сейчас, в момент принятия решения, разум должен был дать трещину. Мысли — спутаться в тугой узел, дыхание — сорваться, ладони — покрыться липким потом. Но все было иначе. Сердце билось ровно. Слишком ровно. Почти пугающе спокойно. И в этой странной, ледяной ясности решение уже было принято. Сражения не избежать. Значит, нужно хотя бы попытаться уменьшить цену. Кто-то должен остаться. Кто-то должен отвлечь Война на себя.       — Поступим так… — стоило ему заговорить, как разговоры оборвались сами собой. Внимание всех, без остатка, прилипло к нему, напряженное, настороженное, почти болезненное. Он почувствовал это кожей, как будто на него разом навели десятки взглядов.       Он на мгновение сжал челюсть, заставляя себя говорить ровно. Тихо — чтобы не спровоцировать тварь. Но твердо — чтобы не дать страху просочиться в слова.       — Расходитесь по машинам… — каждое слово давалось с усилием, словно приходилось продавливать его сквозь вязкую тишину. — Но одну оставьте. И уезжайте.       Он сделал короткую паузу, переводя дыхание. Где-то внутри все уже сжималось в тугой узел, но снаружи он оставался неподвижен, как натянутая струна.       — Свяжитесь с командиром. Доложите обстановку.       Последняя фраза прозвучала жестче, почти как приказ, без права на возражение. И все же в ней проскользнула едва уловимая горечь, как тонкая трещина в голосе, будто он уже знал: это прощание. Тишина, что последовала за словами, не была пустой, она звенела, натянутая до предела, как струна, готовая лопнуть. Воздух словно стал плотнее, тяжелее, и даже дыхание давалось с усилием. Он кожей чувствовал взгляды, недоуменные, колкие, впивающиеся в затылок. На несколько долгих секунд всех словно парализовало. А потом ступор треснул. Сначала, едва слышный шепот, неуверенный, сбивчивый. Затем, громче. Недоверие быстро сменилось недоумением, страхом. Перешептывания сливались в рваный гул, вспыхивали короткие, резкие реплики. Кто-то пытался возразить, кто-то — понять, кто-то — просто не принимал услышанное. И все это на грани. На грани паники, на грани срыва.       — Ты с ума сошел!       — Ты планируешь один тут остаться?!       — Да это самоубийство!       Он не стал долго это терпеть. Их голоса, рваные и нервные, начинали расползаться, как трещины по стеклу, грозя в любой момент превратиться в хаос. Он резко вдохнул, стиснул зубы и оборвал их. Одной фразой. Той самой, что совсем недавно прозвучала с хрипом, со страхом, почти с мольбой. Но сейчас в ней не было ни тени сомнения. Голос стал жестким, холодным, словно выкованным из стали. Он не повышал его, и все же слова ударили сильнее крика, пронзая шум и заставляя каждого замолчать. Не просьба. Не попытка убедить. Приказ. Такой, который должен дойти даже до самых упрямых и ошеломленных.       — Оно не даст нам так просто уйти…       И это сработало. Слова повисли в воздухе тяжелым грузом, и один за другим рты закрылись. В глазах мелькнуло осознание, резкое, болезненное, как вспышка света в темноте. Нежеланная искра правды, которую никто из них не хотел принимать, но от которой уже нельзя было отвернуться. Они понимали: какие бы варианты ни оставались, каждый из них тянул за собой последствия в виде больших потерь. И больше никто из стоящих здесь не был готов платить эту цену. Тишина между ними становилась ответом сама по себе. Выбора не было. Только согласие. А если уж решать, кто станет приманкой… у Фостера действительно было больше шансов выбраться из этого живым. Жестокая логика, от которой становилось только холоднее. Стиснув зубы так, что заскрипела челюсть, отводя глаза, пылающие внутренним конфликтом, они молча приняли решение.       Пока Эндрю стоял, не отрывая взгляда от Тени, остальные начали отступать, медленно, почти бесшумно, будто боялись нарушить хрупкое равновесие. С каждым шагом между ними росла пропасть, невидимая, но ощутимая, как бездна. За спиной повисла тишина, густая, давящая, она отдавалась в костях глухим, затяжным гулом, словно эхо надвигающейся беды. Пальцы дрогнули и сжались на рукоятке до побелевших костяшек. Холод металла впился в ладонь, возвращая в реальность. В этот момент он почувствовал легкое прикосновение к локтю. От неожиданности парень едва заметно вздрогнул, но не обернулся. И тогда раздался тихий женский голос, едва слышный, дрожащий, словно каждое слово давалось с трудом.       — Ты можешь вытащить тело Мигеля?       