С Чистого Листа

Спустя какое-то неопределенное время, что

сидел на месте, он почувствовал, как екнуло сердце.

      После прошествия нового года последующие два месяца пролетели незаметно. Вот, казалось бы, только-только выпал снег, как они с парнями побежали валять друг друга в сугробах и устраивать массовые обстрелы снежками. Так они уже справили три дня рождения. В январе, четырнадцатого числа, Бен официально постарел на год, и теперь ему двадцать четыре. После Иллиан отпраздновал девятнадцатилетние, а позднее, в том же месяце, но двадцать второго, Чжигану стукнуло двадцать семь. После смерти отца Иллиан не очень любил праздновать этот праздник, и каждый пережитый год становился началом следующего, это не имело для него особого значения, но пополнение списка друзей не прошло бесследно. Как только он проснулся, то обнаружил себя окруженным толпой, что тискала его в объятиях и засыпала подарками. Сказать, что Егер чувствовал себя обескураженным, не сказать ничего, давненько он такого не испытывал. Под вечер они провели многочасовой созвон с друзьями, наполненный сожалениями о невозможности провести этот праздник вместе. Проще говоря, жизнь кипела. Ярких миссий они не проводили, пару раз выезжали на патруль, и один раз им выпала поездка с учеными к омбровой роще. В этом году зима выдалась достаточно тихой, что было удивительно, но безоговорочно всех радовало. Сейчас же шли последние дни февраля, но зима явно не желала отступать. Солнечные дни сохраняли небольшой покров снега, на крышах все еще мерзли сосульки, а по ночам слабо свистел ветер.       В последние дни у них появился постоянный зритель в лице Фрэдрика. Не так давно, во время сессии, ученый признался, что всю информацию, что его интересовала, они обсудили. Он все еще продолжит отслеживать показатели, но теперь их встречи в кабинете будут проходить раз в две недели. Теперь же он хотел понаблюдать за его тренировками. Ни Иллиан, ни Эндрю не были против, а поэтому на следующий день тот уже поджидал их у дверей спортзала. Все время напролет он вместе с капитаном стоял в стороне и не отсвечивал, коротко переговариваясь с блондином, время от времени записывая что-то в блокнот. Вначале чужой орлиный взгляд, пристально следивший за каждым его движением, отвлекал и нервировал, но потом парень привык к этому и прекратил обращать какое-либо внимание. Поэтому, увидев ранним утром мужчину, он приветственно кивнул и в компании остальных направился к раздевалкам.       За своими наблюдениями Лейно провел не так уж много дней, но этого ему хватило для того, чтобы сделать парочку выводов. Щелкнув ручкой и убрав ту в карман, Фредрик, не сводя взгляда, обратился к своему молчаливому компаньону, желая послушать его мнение на этот счет.       — Ты ведь тоже это заметил, не так ли?       Рядом стоящий мужчина одет в черную майку и свободные спортивные штаны с зачесанными назад волосами, открывающие вид на бледный лоб и темные круги под глазами. Невыразительные глаза безустанно следили за бойцами, которые рассредоточились по залу, занимаясь своими упражнениями, и тихо переговаривались меж собой. Из-за отсутствия реакции могло показаться, что он и вовсе не услышал сказанного, но нет. Хмыкнув уголками губ, кареглазый безразлично проговорил.       — Будь конкретней.       — Я про Иллиана.       Переведя взгляд с девчонок, что хихикали, занимаясь на велотренажерах, на Бена, бьющего по весящей боксерской груше. Не концентрируясь на чем-то конкретном, он делал кратенькие помарки, которые он выскажет позже каждому лично. Проработав с ребятами столько времени, они перестали нуждаться в его вмешательстве и напутствиях, они уже матерые, привыкшие к нещадящему темпу, и они прекрасно знают о правильности выполнения тех или иных упражнений. Его рутина разбавилась с приходом новичков, что в душе не чаяли, как пользоваться тем или иным тренажером. И тогда в начале он потратил не мало времени, чтобы втолковать им базовые вещи, но и это время уже прошло, они тоже потихоньку начали осваиваться и привыкать. Пока чужой взгляд перебегал с одного лица на другое, Иллиан уже успел покинуть скромное общество Ривая и, клацая что-то в телефоне, направился делать жим ногами. Внимание, сосредоточенное на том, как кролик, напрягая длинные ноги, толкает вес вверх, рассеялось ярким воспоминанием, как он использовал это упражнение во время боя с Лю. То, как его тело с нечеловеческим изяществом сложилось пополам, спинывая с себя противника, четким отпечатком осело в памяти. Это было любопытно. То, с какой легкостью был выполнен прием, когда не каждый второй способен на такую растяжку. И скорее всего, там решало преимущество быть сосудом Пустоши. Лейно заметил, что Эндрю уловил суть разговора, но явно не желал как-либо делиться своими мыслями на этот счет, интересуясь тем, что может предложить чужая наблюдательность. Какое-то время они стояли, погрузившись в раздумья, утекшего времени хватило, чтобы ребята вновь поменялись местами.       — По истечению времени его рефлексы стали острее, но нельзя сказать точно, как сильно, так как проверка в кабинете довольно сильно ограничивает в возможностях.       Делился своими мыслями Фред, попутно наблюдая, как Иллиан, подобно вертлявой ласке, уклоняется от чужих атак. Поступь легкая, а движения плавные. Весь его стиль боя похож на порхающий танец бабочки. От того, что ноги едва касаются пола прежде, чем вновь оттолкнуться, складывается впечатление, что он и вовсе землю не тревожит. И пока Чжиган мокнет и тяжело дышит, в попытке дотронутся до противника, тот в свою очередь вяло, изредка, но точно отвечает, чем явно не упрощает мужчине задачу — продолжать поспевать за его танцем.       — Он также стал более ловким и сильным, за что можно поблагодарить Чжигана, но тебе не кажется, что на каком-то моменте его прогресс остановился?       И это правда, ученому понадобилось несколько раз понаблюдать за боем лично, чтобы увидеть этот застой. Сегодня он наблюдает ту же картину. Младший Егер на протяжении десяти минут только и делает, что уходит от удара, а в те редкие моменты, когда отвечает собственной атакой, делает это максимально расчетливо. Медлительность, слабая резкость, равная сила и скорость, никаких моментов неожиданности, каждый его удар выверен и очевиден. Делает ли он это для того, чтобы позлить противника? Нет. Во время танца его тело легкое и непредсказуемое, но перед ударом его взгляд меняется. Краткая вспышка, но она наполнена собранностью и холодным расчетом, в эти моменты он похож на запрограммированный механизм. Словно в собственной голове парень вывел определенную формулу и теперь строго ей следует. Это не насмешка, нет, здесь что-то другое.       Меж ними повисла тишина. Тягучая и вибрирующая, она оседала на коже, вздыбливая волоски. Не понадобилось много времени, чтобы сложить пару кусочков пазлов, но вот картинка, которую те показали, заставила задуматься.       — Как давно ты понял?       Пожав плечами, Фостер не прекращал свое наблюдение.       — Достаточно, чтоб сделать выводы.       Что?.. Ничего не понятно. Вот в этом и заключалась некая сложность в общении с капитаном спец отряда. Если он не хотел о чем-то говорить, то не будет. Если решил о чем-то умолчать, то умолчит. И тут уже даже не помогут привилегии дружбы. В такие моменты думается, что он бы стал отличным партизаном, шпионом. Такое пренебрежительное отношение к своему подопечному сбивало с толку. Да, их общение не задалось с самого начала и в дальнейшем оно оставалось натянутым и сложным. Но Фредрик знает этого мужчину уже несколько лет, и он был свидетелем, как личные дрязги и интриги отходили на второй план, уступая первенство профессионализму.       — И ты ничего не сделал?       И снова это равнодушное пожатие плечами и легкая ухмылка в ответ.       — Мне не за это платят. То, что с ним происходит, не из-за физических ограничений, это тараканы в голове. И я не буду лезть в нее без надобности.       — Да, но…       Не найдясь с ответом, Фрэд щелкнул зубами. Это казалось странным. Он знал, что Фостер не являлся приверженцем мнения о дружеских отношениях с каждым, но мужчина поддерживал в своей команде доверительное общение. Ведь каждый человек здесь это тот, кому он не боится подставлять спину в сражениях. И раньше, когда он видел, что у его подчиненного что-то не клеится, то помогал советом или же практикой. Здесь же… Почему Эндрю сделал исключение в этот раз? Лейно видел этот пристальный взгляд, словно выжидающий чего-то. Здесь замешано что-то личное. Удивленный этой находкой Лейно покачал головой, отпуская желание добраться до истины и тщательно разглядеть это под микроскопом, он меняет тему.       — Как давно ты сменил тренировки для Коллинс?       Это было вопросом с подвохом, ведь:       — Я ничего не менял.       Лейно знал, что как капитан он не имеет к отряду своего друга никакого отношения и не должен вмешиваться, тем более он доверял суждениям блондина, но все же что-то не давало ему покоя в ситуации с Иллианом, и по этой причине, после завершения тренировки, когда все начали расходиться, мужчина окликнул парня по имени. Егер, что в это время шел в компании друзей, остановился и с неуверенностью оглянулся, словно сомневаясь, не ослышался ли он. Помахав рукой, подзывая к себе, Фрэдрик поймал на себе задумчивый взгляд Фостера.       — Что ты делаешь?       Коротко шепнув компании, юноша отослал их идти без него, а сам поплелся к стоящим в стороне мужчинам. Как только отряд скрылся в коридоре, а он сам подошел достаточно близко, Иллиан спросил.       — Капитан Лейно, вы чего-то хотели?       От такого официоза парня одна из темных бровей Фостера взметнулась вверх. После нескольких кратких разговоров на кухне, где паршивец взял за привычку хозяйничать, он еще не разу не видел, чтобы тот говорил таким тоном и не язвил. Удивительно, сколько граней может быть у одного человека. Движимый любопытством и нежеланием участвовать в разговоре по душам, который Фрэд точно устроит, кареглазый лениво скрестил руки на груди и привалился плечом к стене. Физическое проявление молчаливого присутствия. Метнув на него быстрый взгляд бирюзовых глаз, шатен понял, что тот никак не собирается участвовать в дальнейшем, он сконцентрировал все внимание на стоящем перед ним ученым.       — Ничего официального, просто разговор.       Теперь он мог окинуть парня более пристальным взглядом. Чуть покрасневшая кожа, легкая испарина от нагрузки и простой активности, волосы, выбившиеся из пучка. Прошло не так много времени, как он наблюдал за тренировками спец отряда, но он застал тот момент, когда лихорадочный блеск и азарт от спаррингов потух, превратившись в отработанную практику. Сейчас в нем нет и капли усталости. Видимо его рассуждения подзатянулись, раз в глазах напротив сверкнул огонек нетерпения, но тот слишком уж быстро потух, чтоб разглядеть его как следует.       — Сэр, если вы не собираетесь говорить, то я…       Тихое фырканье прозвучало слишком уж громко в тишине опустевшего зала. Ранее потухшее пламя вновь разгорелось тихим возмущением, прожигая блондинистую макушку. Покачав головой, тем самым прерывая странные гляделки этих двоих, где один смотрел с вызовом, а другой с молчаливым интересом.       — Это насчет тренировок, — эта фраза вернула внимание парня обратно к мужчине.       Брови заломились в замешательстве, но в голубых глазах мелькнуло понимание. Да. Егер точно знал, о чем пойдет разговор, но так или иначе продолжал молчать, явно не желая инициировать продолжение этой темы. Ну раз так, то ему ничего не стоило подтолкнуть его.       — Я наблюдаю за тобой уже несколько дней, и у меня кое-что не вяжется.       Привыкший к цепкому взгляду Фрэдрик не обращал никакого внимания на молчаливое присутствие за своей спиной, но Иллиан, что слабо нервно вибрировал, все еще метал косые взгляды, и вот в очередной раз, когда чужие глаза метнулись в сторону Лейно, поднял ладонь, частично закрывая обзор, тем самым прерывая гляделки, вернулся к сути разговора.       — Во время проверок твои показатели значительно увеличивались с каждым разом, но придя сюда, я вижу, что ты стоишь на месте.       На краткий миг в зале повисла тишина, но та быстро развеялась с тяжким вздохом, сорвавшимся с чужих губ. Плечи устало опустились, словно весь груз мира осел на них, свесив ноги. Даже так взгляд оставался твердым.       — Капитан Лейно, можно ближе к сути пожалуйста.       Не принимая близко к сердцу резкие слова, Фрэдрик спокойно кивнул. И в этот момент очки чуть съехали ниже на переносице, при этом он не спешил поправлять их. Его взгляд оставался спокойным и немного задумчивым, легкая улыбка скользнула по губам. Без лишних слов, он перешел к делу. Такая редкая, но невероятно точная прямолинейность, до смешного напоминала ему кое-кого.       — Почему ты сдерживаешься во время тренировок?       Честно признаться, он предвзято ожидал закрытой реакции и увиливаний от ответа. Но, к своему удивлению, Лейно получил дерганое пожатие плечами, острый укол сверкающих глаз. Слова давались с большим трудом, тяжело, с сопротивлением. И все же парень заставил себя проговорить их, протащить через сжатые зубы.       — Вы уже сами ответили на этот вопрос.       Ха? Округлив глаза от такого ответа, мужчина принялся прокручивать в голове все ранее им сказанные слова, но видимо их молчаливый зритель сложил этот пазл раньше. Хриплый звук вырвался прежде, чем тот успел заговорить. Хриплый баритон разбил их иллюзорно уединенный разговор, вклиниваясь посередине.       — Думаешь, что все они слабее тебя?       Вопрос прозвучал нейтрально любопытно, но в его интонации скользнула едва уловимая, холодная нотка вызова. Со стороны он мог показаться нарочито провокационным, словно ловко брошенный крючок, рассчитанный на то, чтобы зацепить, задеть, вынудить собеседника ощетиниться, начать защищаться. И все же за этой колкостью не скрывалось злого умысла, лишь желание знать правду. Эндрю редко позволял себе роскошь осторожности: он не подбирал выражений, не сглаживал углы, не задумывался о том, как его слова отзовутся в чужом сердце или как сложится чужое мнение о нем. Иллиан, в свою очередь, не поддался на эту скрытую провокацию. Он не вздрогнул, не отвел взгляда, ответил открыто.       — Каждый из них достойный боец, но им не тягаться со мной.       «Ха… Они определенно стоят друг друга, удивительно»       Мысль скользнула почти насмешливо, но в ней звучало и нечто большее, тень искреннего изумления. Оба с острыми языками, с привычкой жалить точно в цель, не тратя слов впустую. Те еще язвы, каждый по-своему. Егер, впрочем, не пытался возвыситься за счет чужих заслуг. В его словах не было показной важности, только прямая честность, которой он отвечал на заданный вопрос. Лейно редко доводилось слышать их разговоры, но даже этих мгновений хватало, чтобы почувствовать: в их общении есть что-то странное, выбивающееся из привычного. Что-то тонкое, напряженное, как струна, натянутая до предела. Он не мог ясно объяснить причину, просто что-то тихое, но настойчивое ворочалось глубоко в голове. Ему не дали глубже погрузиться в мысли, хлестнув отчужденным взглядом.       — Вы сами видели мои результаты, и они все еще продолжают расти. Да, не так стремительно, но все же.       Как только юноша произнес это, то увидел, как в глазах старших мелькнуло понимание, словно кто-то зажег воображаемую лампочку в их головах. Этого было достаточно. Решив, что сказал все, что хотел, Иллиан не стал ждать дальнейших вопросов. Просто развернулся резко, ставя точку, и, не оглядываясь, направился к выходу. Шаги гулко отозвались в пустом пространстве, а громкий хлопок двери положил начало тишине, оставляя капитанов в этой самой тишине тренировочного зала наедине с этой информацией. Остаток дня прошел смазанно, время туманно ускользало через пальцы. Не обращая внимания на взволнованные косые взгляды, он продолжал плыть по течению. Не успев моргнуть, как очутился на чужой кухне, руки действовали сами по себе: нож размеренно стучал о доску, ритмично, почти гипнотически, будто задавая темп его рассеянным мыслям. Разговор все никак не покидал его. Он вновь и вновь прокручивался в голове, фраза за фразой, и от этого внутреннего повторения становилось только тяжелее.       Воспоминания осели пеплом на языке. Он все еще ясно помнил ту ночь, когда он понял, что начал забывать, каким чудовищем был. Его семья ненавидела это слово, которое бросали ему в спину озлобленные жители других районов Подполья, но он знал, что это правда и никогда не зацикливался на этом. Той ночью они с Чжиганом проводили свою ежедневную ночную тренировку. Он так сильно привык к обществу мужчины, что перестал замечать, как начал отпускать себя. Все те язвительные замечания и шутливые подначки, прозвучавшие во тьме, и не прекращающиеся просьбы Лю перестать сдерживать себя. Он вошел в раж, забылся и слишком поздно понял, что перед ним простой человек. Егер все еще помнил пульсацию в руке, сочащийся кровью нос и ошарашенное выражение лица. Скрытый во мраке, он лишь смог просипеть жалкое «прости», с чувством разъедающего ужаса позорно сбежать в комнату, желая зарыться головой в песок. Парень чувствовал себя отвратительно. Чжиган был тем, кто готов был услышать о его грязном прошлом, не кривя лицом и не осуждая. Он был первым, кто принял его и заговорил с ним. Ему было страшно от того, как легко забывшись ранил важного сердцу человека. Он не знал, как будет смотреть ему в глаза дальше. А увидев, как на следующий день его нос посинел и опух, возненавидел себя еще больше. Тот, будучи ебучим ангелом, на встревоженные вопросы команды рассмеялся и с улыбкой солгал, что после тренировки, идя в потемках на лестнице, запутался в шнурках и воткнулся носом в пол. Ребята, ничего на заподозрив, посмеялись и отправили его к медику. Но сами терзания продлились не долго, ведь вечером того же дня Чжиган ввалился в его комнату, буквально протискиваясь через дверь. После долгого разговора и таких же долгих извинений, они замяли ситуацию, вернув общение в прежнее русло, но решение прекратить ночные тренировки осталось за Иллианом. Лю пытался переубедить его, но здесь он был непреклонен, им хватит и плановых занятий в зале. От мыслей юношу отвлек голос Жнеца, что, приняв облик кота, разлегся на столешнице. Долька зеленого яблока торчала из бока, наполовину съеденная.       «Кто-то идет…» — он звучал лениво, но довольно, прям настоящий кот.       Ага, кто-то… Он не стал напоминать, что у этого «кто-то» есть имя, но он все равно был удивлен. Ведь даже имея место, где они оба могли потенциально пересечься, это происходило редко и зачастую инициатором выступал капитан, когда ему что-то было нужно. Предчувствие шептало ему, что этот раз не станет исключением, и уже морально подготавливался к предстоящему разговору. Скрип дверной ручки эхом отразился от стен, но дверь не поддалась, и на миг повисла тишина, после которой послышался тяжелый вздох, а потом и звон ключей. Только после этого дверь поддалась.       — Какого хера ты закрылся?       Не поднимая глаз от доски с овощами, Егер лишь пожал плечами и ответил.       — Мы и не открывались, у нас нет ключа.       Темные глаза прошлись по чужой фигуре, словно ища ложь, но заведомо зная, что ничего не найдет, перевел внимание на желейного кота, что уже уставился на него в ответ своими немигающими белыми глазами. Снова взяв связку ключей, он отыскал ключ близнеца и, прокрутив через кольцо, кинул его в Жнеца. Тот чуть воткнулся в жижу и застрял. Не переставая пялиться, Пустошь высунул длинный язык из-под дольки яблока и, обхватив ключ, вытащил, перекладывая его поближе к парню. На все это представление невиданной щедрости Егер смотрел с прищуром и настороженностью, которую даже не пытался скрыть. Ну, а оно и верно, за то малое время, что они проводили за разговорами, парень успел понять, что этот человек не делает ничего просто так. Получить правду, узнать информацию или оставить человека у себя в должниках, их капитан всегда найдет себе выгоду. Сейчас же, с осторожностью приняв предложенный ключ, парень закинул тот в карман пижамных шорт и вернулся к доске, переходя сразу к делу.       — И чего же вы хотите взамен, капитан?       От формального обращения на «вы» Фостер внутренне содрогнулся, но быстро взяв себя в руки, мужчина проскролил мысленный список вопросов, коих было не мало. Весь тот бардак мыслей, что возникли от появления этого юноши в его жизни, Эндрю разбирал сидя по вечерам в кабинете за стаканом виски. Болтая кубики льда в граненном стакане и наблюдая за царствующей на улице погодой, вопросов было множество: «почему Исаак выбрал своего младшего сына?», «был ли он уверен в успехе этого слияния?», «какие мрачные секреты хранили эти оленьи глазки?», «что такого пришлось пережить этому телу?», «каковы причины появления таких тщательно охраняемых границ?», «какие знания хранит Жнец?». И это лишь единицы тех вопросов, что приходят к нему по вечерам. Хоть план по возращению Жнеца пошел чуть не так, как они рассчитывали, никто, казалось бы, и не возражал против такого исхода. Хоть в начале совет и остальные капитаны Легиона и препирались, сейчас они, казалось бы, и вовсе забыли про существование парня. Получая положительные отчеты и доклады, они счастливы продолжать жить дальше, просиживая штаны в своих кабинетах с дубовыми столами. Итан, кружащий коршуном над младшим Егерем, после увиденного в первой экспедиции тоже отошел от дел, редко появляясь в подразделении, довольствуясь его и Лейно письмами и отчетами. Тэйлор же была самой первой, кто зажал новичка в материнских объятьях, а ее муж успокоился еще в первую встречу тэт-а-тэт. И лишь ему все это не давало покоя, казалось бы, он был единственным, кто видел скрывающуюся тьму в глазах, что беззастенчиво пылает лазурным огнем. Нет, это не было той тьмой, что воткнет нож тебе в спину, это было похоже на то, когда ты просыпаешься после кошмара и видишь отражение в зеркале, включив свет. И ему хотелось узнать историю монстров, прячущихся на глубине.       Каждую подобную мысль он сортировал в ячейки: «работа», «личное», «Пустошь», вопрос, заданный в зале и по итогу оставленный без ответа отправился в «работу». Та самая ячейка, что остается без внимания только если нет острой надобности. И он бы оставил его в покое, но вот не задача, последние три часа свободного времени были потрачены на изучение видеозаписи сессии разговоров парня с Фрэдом. Которые последний, по его просьбе, любезно предоставил в виде флешки.