В ее голосе Эндрю сразу узнал Кирару. Та самая, с упрямым, живым характером, с искрой, которая раньше напоминала дерзость. Она встречалась с Мигелем… С тем бедолагой, который умер от зубов твари, откусившей часть плеча. Но сейчас в ней почти не осталось той прежней легкости. Ее голос звучал тихо, но в нем не было страха, только сдержанная жажда мести. Не для себя, а ради тех, кого уже нельзя вернуть. И в голосе не было ни тени сомнения. Она говорила так, словно верила в него больше, чем кто бы то ни был. Это молчаливое доверие давило сильнее любых слов. Эндрю на мгновение замер, позволяя этому чувству пройти сквозь него, осесть где-то глубоко внутри. Затем коротко кивнул, почти незаметно, но достаточно, чтобы ответ был понятен. Без лишних слов.       — Сделаю все, что в моих силах.       Легкий удар в плечо, почти невесомый, но настойчивый, и торопливые шаги сказали больше любых слов: она ушла к остальным. Ее спина исчезала в полумраке, и с каждым шагом между ними будто натягивалась невидимая, звенящая нить тревоги. Пустые глазницы были обращены в ту сторону, но по позвоночнику пробежал липкий холод, такой, от которого невольно сводит плечи. Он не видел взгляда, не мог его увидеть… и все же был уверен: это не просто направление. Это было внимание. Цепкое, тяжелое, как рука, сжимающая горло. Оно тянулось за девушкой, скользило по ее удаляющейся фигуре, не отпуская ни на мгновение. Звуки начали обретать вес. Каждый как удар по натянутой струне. Торопливые шаги. Скрип металла, протяжный и нервный. Хлопки дверц, резкие, как выстрелы. Мир сузился до этих обрывков, до этого ожидания, в котором что-то неизбежно должно было случиться.       И случилось.       Сначала, почти незаметно, Тень шагнула. Чуть повернулась корпусом, как зверь, который только что учуял движение добычи. Это было настолько малое изменение, что разум отказывался его принимать… но тело уже все поняло. Когда ключи повернулись, и воздух прорезал рев двигателей, все оборвалось. Время сжалось до болезненной точки. За какие-то жалкие секунды пространство словно накалилось, густое, тяжелое, оно давило на грудь, не давая вдохнуть. Эндрю не успел подумать. Реакция вырвалась раньше мысли. Фостер оказался у водительского окна перехватив лезвие мачете, так близко, что металл почти коснулся стекла. Лезвие зависло в паре сантиметров, дрожа от напряжения. Войн без слов, без предупреждений встретил сопротивление. Он усилил нажим, и тело парня с силой вдавило в холодный металлический корпус. Машина глухо качнулась, будто от удара. В ушах звенела кровь навязчиво, заглушая все.       И сквозь этот звон, будто издалека, прорвались крики. Резкие, сорванные, наполненные животным ужасом. Ребята за окном. Руки сработали быстрее сознания. Он нащупал нож, стиснул рукоять так, что побелели пальцы. Пространства почти не было ни для замаха, ни для точности. Удар вышел рваным, отчаянным, почти вслепую. Лезвие прошло по боку, рассекая ткань и плоть, оставляя за собой горячую, липкую дорожку. Тень отшатнулась. Резко, почти нереально быстро и снова оказалась в центре поляны, будто ее туда отдернули невидимой силой. Эндрю не дал себе ни секунды. Он забарабанил по двери отчаянно, яростно. Голос сорвался, превратился в хриплый крик:       — Давай! Давай!       Визг шин резанул по ушам, будто сама ночь вскрикнула от напряжения. Земля под колесами взметнулась, и в тот же миг опора за спиной исчезла, машины рванули вперед, оставляя его одного в этом сгустившемся, тяжелом воздухе. Тень дернулась следом, стремительно, почти беззвучно, как порыв ветра, который нельзя удержать. Но Эндрю шагнул навстречу, резко, на пределе реакции, и широким замахом меча отсек ей путь. Лезвие со свистом рассекло пространство, заставляя ее отклониться, уйти в сторону, отступить на шаг. И вдруг, тишина на долю секунды. Они замерли друг напротив друга. Эндрю не отрывал взгляда, будто боялся, что стоит моргнуть и все кончится. Ноздри раздувались, он жадно втягивал воздух, пытаясь насытить легкие, успокоить бешеный ритм сердца. А Воин… просто смотрел вслед удаляющимся машинам. Пусто. Холодно. Словно все уже было решено. Мгновение лопнуло. Удар пришел внезапно. Резкий толчок и мир сорвался с места. Его отбросило в сторону, спина с глухим стуком врезалась в сухую кору. Дерево жалобно затрещало, будто не выдерживая чужой силы. В лицо ударил плотный поток воздуха. Рефлекс сработал раньше страха, он вскинул руки, закрывая голову. Удар обрушился глухо, тяжело. Кости отозвались тупой вибрацией, будто протестуя. Дыхание сбилось, застряло где-то в груди. Кулак исчез так же быстро, как появился.       