***

      Изначально этот разговор ему не был интересен, но, когда проскочило упоминание об их встречах и что, казалось бы, ответ был очевиден, честно признать, заинтересовало. Поэтому, когда чужая фигура скрылась из виду, он обратился к помрачневшему другу, что хмуро сверлил дверь, и уже через полчаса у него на руках были записи. Воткнув флэшку в ноутбук, найдя нужную папку с подписью «Жнец» и кликнув на нее, его взору предстало множество ярлыков, текстовые документы, фотографии-схемы и видео. Фрэд любезно дал подсказку, что искать стоит в видеозаписях. Удивительно, как щепетильно ученый относится даже к таким мелочам, как видео. В названии каждого была указана дата, перечень тем, умещенные в несколько кратких слов. Всего записей было четыре, и все датируются ноябрем прошлого года. Решив соблюсти хронологию, он начал с самого первого. И так как каждое видео длилось час, а первое и вовсе два, он в настройках повысил скорость.       «Дата: пятое ноября две тысячи восемнадцатый год. Знакомство с сосудом объекта НП-4.»       Когда черная заставка наконец растворилась, словно медленно отступающая завеса, на экране проступило изображение. Знакомый, почти до мелочей выученный кабинет Фрэдрика, с его сдержанной атмосферой, приглушенным светом и ощущением тихой сосредоточенности. По голосу, доносящемуся из-за кадра, было ясно, он сам сидит позади камеры. В центре кадра парень. Он устроился в кресле напротив, небрежно скинув тапки на пол. Сидел в позе лотоса, легко и свободно, будто находился не под пристальным наблюдением, а у себя в комнате средь друзей. Одет Иллиан был предельно просто, черные шорты и футболка в тон. На голове вместо привычного аккуратного хвоста — небрежный пучок, собранный словно наспех. Несколько прядей выбились и свободно упали на лоб, мягко обрамляя скулы.       «Представься»       Взгляд голубых глаз на мгновение дрогнул и неуверенно метнулся в сторону человека за кадром. Даже несмотря на то, что его заранее предупредили, подробно объяснили формат беседы, проговорили каждую деталь, волнение все равно пробивалось наружу, тихо, но настойчиво. Одернув себя, быстро взял в руки и расслабился, буквально растекаясь по креслу.       «Иллиан Егер, младший из сыновей Марии и Иссака Егерей»       Общий кадр мягко расплылся, теряя четкость, и поверх него плавно, почти кинематографично, всплыли четыре фотографии. Каждая с краткой, информационной сводкой о членах семьи Егерей. Лица, подписи, даты, все выверено, аккуратно подано, словно это не личное видео, а фрагмент тщательно смонтированного документального проекта. А это была всего лишь пятая минута записи. Его брови невольно взметнулись вверх, выдавая искреннее удивление. Такой подход… Он явно не ожидал увидеть нечто подобное здесь, в видео, которое, по сути, никто кроме их маленькой группки не увидит. Его друг всегда был таким, до странного внимательным к деталям.       «Объект НП-4 находится у тебя, можешь показать его?»       Тут происходит то, что они видели уже не раз. Из-под одежды, почти незаметным движением, появляется лезвие. Холодное, узкое, оно ловит искусственный свет и отзывается короткой, резкой вспышкой. На мгновение все будто замирает. В этом движении нет ни спешки, ни колебаний, заучено, возведено в привычку. Егер делает короткое, уверенное движение рукой, и в следующий миг по его ладони начинает расползаться густая тьма. Она не выглядит естественно, скорее как живая тень, вырвавшаяся наружу. Черная субстанция мягко переливается, дышит, едва заметно пульсируя, и затем начинает подниматься вверх. Она медленно скользит по коже, тянется к запястью, обвивая смуглую шею дальше забираясь на голову. За кадром раздается негромкое, одобрительное хмыканье, короткое, почти довольное.       «Хорошо, пойдем по нарастающей. Ты помнишь, как объект появился у вас дома?»       «Да, это было лето…» — голос прозвучал тише обычного, с легкой задумчивой тягучестью, словно каждое слово приходилось осторожно вытаскивать из глубины памяти. Он на секунду отвел взгляд в сторону, рассеянно скользнул им по стене, будто пытался зацепиться за что-то в настоящем, прежде чем окончательно уйти в прошлое. — «Мне было… Лет семь, наверное», — он едва заметно нахмурился, пытаясь точно вспомнить, и тихо выдохнул. — «Не помню точно», — чуть поерзал, устраиваясь удобнее, подтянул одну ногу ближе. — «Отец ушел, сказал, что вызвали на работу. Его не было несколько недель, а когда вернулся, то был уставшим и задумчивым. Он принес с собой чемодан, которого у него никогда не было», — Иллиан на секунду замолчал, сглотнул, будто проглатывая что-то лишнее, и только потом продолжил. — «Когда я его увидел, то почувствовал что-то странное, словно между мной и кейсом воздух вибрирует. После этого дня я не видел кейс, но каким-то образом мог с уверенностью сказать, что отец хранил его в своем кабинете.»       На экране всплыла сводка резко, без предупреждения, перекрывая изображение. Поверх затемненного фона появилась фотография, одиночный снимок, вырезанный из какого-то отчета. На кадре был показан чемодан в раскрытом виде, внутри лежала флешка, две подписанные колбы с черными «веществами» и два шприца. Фостер замер. Он слышал об этом чемодане. И слишком хорошо знал, что именно в нем находится. Пальцы сами потянулись вперед, короткое движение, и видео остановилось. Он слегка подался ближе к экрану, взгляд стал сосредоточенным, цепким, вчитываясь в печатные буквы. Таинственный чемодан действительно существовал, он принадлежал Легиону и хранил в себе две Пустоши, которые в дальнейшем были переданы звездному врачу Егерю. А также флешку с информацией. Всем, чем на тот момент располагал Легион о существах. Чемодан был передан в руки Исаака тринадцатого июля две тысячи седьмого года. Фостер откинулся чуть назад, но взгляд от экрана не отвел.       Когда текст исчез, экран сделался черным, но вскоре появился новый.       «Сказанная информация подтверждается отчетами и данными Легиона. Но вот, что смущает. Иллиан сказал, что видел кейс лишь единожды, но после он чувствовал его присутствие в доме. Вопрос…»       И да, это действительно вызывало вопросы. Мысль зацепилась за это странное «чувствовал», начала разворачиваться, цепляясь за детали, за несостыковки. Эндрю уже почти ухватился за нее, почти позволил себе нырнуть глубже, но не успел. Экран вновь ожил, резкий переход, и изображение вернулось.       «Мог ли объект установить с тобой связь в тот день?»       Слева от кресла появился перечень фотографий, а по правую — текст. На фото были запечатлены события, происходящие в разные временные промежутки и в разных локациях, но суть остается одной. В ходе обнаружения объекта они видели высушенных диких животных, а в ходе экспериментов подтвердилась теория о способности Пустошей проникать в тела живых организмов, поселяясь внутри, подобно паразитам. Экспериментальным путем было выявлено, что человеческий организм также способен носить их внутри. Тогда же связь между человеком и Пустошью изменилась с паразитической на симбиозную. В промежутки сосуществования у людей были обнаружены такие изменения, как: ускоренная регенерация, обострение реакции, улучшение памяти. Изменения ужасно быстро перешли из положительных в негативные. Люди начали чувствовать усталость, эмоциональное истощение и усилившуюся боль в теле. По истечении короткого промежутка времени, люди умирали от внутренних повреждений, несовместимых с жизнью.       Фостер сжал руки в кулаки, волной на него накатил гнев, он не знал об этом. Ему никогда не рассказывали. Какая-то часть его не хотела верить в это, но он знал, что Фрэд не будет вставлять липовую инфу. Сто процентов эта информация засекреченная лежит в архивах, это не то, что будет лежать в свободном доступе. Но Фрэдрик являлся ученым, подающим большие надежды, он наверняка выбивал себе разрешение прочитать всю информацию об экспериментах, проводимых Легионом. И тот факт, что он вставил это сюда, подтверждало, что это видео никогда не увидит свет, и сделано оно было только для себя. Возможно, это было желание потратить день своей жизни, но укомплектовать всю имеющуюся информацию в удобный формат видео для дальнейшего использования в качестве своеобразного архива. Уровень доверия, проявленный к нему, трогал струны души, нужно будет как-нибудь собраться и угостить друга в баре. Парень уже было хотел ответить на вопрос, как Жнец на его голове зашевелился, прислушиваясь к голосу, он ответил, помедлив.       «Нет, мы никогда не виделись, это было просто похоже на то, что он почувствовал мое присутствие так же, как и я его. Это как почувствовать чужой взгляд затылком, когда твои глаза закрыты. Ты просто знаешь, что на тебя смотрят, что-то наподобие чутья.»       Жутковато.       «Ты как-то так же упоминал, что после появления объекта Исаак стал вас готовить к чему-то. Можешь рассказать поподробнее?»       Кивнув в подтверждении озвученных слов, паршивец лениво откинулся на спинку кресла. Дерево тихо скрипнуло под его весом, звук получился глухим и коротким, почти утонув в общей тишине комнаты. Он устроился удобнее, закинув голову назад, и на мгновение застыл, будто полностью выпал из разговора. Взгляд медленно пополз вверх к потолку рассеянный, задумчивый. Губы едва заметно зашевелились. Он что-то шептал себе под нос неразборчиво, вполголоса, будто что-то подсчитывая.       «Эээ… Мне было восемь, тогда мне это показалось очень странным. Потому что эту идею он предложил на ровном месте.»       Эмоционально всплеснув руками, начал объяснять он. Жесты были широкими, они подхватывали каждое сказанное слово. И все же на лице, вопреки этому бурному движению, играла мягкая, почти теплая улыбка. Она была спокойной, тонкой, такой, что ее легко было бы не заметить, если не смотреть внимательно. Но в уголках этой улыбки, едва уловимо, пряталась тоска.       «Да, это было странно и спонтанно, но мы увидели в этом возможность больше проводить времени с отцом, и поэтому все подозрения быстро рассеялись.»       За кадром раздалось тихое, ритмичное постукивание, почти незаметное, но до болезненного знакомое. Этот звук он узнал бы где угодно, даже в кошмаре. Навязчивая, раздражающая привычка его друга. В моменты раздумий машинально выстукивать ручкой по столу, будто пытаясь собрать мысли в какой-то одному ему понятный порядок. Эндрю тихо цокнул языком и закатил глаза. Движение вышло ленивым, почти усталым.       «Какого рода были ваши тренировки?»       «Все начиналось безобидно, простые уроки теории и рассказы о том, как важно уметь постоять за себя. Но со временем все становилось серьезнее, обычные физические упражнения: бег, пресс, отжимания и прочее», — неловко потирая ладонью шею, Иллиан на мгновение задержал движение, будто это помогало ему сгладить внутреннее напряжение. Пальцы скользнули по коже, задержались у затылка. Губы досадливо поджались. — «Дальше же мы начали заниматься рукопашным боем, а потом в ход пошло оружие, обращение с ножом и стрельба из пистолета», — он чуть заметно повел плечом, будто отгоняя неприятное ощущение.       