Тело содрогнулось, качнулось вперед, болезненно плавно, только чтобы встретить новый выпад. Нога твари взметнулась и с удвоенной силой ударила по ребрам. Воздух выбило из груди, мир перевернулся. Эндрю прокатился по траве, чувствуя, как что-то треснуло, земля цеплялась за одежду, а все вокруг теряло четкость. На секунду темнота. Звенящая, вязкая. В ушах остался только тонкий, навязчивый писк. И вдруг резкость. Взгляд сфокусировался как раз вовремя: Тень уже нависала над ним, перекрывая свет. Он перекатился в сторону, почти инстинктивно, и в ту же секунду тяжелая нога вонзилась в землю там, где только что была его голова. Почва треснула, рассыпаясь, как сухая глина. От этой картины по спине пробежал холод. Воображение услужливо дорисовало, чем это могло закончиться. Красочная картина того, как его череп треснул, рассыпался в труху, зарываясь в землю, и от этого стало только хуже. Он вскочил на ноги, резко, через силу. Легкие обожгло изнутри, дыхание вышло рваным, горячим. В глазах защипало, но он не позволил себе моргнуть. Противник был… другим.       Монстром.       Слишком быстрым, слишком мощным, слишком непредсказуемым. Разрыв между ними ощущался почти физически, как пропасть под ногами, в которую нельзя заглядывать слишком долго. Эндрю стиснул рукоять крепче. Идти напролом бессмысленно. Изматывать? Вряд ли. В Тени не чувствовалось ни усталости, ни замедления, только ровная, холодная сила. Значит, не сила. Значит что-то другое. Он сделал короткий вдох, стараясь успокоить дрожь в руках, и на долю секунды отвел взгляд, чтобы оценить расстояние, движения, ритм. Если нельзя выиграть в лоб, придется перехитрить.       Следующий выпад пронесся мимо, почти вплотную, но Эндрю успел уйти в последний миг. Воздух дрогнул у лица, и только тогда пришло осознание, насколько это было близко. Сердце ударило сильнее, но тело уже двигалось дальше, не давая страху закрепиться. Существо рванулось к нему серией стремительных прыжков, резких, рваных. Взмах мачете вспорол пространство. Эндрю встретил его наискось, подставляя клинок так, чтобы лишь сбить траекторию. Металл скользнул по металлу, и удар ушел в сторону. Краем глаза он уловил новое движение, поднимающуюся ногу. Не раздумывая, он резко присел, почти падая вниз. Удар прошел над ним, рассекая пустоту.       «Второй раз не прокатит», — мелькнуло коротко и жестко.       И именно в этом сжатом, низком положении он вдруг увидел шанс. Без замаха, из всей доступной силы, он рубанул по опорной ноге Тени. Удар вышел точным. Существо пошатнулось, потеряв равновесие, и повалилось вперед, ломая собственный ритм. Эндрю не дал ему восстановиться. Оставаясь почти в приседе, он скользнул в сторону и зашел за спину, быстро, на грани контроля. Поднимаясь, он ухватился за длинный хвост, натягивая его и вынуждая тело противника выгнуться, раскрыться. Шея оказалась открытой, редкий, почти невозможный момент. Вот он. Шанс. Лезвие пошло вперед, точно, решительно. Оно уже коснулось кожи, холодной и натянутой, когда все сорвалось. Тень взорвалась звуком, резким, пронзительным визгом, от которого будто дрогнул воздух. Ее тело изогнулось с пугающей гибкостью, лишенное привычных ограничений. Одним текучим движением она вывернулась, скользнула вдоль его руки и ударила в сгиб локтя. Боль вспыхнула мгновенно, яркой вспышкой, прострелившей руку до плеча. Пальцы невольно разжались, и на долю секунды клинок едва не выскользнул. Мир качнулся и вместе с ним уверенность в том, что он контролирует этот бой.       Отступив на шаг, он сам отдал ей это мгновение, короткое, но решающее. Этого хватило, чтобы Тень поднялась. Что-то в ней изменилось. Если раньше ее движения были холодными и выверенными, то теперь в них появилась дикая, почти неукротимая резкость. Она словно сбилась с ритма и вместе с тем стала опаснее. Рывки стали ломаными, непредсказуемыми, удары резче, быстрее, будто в каждом из них было больше нетерпения, больше злости. Они кружили по поляне, теряя счет времени. Земля под ногами давно перестала быть опорой, она лишь скользила, сбивала шаг, мешала дышать. Эндрю двигался все тяжелее. Каждый вдох давался с усилием, жжение в груди нарастало, будто легкие сжимали изнутри. И с этим приходили ошибки. Он начал пропускать. Сначала едва заметно задетое плечо, сбитый темп. Потом чаще. Тело отзывалось глухими ударами, напряжением, нарастающей тяжестью. Треск костей, горячая кровь и синяки, все это устилало бледную кожу как живописный холст, который писали в спешке и ярости.       А Тень… Она словно не знала усталости.       Каждый раз, когда ему удавалось достать ее, редкие, вымученные попадания, это почти ничего не меняло. Раны исчезали так же быстро, как появлялись, и в ответ она становилась только резче, только яростнее. Будто сама схватка подстегивала ее.       Его же силы таяли.       Тело гудело, будто внутри натянули струны и били по ним без остановки. Руки тяжелели, движения теряли точность. Мысли путались, рой, который невозможно разогнать. Он все еще отражал удары, уходил, отвечал… Но уже не думая. На автомате. На остатках инстинкта.       Сознание ускользало.       В него начали пробиваться образы, резкие, яркие, совсем не из этого места. Лица. Голоса. Обрывки воспоминаний, от которых внутри становилось тесно. Теплая улыбка матери. Смех брата живой, заразительный. И взгляд отца строгий, но полный той тихой гордости, которую он всегда старался скрыть. Эти картинки мелькали, как вспышки, накладываясь на реальность, смешиваясь с ней. Во рту появился горький привкус, и он не сразу понял, откуда он. Он ведь знал, куда идет. Знал, с кем придется столкнуться. И был уверен, что готов заплатить любую цену. Но сейчас… Нет. Дело было не в страхе. Страха не было. Просто вдруг стало до боли ясно, сколько всего еще не сделано. Сколько слов не сказано. Сколько мгновений не прожито. Он хотел еще раз их увидеть. Эта мысль вспыхнула внутри неожиданно ярко, почти болезненно. Эндрю стиснул зубы так, что свело челюсть, и резко моргнул, стряхивая кровь с глаз. Мир на мгновение расплылся и снова собрался в резкую, беспощадную четкость. Он даже не понял, когда она появилась.       Ну уж нет, он не умрет здесь, а если и умрет, то заберет этого ублюдка с собой.       Отбросив все лишнее, он словно перешагнул через самого себя. Страх — на хуй. Сожаления туда же. Осталась только цель, прямая и ясная, как линия удара. Тень дрогнула, собираясь снова рвануться вперед, и в это же мгновение Эндрю сорвался с места. Без паузы, без колебаний. Тело сработало как единое целое: он прыгнул, раскручиваясь в воздухе, и нога описала широкую дугу. Удар вышел точным. Сухой звук разорвал тишину, и голова Тени резко дернулась в сторону, будто ее сбили с невидимой оси. Не давая ей ни мгновения на восстановление, он продолжил движение, той же ногой с усилием толкнул в грудь. Существо отшатнулось, потеряв равновесие, на шаг, на полшага, но этого было достаточно. Его рука сама пошла вверх, ловя момент. Лезвие мачете мелькнуло в воздухе, темное, холодное, отразив короткую вспышку света. И среди этого вихря движения в голове вспыхнула ясная, почти спокойная мысль:       «Ну все, хватит с тебя размахивать ею»       Одним точным, выверенным движением лезвие прошло по руке, сросшейся с оружием, и та с глухим стуком упала в траву. Мачете больше не было частью Тени. На секунду стало легче дышать. Он почти поверил в это. Эндрю не сразу заметил, как вокруг стало слишком тихо. Ни рывков, ни шагов, только странная, вязкая пауза. Он стоял, ловя остатки движения, ощущая в теле отголоски удачных ударов, как эхо, которое еще не успело затихнуть. Подняв взгляд, он встретился с ней. Черные прорези маски смотрели прямо на него. Пусто. Глубоко. И в этой пустоте было что-то новое, не просто холод, а сжатая, почти ощутимая ярость. Он невольно вздрогнул. Тишину прорезал звук, тихий, но отчетливый. Треск. Костяная маска пошла паутиной трещин. Еще один звук и в разломах показался ряд острых, хищных зубов, слишком правильных, слишком белых в этой темноте.       Мир на мгновение замер. Этого мгновения оказалось достаточно. Тень сорвалась с места с резким, рвущим воздух ревом. Рука вцепилась в его куртку, сжав ткань так, будто она ничего не весила, и в следующий миг его уже несло назад. Удар о дерево вышел глухим и тяжелым. Ствол дрогнул, осыпая щепки. Спина отозвалась вспышкой боли, дыхание выбило начисто, будто грудную клетку сжали и не дали раскрыться обратно. В глазах на секунду побелело. Пальцы судорожно сжались, но не нашли ничего. Пустота. Холодный пот скользнул по спине, смешиваясь с жаром напряженного тела. Оружие выпало, исчезло где-то внизу, вне досягаемости. Он не успел прийти в себя. Когтистая рука снова схватила его за шею, теперь уже без усилия, словно он ничего не весил. Его оторвали от земли и потащили вверх, вдоль шершавой, коры царапая и без того саднящую спину.       В глазах начало темнеть, сначала по краям, мягко, как тень на закате, а потом все быстрее, настойчивее. Эндрю судорожно цеплялся за удерживающую его руку, пальцы скользили, не находя опоры. Воздуха не хватало. Каждый вдох превращался в бесполезную попытку, в пустое движение, от которого только сильнее сжимало грудь. И вдруг, звук. Тихий, рваный, нечеловеческий. Существо захихикало. Это было настолько чуждо происходящему, что на мгновение выбило его из реальности. Чего это оно так довольно лыбиться? Ответ пришел через секунду. Боль вспыхнула резко, как молния, пронзая бок и разливаясь по телу горячей волной. Он сипло вскрикнул, зажмурившись, будто это могло хоть как-то ее приглушить. Когда взгляд опустился, мир на мгновение стал предельно четким. Нож. Тонкое лезвие торчало из его левого бока, будто выросло там из ниоткуда. Мысль ударила с опозданием. Черт… Он забыл. Забыл, на что они способны, что Войны могут создавать из своей плоти абсолютно любое оружие. Какой же он кретин!       — Черт… — выдох сорвался беззвучно.       