В комнате повисла плотная, почти осязаемая тишина. Брови блондина едва заметно приподнялись, выдавая растерянное удивление. Оружие. Исаак… Учил своих детей пользоваться оружием? Он чуть прищурился, словно пытаясь сопоставить услышанное с тем, что уже знал. Нет, они знали, что были тренировки. Эта тема не раз всплывала в разговорах с Крисом, обсуждалась вскользь и без подробностей. Физическая подготовка, дисциплина, выносливость, все это укладывалось в привычную картину. Но оружие, нет. Оружие туда не вписывалось. Мысли начали сбиваться, цепляться одна за другую, словно пытаясь нащупать логическое объяснение. К чему это вообще было нужно? Да, Исаак планировал передать Жнеца одному из сыновей. Тренировки закаляли тело, волю, характер… Но ножи? Огнестрельное оружие? Все это выходило за рамки привычной подготовки. Он медленно провел взглядом по собственной комнате, будто надеясь найти ответ, но столкнулся лишь с равнодушной тишиной.       «Исаак как-то объяснял причину?» — прозвучал осторожный вопрос.       Судя по голосу за кадром, в котором отчетливо читалась сдержанная напряженность, Фрэдрик тоже не до конца понимал, к чему все это было. В этой интонации было что-то колкое, почти обеспокоенное. Но парня это, казалось, не слишком смутило. Ни пауза, ни смена тона, ни скрытое напряжение в словах. Он лишь слегка качнул головой, и этого жеста, казалось, должно было быть достаточно, но Иллиан все равно заговорил.       «Нет, он признавал, что для детей это будет перебором и извинялся за это. Все, что он сказал, это то, что в будущем нас может ждать что-то серьезное и он лишь хотел, чтобы мы были в состоянии позаботиться друг о друге, когда его не будет рядом», — слова зацепили что-то внутри, и это мгновенно отразилось на лице: губы едва заметно поджались, а глаза словно покрылись кромкой льда, холодной и колючей по краям. — «Возможно, он понял, во что ввязался, сотрудничая с Легионом. Взвесил риски, предвидел что-то и хотел быть готовым», — правая ладонь непроизвольно сжалась в кулак, почти рефлекторно, будто он пытался удержать в пальцах нечто невидимое, ускользающее. Через секунду Иллиан заметил это движение и тут же одернул себя, разжав руку с коротким, почти раздраженным выдохом. — «По крайней мере я так объясняю появление оружия, ведь для конечной цели хватило бы и простых силовых нагрузок»       Заметив, как настроение собеседника едва уловимо сменило вектор, Лейно инстинктивно замедлился. Он буквально почувствовал, как почва под словами становится хрупкой, ненадежной, словно тонкий лед, трескающийся от малейшего давления. Еще одно неосторожное движение, и разговор мог уйти туда, откуда его уже не вытащить без последствий. И потому он стал осторожнее.       «Как Исаак предложил тебе слияние с объектом, и помнишь ли ты первую встречу с ним?»       Пока из динамиков лился ровный звук голосов, заполняя комнату приглушенным, почти фоновым шумом, а холодный свет экрана выхватывал из темноты лишь отдельные детали заваленного стола, Фостер потянулся к пепельнице и пачке сигарет. Привычным жестом вытащил сигарету, чуть покрутив ее между пальцев. Пока все шло гладко. Даже слишком гладко. Ответы на вопросы, которые до этого без конца крутились в голове, наконец начали складываться в нечто цельное. Фостер понимал, что получил их не совсем честно. Стоило бы спросить прямо, и все было бы иначе. Более размыто, более уклончиво. Парень, скорее всего, выдал бы либо полуправду, либо и вовсе увильнул, оставив после себя лишь тень недосказанности. Он поднес зажигалку, щелкнул ею, и на долю секунды тьма дрогнула, отступив перед маленьким, ярким огоньком. Кончик сигареты вспыхнул теплым оранжевым светом. Первая затяжка была глубокой и медленной. Дым мягко разошелся внутри, заполнив легкие знакомой тяжестью, а затем начал лениво подниматься вверх, растворяясь в полумраке комнаты.       «Лето, я был на своем любимом месте, отец нашел меня именно там. Все началось с простого разговора, который плавно перетек в откровение… Папа начал вспоминать сюжет детской сказки-страшилки»       Не донеся фильтр до губ, он остановился. Что?.. Сказка? Это здесь вообще причем? Брови медленно сошлись к переносице, в глазах мелькнуло непонимание.       «Можешь сказать название?»       А вот и первая несостыковка. Парень, похоже, сам понял, что сболтнул лишнего, в ту же секунду его челюсть щелкнула, словно он попытался захлопнуть уже вырвавшиеся слова. Жнец на его голове, до этого лениво ворочающийся, вдруг неестественно замер. Помарка была почти незаметной, мимолетной, ее легко было упустить, если не смотреть внимательно. Однако перед парнем сидел Лейно. А Лейно, когда разговор касался чего-то по-настоящему интересного, погружался с головой, в смысл, в каждое слово. В такие моменты он словно переставал видеть все остальное, и мельчайшие детали чужой реакции могли спокойно ускользнуть мимо его внимания. Черт. Паршивец сориентировался мгновенно, слишком быстро, чтобы это выглядело естественно. И уже через секунду состроил маску самой невинности с легкой тенью глубокой задумчивости. Ни следа прежней оплошности. За актерское мастерство ему можно было бы дать оскар. Эндрю был уверен, что при пересмотре и монтаже его друг увидел это. И, возможно, скривился, досадуя на себя за такую оплошность.       «…Простите, я не помню названия», — тихо произнес Егер, нарочито опуская взгляд, на свои колени, будто действительно был расстроен собственной забывчивостью. Этот жест был подан почти небрежно, но слишком вовремя, он ловко подложил его в разговор, мягко уводя внимание в сторону. — «Помню лишь, что, сославшись на нее, отец объяснил настоящую причину всей этой подготовки и сказал, что я уже готов. Он предупредил, что не знает, как все пройдет, и как боится за меня. Что я имею полное право на то, чтобы отказаться. Думаю, в таком случае он вернул бы Пустоши обратно вам», — короткая пауза и почти незаметный вдох. — «Но я согласился».       Сделав в уме пометку об этой загадочной книге, блондин подобрался. Интерес вспыхнул ярче, заставляя жадно ловить каждую интонацию, каждое слово. Не ставя паузу, он медленно поднялся из-за стола. Стул тихо скрипнул, нарушив вязкую тишину кабинета. Подойдя к окну, Фостер на секунду задержал взгляд на стекле, за которым стелился тусклый уличный свет, а затем откинул створку. В помещение тут же ворвался прохладный воздух, вытесняя застоявшийся запах гари. Он глубоко вдохнул, позволяя свежести разогнать тяжесть, повисшую в комнате, и лишь после этого вновь сосредоточился на разговоре уже с большей ясностью и напряженным вниманием.       «Какова была причина согласия? Не пойми меня неправильно, но обычно, когда детям говорят, что им может быть больно, то они предпочитают отказаться»       «Честно? Я не знаю. Может детское упрямство, но все, что я знаю точно, так это нежелание, чтобы все старания пропали зря»       Вопрос был действительно хорош. Дети в этом плане удивительно хрупки, одно лишь слово «боль» способно пустить по коже холодную дрожь, заставить плечи невольно сжаться, а сердце сбиться с привычного ритма. У Исаака была флэшка с информацией, и он был уверен, что мужчина подробно объяснил ребенку, что его ждет, если согласится, не приукрашивая и не смягчая. И все же в ответе не было ни тени лжи. Если сейчас он был таким упертым, то легко было представить, каким он был в детстве, еще более упрямым. И вот даже не понятно, что стоило испытывать на этот счет. Ехидство от представленной картины маленького ребенка, который с поразительной серьезностью принимает решения, достойные взрослого, или тянущее, глухое сожаление. Потому что тогда Иллиан не мог знать. Не мог представить, чем на самом деле обернется этот выбор, какой ценой придется за него платить.       «Как твой отец понял, что пришло время?»       «Я не знаю…»       Голубые глаза, еще мгновение назад ясные, как спокойная вода, вдруг затянуло туманом, густым, тяжелым, полным тихой, невыразимой печали. Взгляд потускнел, ушел куда-то внутрь, а губы дрогнули и растянулись в слабой, понурой улыбке       «…Хорошо, продолжай»       Ему тоже было интересно. Слишком интересно, чтобы вот так просто принять этот уклончивый ответ. И оттого разочарование легло тяжелым осадком, глухим, неприятным. Он шумно, устало выдохнул, позволяя напряжению выйти вместе с воздухом, и откинулся на спинку стула, чувствуя, как в плечах накапливается тяжесть. Это было прекрасно, что у них была возможность услышать развернутую точку зрения сосуда Жнеца — живое свидетельство, способное рассказать все, что знает, со всеми деталями, с теми нюансами, которые никогда не передадут сухие отчеты. Это было почти бесценно. Но, черт возьми, насколько все было бы проще, если бы Исаак оставлял хоть какие-то записи. Фостер медленно провел ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него усталость и раздражение, и с усилием отогнал эту мысль. Бесполезно. Даже если записи и существовали, они давно превратились бы в пепел, растворившись в пожаре.       Словно вторя его мрачным, тяжелым мыслям, голос парня потускнел, в нем появилась глухая, тянущая нота ностальгии. Вернув взгляд к экрану, он заметил, как лицо голубоглазого медленно меняется. Легкая, почти небрежная непринужденность, с которой тот держался раньше, исчезала, словно стираемая невидимой рукой. Ее место занимало что-то другое: тихая, смиренная боль, осевшая в усталом взгляде. Казалось, даже самые простые воспоминания для него были не просто картинками из прошлого, а дверью, распахивающейся прямо в пережитое, туда, где все еще болело. Его собственное тело невольно напряглось. Он еще не знал, что именно услышит дальше, но был почти уверен — это ему не понравится.       «Мне было десять, когда я получил Пустошь. После слияния с помощью шприца, он провел несколько часов за наблюдением, он сильно переживал и нервничал, явно чего-то ожидая, но, когда ничего не произошло, я заверил его, что чувствую себя нормально и отправил его к себе, оставшись один в комнате. Лишь ближе к ночи я начал чувствовать изменения…»       Стул ученого глухо, протяжно скрипнул, тот, кажется, решил устроиться поудобнее, словно готовился к ответу, который не будет легким. Этот звук на мгновение повис в воздухе, добавляя странного напряжения, будто сама комната затаила дыхание. И в том тоне, которым был задан следующий вопрос, чувствовалось нечто большее, чем простое любопытство. У этого спокойствия было всего два возможных объяснения: либо он невольно подхватил чужое подавленное настроение, либо… Он уже примерно знал, какой ответ последует. Почему-то Эндрю склонился ко второму.       «Можешь рассказать поподробнее?» — прозвучал голос, он был нейтральным. Ни нажима, ни требовательности — только аккуратный интерес.       «Сначала я почувствовал, как температура поднимается как при простуде. Под кожей, где-то глубоко, в венах, я чувствовал, как что-то шевелится, ползает и исследует», — его плечи едва заметно дрогнули, как от запоздалого холода. — «Температура повышалась, глаза сохли и раздражались, а слюна во рту становилась более вязкой, она обволакивала рот, и мне казалось, словно я не могу дышать. Я задыхался, мои глаза горели, и я не даже не чувствовал, как слезы текли по коже. Все, что меня тогда волновало, так это копошение под кожей», — он говорил о вещах, от которых становилось не по себе, но его глаза оставались пустыми, почти стеклянными. Ни страха, ни боли — только выцветшая тишина. Голос звучал ровно, почти безжизненно, так говорят о пережитом, что когда-то было невыносимым, но со временем истерлось, осело тяжелым пеплом в памяти, лишь иногда возвращаясь горечью, едва уловимым привкусом на языке. От этого по коже пробежали мурашки. — «Я смутно помню, но кажется меня первым нашел брат, а после… Кости начали трескаться и ломаться… Когда отец пришел, уже было сломано…» — его руки, до этого неподвижно лежавшие на коленях, вдруг ожили. Почти механически, едва касаясь, кончики пальцев скользнули по коже, будто он на ощупь восстанавливал карту расположения всей той боли. — «Большая берцовая, плечевая кость левой, лучевая кость правой, одна ключница и пара ребер. Кожа лопалась, я лежал и корчился в луже собственной крови, пока мое тело закипало изнутри. Папа кажется вколол что-то, и я потерял сознание».       Словно решив окончательно дожать того, кто смотрел, Фрэд добавил два видео без звука, чтобы не перебивать парня, и фотографию с сухим пояснением. Видео почти не отличались друг от друга, лишь даты в углу выдавали, что это разные случаи. На кадрах были двое мужчин один пристегнут к столу, а другой лежал на полу, оба корчились в судорогах, с торчащими костями и кровавой пеной у рта, они неестественно выгибались, испытывая невыносимую боль. На фото было тело после вскрытия, где прекрасно было видно месиво, которое когда-то было аккуратно расположенными органами.       Текст гласил следующее: оба подопытных, заключенные, приговоренные к смерти. Первый: внедрение прошло успешно. В течение тридцати минут никаких отклонений. Затем началось отторжение организмом. Состояние быстро ухудшилось. Смерть в течение часа. Второй: практически идентичный случай. Отличие лишь во времени, продержался дольше, около полутора часов. Исход тот же. Симптомы следующие: высокая температура, судороги, удушье, внутренние повреждения, кровоизлияние, переломы.       Все это почти дословно совпадало с тем, что описывал Иллиан. Два случая. Два одинаковых финала. После чего было принято решение приостановить исследования. От этого совпадения становилось не по себе. Черт… Это явно вытянуто из архивов. И все это они назвали… Отторжением? Слово звучало до смешного неправдоподобно мягко. Почти безобидно. Будто за ним пытались спрятать нечто гораздо более тревожное, то, что не укладывается в аккуратные научные формулировки.       «Что было после?»       Поставив видео на паузу, Эндрю на мгновение замер, будто давая себе короткую передышку, а затем молча потянулся под стол. Там, в тени, был спрятан его маленький запас на крайний случай, мини-бар. Стекло тихо звякнуло о дерево, когда он достал бутылку виски и тяжелый стакан. Поставил их на стол чуть резче, чем хотел, раздался сухой, трескучий звук, неприятно отозвавшийся в тишине комнаты. Пробка вышла с коротким щелчком, и он, не задумываясь, плеснул напиток слишком щедро, так, что темная жидкость почти перелилась через край. Первый глоток обжег горло, прокатился вниз горячей волной, расползаясь по телу глухим теплом. На языке осталась терпкая, тяжелая горечь. Эндрю медленно выдохнул в зажатый кулак, словно пытаясь вместе с этим воздухом вытолкнуть из себя все лишнее, и тут же потянулся налить еще. Он не был из тех, кто пьет на работе. Но сейчас… Сейчас это казалось необходимым. Он видел многое. Смерть, отчаяние, последствия чужих решений, все это давно перестало быть для него чем-то новым. И все же… Его задело не само видео. А мысль. Мысль о том, что через нечто подобное прошел десятилетний ребенок. Эндрю тяжело откинулся в кресле, позволяя телу расползтись по мягкой оббивке. Комната тонула в полумраке, и в этой тишине внутри головы нарастала странная, звенящая пустота. Взгляд потемневших глаз расфокусировано уставился в никуда, цепляясь за пустоту перед собой. Он даже не пытался остановить воображение, позволяя ему подсовывать обрывки, оживляя услышанное. От этого становилось только тяжелее.       Он… Просто… Блять, это не укладывалось в голове. Он знал, что парень не врет. Вот они, доказательства, прямо перед глазами, холодные и беспощадные, так любезно предоставленные Лейно. Факты. Записи. Совпадения, от которых уже не отвертишься. Но при этом он сопоставляет это все с человеком, с которым знаком и видит каждый божий день. С тем самым, дерзким, язвительным, с открытой, почти вызывающей улыбкой, с громким, живым смехом, который легко заполнял пространство вокруг, и у него в голове не стакалось. Потому что Эндрю знал, как выглядят люди, прошедшие через подобное. Он видел, как они ломаются. Как что-то внутри них трескается сначала тихо, почти незаметно, а потом окончательно. Видел, как отчаяние медленно выедает из них все живое после потери друзей, сослуживцев. Как тухнет взгляд, становится пустым, бездонным. Как на похоронах дрожат руки, сжимаются челюсти, как сердца бьются тяжело и неровно, будто не хотят больше продолжать. Как опускаются плечи. Как в какой-то момент люди, потеряв все, делают свой последний выбор. Он знал эту картину наизусть. Но этот парень… Попавший к нему в руки, он был воплощением упрямой, почти безрассудной дерзости. Пережив кошмар, он даже не имел шрамов, все это осталось где-то внутри, глубоко, запертое в голове. И при этом он продолжал идти вперед, прямо, не склоняя головы. От тягостных мыслей его отвлек резкий, жгучий укол, больно куснувший пальцы. Эндрю медленно опустил взгляд и с каким-то отстраненным удивлением понял, что, должно быть, просидел так довольно долго, забытая сигарета дотлела почти до фильтра. Какими-то заторможенными движениями он поднял окурок, стряхнул его в пепельницу, коротко щелкнул зажигалкой. Новая сигарета вспыхнула тусклым огоньком, тонкая струйка дыма лениво поползла вверх. Он затянулся глубже, чем нужно.       И только тогда заметил, как притих Жнец на видео.       «Первые пару дней были однотипными», — парень на секунду запнулся, будто подбирая слова, и провел языком по пересохшим губам. — «Пустошь заживлял раны, а потом снова что-то ломал, и так по кругу. Я заперся в комнате, не желая, чтобы семья видела, как я страдаю, и с боем отстаивал это решение у отца», — тихий, почти ровный голос на мгновение дрогнул, пальцы его сцепились крепче, костяшки побелели. — «Я перестал спать в постели и носить какую-либо одежду, ведь выстирывать кровь было изнурительным занятием, поэтому спал на полу. Все это время я слышал тихий, не разборчивый шепот, черные пятна в глазах и темные фигуры, скрывающиеся в тени. И одной ночью… Я не проснулся», — тут и без того тихий голос умолк. Он был так погружен в воспоминания, что не обращал никакого внимания на то, как его пальцы вдруг начали двигаться, медленно, почти неосознанно. Он заламывал их один за другим, словно пытался удержать себя в настоящем. Это движение было странно знакомым. Где-то на краю памяти всплыло, он уже видел это раньше, когда Егер только пришел. Видимо нервная привычка. — «Папа сказал, что, когда я перестал отвечать на зов, он не выдержал и выломал дверь. Сказал, что я с медицинской точки зрения был мертв пару дней. Он нашел меня не дышащим, с небьющимся сердцем и помутневшими глазами, разве что запах отсутствовал», — Иллиан медленно моргнул, словно прогоняя остатки воспоминаний.       И снова повисла тишина, густая, вязкая, такая, в которой каждое движение кажется лишним. Люди молча переваривали услышанное, будто слова все еще не успели до конца осесть и улечься внутри. В горле запершило от сигаретного дыма. Эндрю машинально сглотнул, но вместо нормального выдоха из него вырвалось лишь короткое, нервное хмыканье. Смерть, чем дальше, тем лучше. На его месте мог быть он. Если действительно существовал шанс, что Жнец выбрал Егеря не случайно, … а из-за того, что проникся к нему симпатией, то какой вообще был процент того, что он мог выбрать кого-то другого? Его? Итан когда-то говорил, что его заметили еще в кадетском корпусе, в шестнадцать. Легион выбрал его в качестве подходящего кандидата для Пустоши, они лишь ждали, когда Исаак выведет идеальную и безопасную формулу подготовки тела. И только сейчас, складывая разрозненные даты в голове, Эндрю вдруг тихо, почти беззвучно рассмеялся. Не от веселья — от абсурдности, ведь планы Легиона, такие выверенные, такие «грандиозные», рассыпались бы даже не из-за ошибки, а из-за простого несовпадения времени. Когда он сам пришел в организацию, ему было восемнадцать, а Иллиану — двенадцать. Значит, тот уже два года как был сосудом. А они… Даже не знали. Он медленно прокрутил в пальцах стакан, наблюдая, как тают остатки льда, сталкиваясь друг с другом с тихим звоном. Кубики постепенно теряли форму. Он никогда об этом по-настоящему не задумывался.       «Как удивительно все сложилось…»       После такого мозгового штурма звук нарочитого откашливания прозвучал подобно удару кувалды по наковальне.       «Но на самом деле?..» — не давяще осторожно подтолкнул Фрэдрик.       «В ту ночь я открыл глаза и оказался в бесконечном пространстве, от белого света слепило глазах. И там я встретил его. Жнеца», — Иллиан оттаял, и на его губах вновь появилась слабая улыбка, несущая в себе каплю тепла и, возможно даже, благодарности. Такая смена настроения вводила в ступор. Как можно потеплеть к тому, кто по факту терзал твое тело и душу. Но даже несмотря на это быстро пришло понимание, что парень давно отпустил все обиды, они пережили достаточно многое, и мелочи прошлого их не волнуют. — «Без объяснений, без разговоров, он молча осмотрел меня, кинул в ноги нож и двинулся на меня. Я не знал, что мне делать, что это вообще за существо. Я пытался поговорить, договориться и даже бежать. Слова остались без ответа, а мои попытки убежать безрезультатные, он был быстрее меня. Тогда я взялся за отданный нож, меня разрывали снова и снова, все это было похоже на бредовый сон», — он коротко усмехнулся, но без веселья, скорее как констатация собственной беспомощности. — «С каждой неудачной попыткой звон в ушах становился сильнее, а внутри что-то неизбежно трескалось. Сладкие голоса, шепчущие в пустоте, уговаривали опустить нож, сдаться и избавиться от мучений. Тогда я каким-то образом был уверен в двух вещах. Во-первых, существо стоящее передо мной — хозяин этого места, во-вторых, если я опущу нож, то уже не вернусь домой».       Сделав затяжку, Эндрю на мгновение задержал дым в легких, будто вместе с ним пытался удержать всплывающее воспоминание. Оно приходило неохотно, но упрямо, сцена за круглым столом, где все они, как голодные стервятники, навалились на парня с вопросами. Голос Иллиана продолжал звучать фоном, и в нем теперь появились едва уловимые изменения, теплые оттенки, почти незаметная мягкость, а местами знакомая, колкая язвительность. Но все это не ослабляло серьезности слов.       «Как мог десятилетний ребенок продолжать стоять…» — ученый звучал тускло и хрипло.       Учитывая эмпатичность его друга, так не мудрено, что тот максимально под впечатлением от чужой истории. И сейчас он, вероятно, сидел с нахмуренными бровями, медленно потирая виски, будто пытаясь разложить услышанное по полкам и одновременно избавиться от тяжести, которая осела в голове. Фостер был уверен в этом почти с раздражающей точностью, как будто мог видеть его сквозь экран. Сказанные им ранее слова вообще не были вопросом в прямом смысле, скорее тихими размышлениями вслух. Но Иллиан все же спокойно ответил. То ли он действительно не уловил перемену в тоне, то ли сознательно решил ее проигнорировать.       «Я не хотел умирать…» — пожав плечами, легко ответил шатен. — «Я… У меня было столько планов, столько желаний», — в голубых озерах засияли искры, так похожие на детские мечтания и упертость, о которых и шла речь. — «Я не хотел оставлять их. Знал, что если не справлюсь, то отец будет вечно винить себя в моей смерти, он бы не пережил этого, никто из них. Но все это было последствием моего решения, я хотел вернуться домой».       При воспоминании об отце его голос на мгновение надломился, будто в нем что-то треснуло, и уверенность дала едва заметную трещину. Улыбка, еще секунду назад теплая и спокойная, дрогнула, уголки губ едва заметно опустились, выдавая то, что он так старался удержать внутри. Он резко моргнул, словно пытаясь отогнать нахлынувшее эмоции, и коротко выдохнул через нос. Будто недовольный собственной слабостью, Иллиан заставил себя собраться и продолжить.       «После нескольких часов этих нескончаемых плясок, когда я умирал и вставал, заново хватаясь за нож, я начал терять терпение. Пустошь посмотрел мне в глаза и замер, увидев что-то, и тогда я нанес первый удачный удар и пролил кровь».       «Что-то, да?» — хмыкнул он про себя, почти с кривой усмешкой. Впрочем, он уже мог догадаться. Ярый огонь, что пережил многие невзгоды не затухая, продолжал сиять в голубых омутах. Эндрю готов был поспорить, в детстве его глаза были еще упрямее. В конце концов, прожив такие тяжелые годы, это не может пройти без следа.       «И тогда?..»       «Все закончилось. Он вырвал нож из моих рук и выбросил его, встал напротив меня и произнес свои первые слова «что за упрямый ребенок». После щелчка его пальцев все исчезло, а я проснулся в своей кровати», — в момент его плечи опустились, словно вспоминая, что самое страшное позади и больше бояться нечего. Он снова вернулся в кабинет, в здесь и сейчас. Нога его нервно подрагивала, отбивая бессмысленный ритм. Он ускорился в рассказе, как будто хотел поскорее закончить. Можно было понять, наверняка устал рассказывать одно и то же по сто раз. — «Все мои раны зажили, не оставив и шрама. Но когда я услышал голос в своей голове, говорящий «все не так и плохо», это он про тело если что, то я знатно обосрался, лицо начало жечь, и я побежал в ванну. В зеркале я увидел, как на моих щека выжигаются белые метки и волосы на затылке белеют. Когда я спустился на кухню, где сидели брат с отцом, то их лица побелели и они потеряли сознание».       Под конец голос стал тише, почти глухим. Когда он все же закончил эту часть, меж ними в кабинете повисла тишина. И в ней слышалось больше, чем в словах.       «Это было действительно тяжело слушать, но у меня есть пара вопросов. Зачем была нужна эта проверка?»       Голос Лейно звучал тихо и напряженно.       «Пустоши — это существа, имеющие безграничные силы и магию, как бы по-детски это не звучало, но это правда. Он не любит говорить о своем происхождении, и я не настаиваю и не собираюсь, но думаю вы согласны со мной в том, что он не принадлежит к хоть какому-нибудь земному виду. И то, как вы видите его сейчас, виноваты годы голода. Его изначальная форма далека от нынешней. Его желание — вернуть свои первозданные силы и облик, и поэтому он был крайне придирчив в выборе своего носителя. Вы правы, что назвали отношения сосуда и Пустоши симбиозом, в конце концов это выгодно для обеих сторон. Но даже так ему не нужен задохлик, который сломается спустя пару дней, ему нужно было что-то стабильное, и в эмоциональном, и физическом плане»       Хм… Как бы жестоко это ни звучало, в этом действительно была своя холодная, почти безупречная логика. Будучи могучими существами, не имело смысла довольствоваться малым, слабаками, что не могли удовлетворить их потребности. И в этом свете их согласие на так называемые «симбиотические» отношения уже не выглядело необходимостью, скорее уступком. Легким снижением планки, редким жестом терпения, который со стороны можно было бы принять за великодушие… Или даже блажь.       «Проще говоря, золотая середина»       «Что-то в этом роде»       «Ранее ты упомянул, что у тебя изменился цвет волос»       «Ага, другие думают, что я крашу их, но когда Пустошь принимает тебя, то он дает тебе метку и передает одну из своих черт»       О как.       «Для чего?»       «Не знаю, может в знак отличия или в знак принятия установленной связи», — насмешливо фыркнул парень, словно рассказал какую-то шутку.       От мысли, что была вероятность того, что его собственный затылок мог окраситься в белый, его передернуло. Кубики зазвенели, отскочив от стенок.       «Ладно, у меня кое-что не вяжется. Ты говорил, что они обладают силой и магией, но сейчас ослабли и растратили все. Разве являясь магическим существом, можно утратить то, что составляет все твое существо?»       Ха? Действительно наблюдательный ублюдок, он этот факт даже во внимание не принял. Но все же это прозвучало интересно, а потому навострил уши, слушая, что скажет паршивец.       «Как я и сказал, Жнец мало рассказывает о себе, и все, что я знаю, это взято из коротких разговоров. Я не могу рассказать многого, но есть пара вещей, которыми могу поделится. Да, являясь воплощением магии, он не нуждается в еде и каком-либо восстановлению ведь черпал силы из себя, но он долгое время провел в… Заточении, и дабы сохранить силы, он пожертвовал телом. Его положение похоже на… Человека, плутающего в пустыне. Вы ученый и поэтому знаете, что человеческое тело состоит на 75% из воды и долгое нахождение под солнцем может привести к обезвоживанию, хотя, казалось бы, ты больше чем на половину состоишь из жидкости. И когда человек наконец найдет оазис, первым, что он будет делать, так это упиваться водой»       Услышанное развеселило его настолько, что из груди сам собой вырвался хриплый, короткий смешок, растворившийся в темноте сумерек, будто его и не было. Он был готов поставить на то, что процентов шестьдесят из сказанного — лживый пиздежь. Это легко читалось по глазам, по тому, как слишком ровно держится взгляд, как в нем прячется что-то ускользающее, не договаривающее. Но, конечно, его друг этого не увидел и позволил словам лечь мягко, обволакивающе, как лапше, которая теперь спокойно висела у него на ушах. Ему начинает становиться его жаль.       «Я понял, к чему ты клонишь, ему не нужна еда для пищи, она нужна ему для восстановления»       «Да»       «В таком случае, чем он питается?»       «Это скорее зависит от сосуда. Если источник долговечен и стабилен, то это эмоции, кратковременные и яркие. Если источник слаб и Пустошь не хочет отпускать его, желая осушить до конца, то это чувства»       «Звучит серьезно…»       «Да, так и есть. Я не сталкивался с этим, но Жнец мне рассказывал о паре случаев. Обычно простых эмоций достаточно, чтобы удовлетворить голод, но если сосуд не справляется, то Пустошь начинает поглощать чувства. Чувства — одна из важных составляющих человека, личности. Если опустошить человека до конца, то он теряет всего себя, Жнец описывал это ощущение как выжженную до тла землю, когда не остается ничего, лишь звенящая пустота. В таком случае не остается смысла для существования, и человек ломается»       Это вновь заставило его задуматься: действительно ли он был бы подходящим кандидатом? Пф… О чем вообще речь. Конечно же нет. Он не сомневался в своей силе, не ставил под вопрос выдержку или характер. С этим у него все было более чем в порядке. Проблема была не в этом. Эмоции. Если Жнец питается ими, смог бы он держать его голод в узде? Фостер даже не пытался себя обманывать или оправдывать. Он был далек от избыточной эмоциональности, и это не звучало как достоинство, скорее как факт, выработанный годами. Он привык держать все внутри, контролировать каждую реакцию, гасить вспышки еще до того, как они успеют проявиться. Редко, когда он позволял себе настоящую потерю контроля.       «Ты сосуществуешь с Пустошью уже восемь лет, как тебе удается прокармливать его?»       «Как я и говорил, ему достаточно моих эмоций, а что такое эмоция, яркая короткосрочная вспышка в твоем сердце, здесь у меня есть свои хитрости. Но готов поклясться, что ничего радикального я не делаю»       Хм, правда? В мыслях мелькнула легкая, почти ленивая усмешка. У такого хитрого лиса наверняка припрятано что-то в рукаве. Догоревшая сигарета коротко вспыхнула на конце и тут же отправилась в пепельницу, где уже лежали ее «падшие собратья», тлеющие остатки чужого напряжения. Очередной глоток спиртного обжег горло, растекаясь по нему знакомым, грубым теплом. На мгновение внутри все сжалось, а потом медленно отпустило, оставляя после себя тяжелую, но терпимую ясность. По полу тянулся холодный сквозняк, мягко касаясь ступней, пробираясь под одежду неприятной прохладой. Но пока это было не критично, скорее фоновое напоминание о том, что окно все еще открыто, а ночь продолжает дышать в комнату. Он не спешил его закрывать. Просто сидел, позволяя этому холодному воздуху смешиваться с дымом и алкоголем, будто так было проще удерживать мысли в узде.       «Пустошь дает своим сосудам силы, можешь рассказать поподробнее?»       Этот пункт его интересовал мало он и так наблюдал за этими силами с первого ряда, на каждой тренировке. Поставив стакан на стол, он на мгновение задержал ладонь на прохладном стекле, а затем медленно вытянул руки вверх, сцепив пальцы и потянувшись всем телом. Движение вышло тяжелым, вязким, будто тело только сейчас вспомнило, что оно не просто часть стула. Где-то вдоль позвоночника отозвалось коротким, сухим хрустом пара позвонков, щелкнули, смещаясь с неприятным звуком, словно возвращаясь на свои места. Спина ныла, тянула тупой усталостью — следствие долгого сидения и небрежной посадки. Фостер поморщился, коротко выдохнул и медленно повел плечами, сбрасывая с себя накопившееся напряжение, будто стряхивал с костей усталость последних часов.       «Ну самое базовое это улучшение физических показателей: скорость, сила, реакция, регенерация и прочее. И то, что дает магия, я ее называю магией крови. Жнец обучил меня шести приемам из семи. Я даже не могу сказать точно, когда это произошло, но обучать меня этому была инициатива Жнеца, это происходило под присмотром отца, но он никогда особо не встревал»       «Семь приемов, расскажи вкратце, мы обсудим их более подробно при следующей нашей встрече»       Семь. За все время, что он за ним наблюдал, парень использовал от силы пару, ну, может, три. Не видит нужды в большем? Или не хочет растрачивать силы за зря, учитывая, как дорого они ему обходятся?       «Первым и, пожалуй, самым легким было Изгнание мертвых это оружие Жнеца в виде косы. Лимб это что-то на подобии ловушки. Предсмертный туман, когда мое тело рассыпается в пепел. Очищающий скверну дождь, который никак ни влияет на людей, но растворяет Теней. Небесная кара она делится на два вида импульс и разряд я создаю метку, которая крепиться к противнику и в него бьет призванная молния, разряд рассчитана на одного, а импульс распределяется на несколько указанных целей. Спокойствие грез оно создает курильницу, которую я могу заполнить по своему желанию, яд, снотворное или успокоительное»       «Это… Действительно впечатляюще, но если я правильно услышал, то ты говорил, что освоил только шесть, а что насчет седьмого?»       «Шествие тьмы — это самый сложный и опасный прием. Я не готов к нему, но если опираться на объяснении Жнеца, то это способность призывать мертвецов, эээ, нет, не так, больше похоже на армию из призванных теней»       Темные брови едва заметно нахмурились, собирая на лице тень. Само описание приема звучало достаточно устрашающе, чтобы не оставлять сомнений, что в действии он наверняка был чертовски смертоносным. Каждый из приемов требовал своей «платы», что измерялась кровью, а то сколько нужно для этого, наверняка было чертовски высокой ценой.       «Теней?»       «Нет, не эти ублюдки, а тени-тени, короче обычные тени»       На эту реплику Эндрю лишь фыркнул.       «И ты никогда не хотел попробовать?»       «Я не наивный идиот, я прекрасно понимаю, где находятся пределы моих возможностей, и думаю пока мне это не нужно, у меня достаточно сил, чтобы защитить себя и своих близких»       Мужчине стало интересно, а можно ли увеличить те самые пределы, или же они находятся в железных индивидуальных рамках каждого сосуда.       «Довольно взвешено, хорошо, последний вопрос на сегодня»       «Были ли у тебя какие-то последствия от слияния с Пустошью?»       «Ну вообще-то есть кое-что, когда меня одолевает какая-то сильная эмоция, страх, гнев или отчаяние у меня начинает идти кровь из носа»       Знакомо. Он чуть прищурился, вспоминая. С самого момента прибытия компании новичков он нередко замечал, как Альберто почти машинально носил с собой платок, складывал его аккуратно, держал при себе, чтоб в нужный момент протянуть его шатену, не задавая лишних вопросов. Это уже стало чем-то вроде тихой привычки между ними, негласным жестом внимания. Но в последнее время таких случаев стало гораздо меньше, что не могло не радовать на самом деле.       «Ты уверен, что это из-за Жнеца? Обращался к врачу?»       «Неа, я живу с Жнецом уже очень долго, и мое состояние никак не ухудшалось. Да, безусловно, иногда это чертовски неудобно, но это никак не мешает мне жить. Поэтому не вижу смысла морочить голову»       «Ха… Кого-то ты мне напоминаешь»       Он сейчас серьезно сравнил его с этим паршивцем?       «Хм?»       «Не бери в голову… Уже прошло два часа, сессия закончена. Спасибо, что согласился на такой формат разговора»       «Пожалуйста, для меня не сложно, до свидания, доктор»       «До свидания»       Экран погас, и Фостер еще несколько секунд сидел неподвижно, глядя в потемневшую, мертвую поверхность, где только что были слова, изображения и чужие воспоминания. Холод начал медленно подбираться к пальцам ног, неприятно покусывая кожу, и только тогда он шевельнулся, словно возвращаясь в собственное тело. Глубокий вдох вышел тяжелым, а выдох хриплым, сдержанным, будто вместе с воздухом из него выходило все накопленное напряжение последних часов. Оно действительно отпускало, но не исчезало, оседало внутри глухой, вязкой усталостью. Он провел ладонями по лицу, с усилием стирая с себя остатки сосредоточенности, и поднялся с кресла. Оно тихо, почти недовольно шурша, откатилось назад по полу. Окно щелкнуло, закрываясь до конца. Холодный поток воздуха исчез, и вместе с ним будто оборвалась последняя нить отвлекающих мыслей. Осталось еще пара видео, к которым он планировал вернуться позже, когда голова будет яснее. Сейчас это уже не имело смысла. Были вещи, которые он хотел знать. И был всего один человек, у которого он мог получить ответы. Засунув ноги в мягкие тапочки, Фостер коротко выдохнул и направился к двери, чувствуя, как усталость тяжело тянет плечи вниз, но шаги все равно остаются уверенными.

***

      Чего он хотел? Если бы он только сам знал. Вопросов вагон и целая тележка, и все они касались содержимого того видео. Но он не мог заставить себя задать ни одного, ему казалось это неправильным. Вся эта ситуация была неправильной. Эта внутренняя дилемма преследовала его со времени, когда закрыл окно видеопроигрывателя и вышел из комнаты, хлопнув дверью. И вот в чем проблема, да, с одной стороны он капитан и имел право на узнанную информацию, ведь та касалась его подопечного, а с другой стороны его не покидало чувство, будто порылся в чужом белье. И возможно то, что он сделает сейчас разрушит построенное доверие между Иллианом и Фрэдом, в конце концов, последний пообещал оставить запись между ними, но и умалчивать он не мог, поэтому сказал.       — Лейно передал мне ваши записи.       Услышав это глаза юноши на краткий миг остекленели, усвоить услышанное много времени ему не понадобилось. По едва заметному изменение линии губ, по тому, как те напряглись и побелели стало ясно, что тот пересматривает свои жизненные решения. Ответом было лишь угрюмое хмыканьем и громкое клацанье ножа о доску. Рубленые кубики зрелых овощей стали чуть грубей и не соразмерней, не зная, что еще можно добавить или как сгладить ситуацию, он перешел к интересующему.       — Как связаны изменение твоих тренировок и ваша стычка с Чжиганом?       Нож заскреб по дереву, вынуждая кубики спелых томатов шмякнуться на сковороду, присоединяясь к остальным ингредиентам. Подойдя к минибару, Фостер, пробежавшись глазами по содержимому, сперва рука потянулась к сидру, но быстро передумав, схватила газированную воду. Он уже выпил пару стаканов виски, не хотелось гаситься и дальше. Скрипнув барным стулом, мужчина с удобством устроился за столом. С рассеянным вниманием он наблюдал, как в глубокой сковороде бурлит золотисто обжаренная курица со смесью репчатого лука, картофеля, болгарского перца и кабачка. После того, как к блюду добавили пару зубчиков чеснока и краткий перечень специй, тушенное рагу запахло иначе, гораздо аппетитнее. Когда в сковороду залили воду и накрыли крышкой, то вместе с шипением раздалось голодное урчание желудка. Фостер замер, не донеся горлышко бутылки до губ, сконфужено опустил взгляд на собственный торс. Иллиан же, который все это время стоял пассивно-агрессивно насупившись, фыркнул, позабавившись с лица своего капитана, уменьшив огонь, повернулся к старшему лицом.       — Как много вы увидели?       Спокойно приняв ответный вопрос, Эндрю принялся помогать сервировать стол на двоих.       — Я посмотрел пока лишь первое.       — Да… Да это связано.       Судя по тому, как заходили чужие жевалки, выдавливая слова, тема была не из приятных. Должно быть время пролетело незаметно, ведь Жнец, съев последнюю дольку, посмотрел на свой сосуд и громко… Мяукнул? Это было больше похоже на предсмертные крики утопающей кошки, булькающей сквозь воду. Иллиан недоуменно уставился на своего постоянного спутника, пухлые губы округлились в букве «о», а после растянулись в улыбке, за которой последовал звонкий смех, от которого в голубых глазах заблестели слезы. Он вернулся к плите, выключая газ и снимая сковороду, неспеша раскладывая еду по тарелкам, Егер обратился к Жнецу.       — Прогресс, но кошки звучат немного иначе.       Пустошь, бросив какие-либо попытки подражать, просто завалился набок, булькая что-то в ответ. Наигранно умилительно проворковав, Иллиан протянул руку, желая потрепать фальшивого кота за ушами. Тот возмущенно сплющил морду в плюшку, избегая такого оскорбительного жеста, а когда шатен покусился на пушистый живот тот растекся по слоту, подобно жидкому тесту. Фыркнув, парень оставил попытки и ухватился за вилку. Наколов кусочек овощей и положив их рот, юноша принялся тщательно их пережевывать, постукивая пальцами второй руки по столу. Глаза цвета морской бирюзы вдумчиво вперились у него, неясно с какими намерениями, но скорее всего ничего серьезного, раз поза его была расслабленной.       Положив кусок мяса со своей тарелки на язык, темные ресницы затрепетали. Сочное мясо распадалось на волокна и таяло на языке, сок растекался, заставляя урчать желудок громче. Неплохо, возможно, не стоит есть что-то такое тяжелое на ночь, но плевать.       — Это ваш вопрос?       Отвлекшись от смакования домашней еды, Фостер вновь переключил внимание на собеседника. Отпив из бутылки воды, мужчина кивнул.       — Да, это связано. Я был тем, кто отменил ночные тренировки. В последнюю нашу тренировку я слишком увлекся. И я… — он оборвал себя по средь предложения и, отведя взгляд, болезненно процедил. — Я ранил его….       Отложив вилку в сторону и вперив в своего капитана выжидающий взгляд, он пытался отследить эмоции на чужом лице. Но к чужому разочарованию, сквозь привычную каменную маску мало чего можно было разглядеть. И все что вырвалось наружу, эта сардоническая ухмылка, и с безразличным махом вилки прозвучал вопрос.       — И? — от безразличия голубой глаз дернулся, а на виске запульсировала венка. — Не пойми меня неправильно, Чжиган — боец, и разбитый нос с синяком на скуле мелочь по сравнению с тем, что он пережил.       Громкий хлопок прозвучал как выстрел в пустом здании. От удара жесткой ладони по столу задребезжала посуда, из чашки выплеснулся чай, растекаясь бесформенной лужей по столу, дерево стойки жалобно скрипнуло. Ухмылка, растягивающая чужие губы, растаяла как сахар в воде, а тело напряглось, готовясь к любому исходу.       — Нет, ты ни черта не понимаешь!       Резкий переход на «ты» заставил глупое сердце замереть на секунду, было желанно наконец не слышать это престарелое «вы». Не в такой ситуации хотелось устроить смену обращения, но и так сойдет. Любому другому человеку такое поведение могло показаться детской капризностью, но он видел это совсем иначе. Губы плотно сжаты, но уголки досадливо опущены, жесткий излом бровей — это не было детской истерикой, это было яростной убежденностью.       — Я чудовище!       И словно подтверждая свои слова, цвет глаз сменился с бирюзового на ночной-черный, а вокруг него сгустился пепел. После эмоционального всплеска радужки заледенели по краям губы растянулись в беззлобной, но грустной улыбке.       — И какими бы подготовленными бойцами они небыли, но они мне не ровня, и ты это знаешь.       