Злость вспыхнула мгновенно, перекрывая боль. На себя. На эту ошибку. На эту глупую, опасную самоуверенность. Он стиснул зубы так, что свело челюсть, чувствуя, как ткань одежды тяжелеет, пропитываясь теплом алой крови. Мысли заметались. Паника подступила, липкая, вязкая. Что делать? Звон в ушах нарастал, заглушая все остальное. Мир расплывался, линии теряли четкость. Думай. Давай же… Секунды тянулись мучительно долго. И вдруг, руки. Взгляд упал на запястья, на черные повязки, привычные, почти незаметные. И все остановилось. Под ними он всегда носил там запасные ножи. Осознание пришло резко, как удар, и вместе с ним, волна облегчения, почти болезненного. Вспомнились рассказы мужиков, короткие, предостерегающие, о том, как припрятанное оружие не раз спасало их жизни.       Пальцы дрогнули, и одним резким движением он встряхнул кистью. Из-под повязки в ладонь скользнуло тонкое, длинное лезвие. Холод металла отозвался в коже, возвращая ясность. Движение не осталось незамеченным. Тень дернулась, ее внимание сместилось, на долю секунды. Не давая ей времени на осознание, Эндрю рванулся вперед, вкладывая в движение все: ярость, отчаяние, остатки сил. Лезвие ушло вперед, точно, резко. Удар прямиком в пустую глазницу маски. Существо взвыло, звук вышел рваным, тяжелым, нарушая сдавленную тишину. Тело дернулось, хватка ослабла, черная кровь брызнула на лицо, смешиваясь с его собственной. Эндрю провернул лезвие, усиливая давление, и в тот же миг, не теряя темпа, резким пинком отпихнул от себя Тень.       Когда ноги наконец почувствовали под собой твердую землю, он почти сразу сорвался с места. Взгляд зацепился за брошенный меч и этого было достаточно. Он ринулся к нему, будто все остальное перестало существовать: ни боль, ни теплая кровь, пропитывающая одежду, больше не имели значения. Пальцы сомкнулись на рукояти. Лезвие, поднятое вверх, поймало отблеск еще не угасшего огня, живого, трепещущего, словно дышащего. В его холодном свете отразилось лицо, чужое, искаженное, залитое кровью. На мгновение он замер, будто не узнавая самого себя. Скулеж за спиной резко выдернул его из этого оцепенения. Звук был жалобным, надломленным и в нем звучало напоминание: все еще не кончено.       Он медленно обернулся.       Картина перед глазами словно расплывалась, но все же проступала четко и неумолимо: разбросанные вещи, перевернутые и смятые палатки, тела, в застывших позах. Ветер лениво трепал обрывки ткани, будто пытался скрыть случившееся. Его взгляд скользил от одного лица к другому, задерживаясь на каждом, бледном, неподвижном. В пустых глазах он видел отголоски последнего мгновения: страх, растерянность, отчаяние. А затем взгляд остановился. Тень. Скрюченная фигура судорожно держалась за лицо, все еще пытаясь залечить себя. Видимо, удар пришелся точно: он хорошо вложился. Он не стал медлить. Шаг за шагом, медленно, шатаясь, он направился вперед. Каждое движение отдавалось тяжестью в теле, но внутри уже поднималось нечто другое, густое, горячее, захлестывающее. Его тень вытянулась и накрыла существо целиком. Тварь вздрогнула. Медленно, с усилием, она подняла голову и обернулась. Если бы разум был яснее, он, возможно, заметил бы в этом движении страх. Но сейчас мир для него сжался до одного цвета. Красное. Только красное. И в этом алом мареве, глухая, всепоглощающая ярость, смешанная с пугающей, звенящей пустотой.       — Знаешь, тебя стоило еще помучить за все, что ты сделал, — его голос был пугающе ровен и тверд, хоть и чувствовал он себя паршиво. — Жаль, что времени у меня нет.       Тень успела лишь тонко пискнуть, протягивая к нему руку, будто не защищаясь, а пытаясь остановить неизбежное. Но Фостер уже двигался. Один точный, выверенный взмах, быстрый, как вспышка, и все закончилось, не успев толком начаться. Отсеченная голова покатилась по земле, а из шеи фонтаном хлынула кровь. Тело Тени обмякло и тихо осело на траву, оно дрогнуло, распадаясь на зыбкие клочья тьмы, будто растворяясь в воздухе, как дым, уносимый ветром. Вокруг на мгновение стало непривычно тихо, даже огонь трещал глуше, будто прислушиваясь. Он остался стоять. Меч все еще был в руке, пальцы сжаты так крепко, что побелели костяшки. Время словно растянулось, потеряло смысл. Он смотрел вперед, но уже ничего не видел, будто картина перед глазами отдалилась, стала чужой. Минуты текли медленно, вязко. Только когда по телу начала расползаться неприятная тяжесть и онемение, он будто очнулся. Мир вернулся рывком с холодом воздуха, запахом гари и глухой болью, которая вдруг напомнила о себе сразу со всех сторон. В голове было странно пусто, звеняще тихо. Казалось, он наблюдает за собой со стороны как за кем-то другим, кто просто механически двигается вперед.       Он опустил руку к боку.       Пальцы сразу почувствовали липкое тепло, пропитывающее ткань. Кровь. Рана была глубокой, но, похоже, обошлось, ничего важного не задето. Он коротко выдохнул и, пошатываясь, направился к машине, одиноко стоящей в стороне, той самой, что оставили для него ребята. С губ сорвался нервный, почти не верящий смешок. Он уже и не думал, что сможет пережить это дерьмо. Дверь поддалась не сразу, пальцы дрожали, слушались плохо. Наконец щелкнул замок, и он буквально рухнул на сиденье. Аптечка была на месте, как и всегда. Простая, привычная деталь вдруг показалась почти спасением. Он попытался открыть ее одной рукой, пока другой зажимал рану.       Пластик скользил, упрямился и, когда крышка все же поддалась, содержимое высыпалось на сиденье. Он только устало выдохнул. Даже на раздражение сил не осталось. Найдя антисептик, он с трудом открутил крышку. Запах резко ударил в нос, возвращая ясность. Смочив вату, он осторожно провел по краям раны. Тело дернулось, дыхание сбилось, но он не остановился. После всего, что произошло, было бы почти нелепо откинуться из-за такой мелочи. Игла дрожала в пальцах. Нитка упрямо не хотела продеваться, но он справился. Медленно, стиснув зубы, он начал стягивать края раны, движение за движением, аккуратно, упрямо. Каждый прокол отзывался глухой болью, и с губ невольно срывались сдержанные стоны, но он продолжал. Потому что нужно было. Когда все было закончено, он еще раз обработал швы и закрыл ее марлей. Руки опустились, тяжелые, будто налитые свинцом. Он откинулся на спинку сиденья, тяжело дыша. И только сейчас, в этой странной тишине, до него по-настоящему начало доходить.       Он выжил.       Рассеянно оглядев результат, он кивнул самому себе, не из уверенности, а скорее из усталого согласия: пока этого достаточно. Дальше то, что он пообещал. Простая, упрямая мысль, за которую можно было держаться, чтобы не дать себе рассыпаться. Он не оставит их здесь. Двигаясь медленно, будто через воду, он начал собирать тела. Аккуратно, почти бережно, так, как будто они все еще могли почувствовать это прикосновение. Каждого он заворачивал в пакет, выравнивал складки, задерживался на секунду дольше, чем требовалось. Лица он старался не разглядывать, но взгляд все равно цеплялся за знакомые черты, за застывшие выражения, которые память упрямо пыталась оживить. Тишина вокруг была глухой, вязкой. Только редкие звуки, шорох ткани, тяжелый выдох, скрип шагов по земле. Машина вместила их всех. Металл тихо скрипнул под тяжестью, но выдержал. Как и он. Когда все было закончено, он на мгновение замер, не решаясь повернуться обратно. Но все же сделал это, медленно, через силу.       Последний взгляд.       Место, где еще недавно кипела жизнь, теперь выглядело чужим и пустым. Разбросанные вещи, следы борьбы, угасающий свет. Все будто потеряло смысл, превратилось в декорацию, в которую никто больше не вернется. И вдруг, деталь. Пачка сигарет, выскользнувшая из чьего-то кармана, лежала прямо на земле, нелепо и обыденно среди этого безмолвия. Он поморщился от внезапной боли, наклонился и поднял ее. Картон был теплым от нагретой земли. Он вытянул одну сигарету, зажал ее губами, почти автоматически. Костер еще тлел. Он подошел, коротким движением засыпал его, лишая огонь последнего дыхания. Тьма вокруг стала гуще. Вернувшись к машине, он открыл дверь и тяжело опустился за руль. Дверь захлопнулась с глухим звуком, отрезая его от того, что осталось снаружи. Ключ повернулся не сразу. Двигатель вздрогнул, заурчал, живой, упрямый звук, который вдруг показался единственным надежным в этом мире. Он на мгновение прикрыл глаза, затем потянулся к рации. Пальцы все еще дрожали, но движения стали увереннее, привычка брала свое. Настроив нужную частоту, он вдохнул чуть глубже, собираясь с мыслями. И только потом заговорил.       — Все кончено.       В трубке сразу вспыхнул хор голосов, резкий, живой, почти оглушающий. Они накладывались друг на друга, перебивали, спешили, будто каждый пытался дотянуться до него первым. Слова сливались в сплошной поток, теряли форму, превращаясь в гул, который тонул в назойливом звоне в ушах. Этот шум давил, будто сжимал голову изнутри. Эндрю устало выдохнул, прикрыв глаза на секунду дольше, чем следовало. Перед взглядом поплыли черные мушки, лениво расползаясь по темноте, и он несколько раз моргнул, прогоняя их, возвращая себя обратно в реальность, которая никак не хотела становиться тише.       — Возвращаюсь тем же маршрутом, не знаю, как долго смогу ехать.       Его голос прорезал шум резко и неровно, хриплый, надломленный, словно каждое слово давалось через усилие. В нем отчетливо слышалась глухая боль, въевшаяся глубоко внутрь. Она просачивалась сквозь интонации, делала их тяжелыми, почти осязаемыми. Этого оказалось достаточно. Голоса в рации оборвались один за другим, будто кто-то невидимый приглушил звук. Повисла короткая, напряженная тишина, настороженная, выжидающая. И только спустя мгновение кто-то из парней осторожно подал голос.       — Мы едем тебе навстречу.

***

      — Оказалось, что я вырубился на выезде из леса. Провалялся в лазарете с неделю, и пропустил похороны. И чего мне в итоге это стоило, нахуй никому не нужной медальки за отвагу и бесстрашие. Их оплакали, забыли, а из меня сделали героя.       Весь этот долгий рассказ Иллиан слушал молча, не перебивая не потому, что ему было нечего сказать, а из тихого, почти болезненного уважения. Он знал, как трудно вытаскивать из себя такие воспоминания, густые, тягучие, пропитанные болью, словно застывшая кровь. Каждое слово дается с усилием, будто приходится снова проживать все заново, шаг за шагом, не имея права отвернуться. И как бы Эндрю ни пытался держаться, спокойно, ровно, почти безучастно, словно все это осталось где-то далеко позади, Иллиан видел больше. Он замечал то, что пряталось между словами: как нервно двигаются длинные пальцы, не находя себе покоя, как они снова и снова прокручивают зажигалку, цепляясь за этот ритм, будто за единственное, что удерживает его здесь, в настоящем. Иногда пальцы сбивались, едва заметно, но достаточно, чтобы выдать напряжение, которое он так старательно скрывал.       Эти воспоминания были как сорняки. Их можно вырывать, с остервенением, до боли в руках, можно выбрасывать прочь, уверяя себя, что теперь-то все закончено. Но корни… Корни уходят слишком глубоко. И сколько бы ты ни пытался, они возвращаются. Снова и снова, прорастая сквозь время, сквозь попытки забыть, сквозь усталость. Теперь Иллиан понимал, откуда берутся эти тени под глазами. Как они каждый день меняются, то едва заметные, почти исчезающие в свете, то густые, темные, будто ночь так и не отпустила его. Это не просто усталость. Это следы битв, которые продолжаются внутри. Кошмары умеют многое. Гораздо больше, чем принято о них говорить.       Глядя на мужчину перед собой, он не испытывал ни жалости, ни восхищения. В его взгляде не было ни преклонения, ни желания возвести его на пьедестал. Он не видел в нем героя, не видел спасителя, только человека. Человека, который прошел через нечто по-настоящему страшное… И все же каким-то упрямым, почти непонятным образом продолжал идти дальше. И в этом было что-то гораздо более тяжелое и настоящее, чем любая легенда. Он не видел ни одного интервью, не читал чужих слов и не знал, какие ярлыки на него навешивают. Но ему и не нужно было. Иллиан слишком хорошо знал, какими бывают чужие языки, липкими, ядовитыми, грязнее самой гнилой помойки Подполья. И потому без труда мог представить, через что пришлось пройти восемнадцатилетнему Эндрю: не только сквозь собственный ад, но и сквозь холодные взгляды, осуждение, пустые слова людей, которые никогда не были на его месте. Челюсть Егеря медленно сжалась, мышцы напряглись, будто он сдерживал что-то большее, чем просто слова. Он понимал: этот человек не примет ни утешений, ни пустых попыток приободрить. Такие вещи здесь звучали бы фальшиво, почти оскорбительно. Но и молчать… молчать казалось еще хуже. Поэтому он сделал единственное, что мог, сказал то, что считал правильным. Не мягкое. Не удобное. Но честное.       — Ты этого не просил.       Презрение, прозвучавшее в голосе, не было направлено на что-то одно. Оно расползалось шире, касалось ли оно тех гнусных комментаторов, что с легкостью разрывают чужую боль на слова, или самой ситуации, через которую пришлось пройти, а может, той жалкой, холодной медали, о которой вскользь упоминал Фостер. В этом тоне было слишком много: сдержанная злость, усталость и что-то еще, глубже, почти неуловимое. И именно он, этот оттенок, этот надлом, вырвал блондина из вязких мыслей о прошлом. Карие глаза нашли голубые, которые все это время, не отрываясь, наблюдали за ним, внимательно, спокойно, будто пытаясь разглядеть не только внешнее, но и то, что пряталось глубже.       В этом взгляде не было ни назойливости, ни давления, только тихое, упорное присутствие. Наверное, ему стоило смутиться. Отвести взгляд. Закрыться, как он делал всегда. Он ведь почти ни с кем об этом не говорил. Только с психологом, да и то, позже, вынуждено, словно выполняя чужую рекомендацию, а не собственное желание. И на этом все. Остальные разговоры обрывались еще до того, как могли начаться. Но сейчас… Шатен смотрел на него так, что внутри что-то едва заметно дрогнуло. В его глазах не было ничего лишнего, ни любопытства, ни скрытого осуждения, ни тени разочарования. Только понимание. Чистое, глубокое, почти болезненно искреннее. От такого взгляда перехватывало дыхание.       — Нет, но это не мешает им пиздеть за моей спиной.       Слова прозвучали резко, почти обыденно, но в них звенела усталость, такая, что накапливается годами и уже не ищет выхода, а просто остается внутри, тяжелым осадком. В ответ парень лишь пренебрежительно фыркнул, закатив глаза, словно услышал нечто до боли знакомое.       — Некоторые люди не отличаются от животных, с этим ничего не поделаешь. Поверь мне, я это знаю.       В его голосе не было пафоса, только сухая, почти циничная уверенность, выстраданная опытом. Но уголки пухлых губ все же дрогнули, растягиваясь в легкой, кривоватой усмешке, а в глазах мелькнуло странное, почти неуместное веселье. И в этом коротком мгновении что-то внутри Эндрю ослабло. Узел, туго затянутый где-то глубоко под ребрами, вдруг чуть отпустил, позволив вдохнуть свободнее. Он даже не подозревал, что носит это напряжение в себе так долго.       — Порой я все еще вижу их в кошмарах.       Это признание прозвучало тише, чем все, что он говорил раньше, и оттого казалось куда более личным. Будто он на мгновение приоткрыл дверь туда, куда обычно никого не пускают. И в этом была странность: не в самих словах, а в том, как легко они сорвались, как будто давно ждали своего часа. На короткий миг между ними повисла тишина. Живая, ощутимая. Ее наполнял лишь слабый, протяжный вой ветра да мягкий шелест листьев, перекатывающихся где-то рядом. Мир словно отступил на шаг, оставив их вдвоем в этом хрупком промежутке времени. Они сидели рядом, почти неподвижно, не сводя глаз друг с друга. Но в этих взглядах не было ни напряжения, ни настороженности. Ничего колючего, ничего оборонительного. Только тихое, редкое спокойствие, такое, которое не нужно объяснять или защищать. Момент длился, растягиваясь, как теплый свет перед закатом… и все же оборвался. Парень тихо рассмеялся, негромко, почти вполголоса, будто боялся спугнуть это состояние. Его глаза прищурились, а губы медленно растянулись в робкой, немного неуверенной улыбке, в которой все еще сквозило что-то уязвимое, но уже не такое тяжелое.       — Кто бы мог подумать, что мы такие сломанные.       Видимо, это и правда оказалось заразным, иначе он не смог бы объяснить, как смех вдруг сам вырвался наружу, без спроса, без привычного контроля. Он прозвучал тихо, хрипло, будто продираясь сквозь что-то давнее и забытое. Так смеются люди, которые слишком долго этого не делали. Звук был неровным, чуть надломленным, словно сам его обладатель на мгновение растерялся, не узнавая собственного голоса. И именно это, эта непривычная, почти чужая нота, по-настоящему удивила Иллиана. Он невольно задержал на нем взгляд, будто пытаясь уловить еще что-то, понять, не исчезнет ли это так же быстро, как появилось. Смех стих так же внезапно, как и возник, оставив после себя легкое, странное ощущение, почти тепло, но с привкусом чего-то хрупкого. Успокоившись, мужчина наконец ответил.       — Это уж точно.       Какое-то время они сидели в мягкой, почти осязаемой тишине, позволяя минутам медленно ускользать сквозь пальцы, словно тёплый песок. Воздух был наполнен покоем, и даже дыхание казалось частью этого безмолвия. Мир вокруг будто притих вместе с ними. Лишь когда на далёком горизонте начала лениво расползаться бледная желтизна рассвета, мужчина наконец нарушил молчание, бросил взгляд на часы и тихо, почти удивлённо присвистнул. Ночь прошла незаметно, растворилась в их молчаливом присутствии. Поднявшись с насиженного места, чувствуя лёгкую скованность в теле, Фостер отряхнул штаны и на мгновение задержался, ожидая Иллиана. В этом простом жесте было что-то тёплое, почти невысказанное. Когда тот поднялся, они вместе направились обратно, медленно, не спеша, будто не желая окончательно отпускать эту ночь.       Шаги глухо отдавались в тишине, но это молчание уже не было пустым или неловким, в нем чувствовалось что-то новое, едва уловимое. Между ними словно протянулась тонкая нить. Она возникла незаметно, без громких слов или обещаний. Хрупкая, призрачная, как паутина в утреннем свете: стоит сделать резкое движение, и она исчезнет, будто ее никогда и не было. Оба это чувствовали. Это едва заметное смещение, тихое изменение, которое нельзя было ни назвать, ни объяснить. Оно просто было, в редких взглядах, в отсутствии привычной защиты, в том, как легко стало идти рядом, не заполняя тишину словами. И все же никто не решался коснуться этого вслух. Ни один из них не сделал шага, который мог бы оборвать эту нить. Слишком рано. Слишком непонятно. Но, возможно, именно поэтому, слишком ценно, чтобы спешить. Ведомые тихим, почти осторожным любопытством, они позволили этому существовать. Не давая определения, не требуя ясности, просто наблюдая, к чему это может их привести.