Ну что правда, то правда. Максимально глупо отрицать, что потенциал паршивца раскрывается все больше, что каждый раз тренировки для него становятся легкими и несущественными. Он знал об этом, наблюдал за происходящим каждый день, знал, что подходящего кандидата в пару нет, поэтому предпочитал ничего не делать. Решил, что они сами со всем справятся. Усмирив бурю внутри и вернув себе естественный цвет, парень язвительно мило улыбнулся.       — Ваше любопытство удовлетворено капитан?       Ну вот опять. Не ответив, сразу направил взгляд наиграно задумчивых карих глаз в даль и постучал пальцами по подбородку. Спустя краткое мгновение пожал плечами и легко кивнул.       — Да, этого достаточно.       Скованно кивнув, каждый из них вернулся к своей тарелке и на ближайшее время на кухне зазвенела тишина, прерываемая лишь тихим скрежетом столовых приборов. Чем меньше еды оставалось на блюдах, тем сильнее растворялось гнетущее чувство меж ними, пока не исчезло, вовсе оставив тихое умиротворение. Отрывая кусочки от черного зернового хлеба и кидая их в наваристый бульон Эндрю залез в телефон. Как бы он не хотел абстрагироваться от работы он не как не мог себе позволить игнорировать начальство, даже если это его хороший знакомый. Открыв рабочую почту, он еще раз прошелся взглядом по недавно пришедшим текстам. Завтра ему нужно будет встать раньше, его, Фрэдрика и Итана вызывают в парламент, важные шишки хотят разнюхать как обстоят дела с Пустошью и его сосудом. Нужно доделать отчет о прошедшем патруле, а также через пару дней надо сформировать группу, которая поедет с биологами и учеными к роще. В Легионе не бывает спокойных дней во всяком случае у него. Недельные экспедиции, регулярные патрули, забота о детях и нескончаемы бумажки. От вида которых его тошнит, он разгребает эту макулатуру каждый вечер, а она все никак не заканчивалась. Будучи отвлеченным планированием ближайших дней, что не заметил, как странный, но уже ставший привычным ужин подошел к концу, а тарелки опустели. Старшего мужчину отвлек звук включенной воды и звон посуды. Оторвав взгляд от экрана, он обнаружил паршивца, что сложил грязную посуду в кучу и принялся намыливать ее.       Собираясь встать и поблагодарить, как его опередил неожиданно заданный вопрос.       — Почему вы решили стать военным?       Сказанное не вызвало удивления и эффект неожиданности, а ровным счетом наоборот. Это, пожалуй, самый часто задаваемый вопрос. Любой, кто слышал фамилию Фостер знали, чем известна его семья, и представление о блондине складывалось само сабой, и многие на него опирались при разговоре с ним, совершенно не зная, насколько оно ошибочно. Мальчик, родившийся в богатой семье, незнающий недостатка и ограничений, ребенок, получавший самое лучшее и перед которым все двери открыты, только подойти и выбрать. Он мог бы назвать милым, что парень захотел узнать историю с его слов, уже имея общественное мнение. Тихо хмыкнув, он ответил прямо и честно.       — Моя жизнь была спланирована вперед моего рождения. Мой отец хотел воспитать достойного наследника семейного дела. Но вот в чем проблема, мне никогда это не было интересно. Я был буйным подростком и насыщал дни как мог, а когда я пошел в армию, то понял, чем хочу заниматься. Можешь называть это как хочешь, подростковым бунтарством или безрассудством, меня не волнует.       Оторвавшись от мыльной пены пузырящейся массой в раковине и переведя взор на мужчину, в глубинах голубых омутов мелькнуло что-то новенькое, что-то, чего ранее там не было, но исчезло это быстрее, чем он успел разобрать. Вытащив пачку сигарет Эндрю выхватил губами раковую палочку. Закурив, он уж было потянулся к дверной ручке. Не успев выйти за порог, как в спину прилетело.       — Спокойной ночи, капитан.       Голос звучал иначе, мягче что-ли… Признаться, это сбило столку, но быстро взяв себя в руки, мужчина кинул в ответ.       — Не сиди долго.

***

      Несмотря не гласное обещание, данное мужчине, спал он сегодня хреново, давненько он не видел столько красного во снах, аж не привычно. Проснувшись в холодном поту и с потухшим взглядом, он быстренько привел себя в порядок с помощью холодной воды. Одевшись и спустившись на обед, парень узнал, что оба капитана покинули корпус по распоряжению командира, поэтому во время его отсутствия Ичиро за главного.       Утренняя тренировка прошла в обычном темпе без каких-либо изменений, кроме того, как липкое чувство не спадало со спины весь день и даже не помогла музыка. Заглушая окружающий шум громоподобным звучанием гитарного грифа, он лишь подстегивал мысли закручиваться в водоворот. Поднимая децибелы, благо регенерация не позволит барабанным перепонкам повредится, он также поднимал скорость беговой дорожки, что стала для него родным спутником на тренировках. Он не смотрел на скорость, отображающуюся на панели, концентрируясь на реве крови в собственных ушах, жжении в икрах и бедрах, пока остальные, от кого Иллиан добровольно отгородился, слушали свистящее дыхание и бешено несущийся топот ног по полотну.       Друзья, хорошо его знающие, увидев, как они говорят, отсутствие блеска в его глазах, чтобы это не значило, не наседали с расспросами, но все равно находясь на подхвате тихо предупредили всех не лезть с расспросами. За все время тренировки он не сошел с дистанции предаваясь раздумьям и игнорируя свое привычное расписание. Как только легкие начало жечь, а дыхание хрипеть Егер спрыгнул с полотна, твердый пол под гудящими ногами показался зыбким и вибрирующим. Смахнув с прилипший на темные ресницы пот, заметил, как неровно бьется сердце, яростно качающее кровь.       Все в толк не мог взять, что его так выбило из колеи? Открывшееся откровение вчера или дурной сон? И то, и то казалось не существенным. Он знал, что судить о людях по слухам провальная идея, но получив частичку откровения парень словно взглянул на своего капитана под другим углом, и тот теперь заиграл новыми красками, Иллиан знал, что услышанное лишь крупица истории и ему не терпелось услышать ее всю. А кошмары? Плевое дело, с которым он сталкивался каждую ночь в Подполье, и, казалось бы, уже привык к ним. Но сегодня размытые силуэты, новые лица и незнакомые имена, надрывный плачь и мольбы, прерываемые иканием, все это было каким-то… Новым, незнакомым. И это напрягало, хотя сон явно был ярким, он не мог точно вспомнить, о чем тот был.       Подойдя к скамейке, он почти без слов принял протянутую Альберто бутылку и сразу же сделал жадный глоток, припав губами к горлышку. Вода обрушилась внутрь прохладной волной, и только теперь он осознал, насколько пересохло во рту, словно там раскинулась выжженная солнцем пустыня, растрескавшаяся и безжизненная. Он вытянул ноги вперед, тяжело опускаясь на скамейку, позволяя телу наконец расслабиться. По венам разливалось теплое, густое гудение, кровь бежала быстрее, настойчиво, возвращая чувствительность каждой мышце, все тело отдавалось пульсацией.       — Ты в порядке?       Голос Амели резко прорезал поток его мыслей, словно тонкий, но настойчивый луч света, вырывая его из вязкой глубины раздумий. В нем звучала тревога и мягкое, но упорное требование вернуться в настоящее. Он медленно поднял взгляд и огляделся. Вокруг него стояли ребята, в чьих лицах читалось беспокойство. Холод, застывший в голубых глазах, дал трещину.       «Надо же… Стольких заставил переживать»       Мысль отозвалась глухим уколом внутри. Он чуть покачал головой, будто отгоняя остатки тяжелых дум, и, наконец решившись, тихо признался.       — Просто кошмар…       Такое откровение прокатилось по группе, словно тихая, но ощутимая волна, задевая каждого по-своему. Кто-то опустил взгляд, принимая услышанное с молчаливым пониманием. Кто-то замер, едва заметно приподняв брови, не скрывая немого удивления. И лишь у троих лица изменились сильнее остальных, между бровей пролегла напряженная складка, взгляды потемнели, а в выражении проступило куда более глубокое, почти тревожное переживание. Ганс осторожно поинтересовался.       — Все так же плохо?       Губы растянула безрадостное ухмылка, что даже глаз не коснулась.       — Это что-то новенькое.       Что уже не могло быть хорошо.       К середине дня мужчины вернулись, и одного этого было достаточно, чтобы стало ясно, вечернюю тренировку проведет капитан. Вот только пришел он не один, а в компании с Лейно. Иллиан на мгновение замер, встречая их взглядом. Шатен уж было подумал, что раз пол дня они были в отъезде, то и на чужую тренировку ученый не придет. Не теряя ни секунды, мужчины разошлись, будто все было обговорено заранее. Фрэдрик направился прямо к нему, в то же время Фостер коротким жестом собрал остальных, стягивая группу в плотный круг. Резкий хлопок ладоней прорезал пространство, отозвавшись глухим эхом от стен. Звук будто встряхнул воздух, заставив всех невольно подтянуться. А следом опустился голос, уставший, хрипловатый, но все еще твердый. Он лег на плечи тяжелым грузом.       — Все, у кого в плане тренировки на матах, перебирайтесь на тренажеры, — прокрутил средним и указательным пальцами в воздухе, сам одетый в треники и черную майку, принялся затягивать боксерские перчатки. Что показалось парню любопытным, ведь он еще не разу не видел, чтобы блондин тренировался с ними. Но все его наблюдение прервал Лейно, что за это время успел подойти к нему ближе.       — Сегодня я хотел попробовать кое-что новенькое.       С нескрываемым интересом юноша наблюдал, как из небольшого, на вид ничем не примечательного чемоданчика одна за другой появляются вещи. Сначала аккуратная подставка с пробирками, стекло которых тускло поблескивало в свете. Затем непропорционально огромная пипетка, будто нарочно привлекающая к себе внимание. И, наконец, маленькое стеклышко, хрупкое и почти невесомое на вид. Весь этот суп набор был известен каждому ребенку. Все для забора крови. Мужчина неторопливо расставил инструменты, а закончив, он выпрямился и принялся делиться планами на ближайшие часы.       — Ты упоминал, что вся магия платится кровью, и я хочу, чтобы ты сегодня продемонстрировал весь арсенал способностей и после каждого взять образец крови.       Выслушав Лейно, он невольно почувствовал, как внутри поднимается цепкое любопытство. Он никогда раньше об этом не задумывался. Ему казалось очевидным, что кровь остается кровью, неизменной, какой бы силой он ни пользовался. Но теперь… Сомнение тихо закралось в сознание. А что, если это не так? Может ли его кровь действительно меняться в момент использования магии? Эта идея казалась странной, почти нелепой и в то же время тревожно правдоподобной. Он попытался мысленно разложить все по полочкам. При смене облика да, возможно, ведь там меняется все тело целиком, но во время обычного каста?.. Он едва заметно нахмурился и внутренне покачал головой. Сомнительно. Парень спросил, уточняя.       — Вы хотите сделать это, когда я перевоплощусь, или как?       Этот вопрос вызвал у Фрэдрика легкую, но заметную складку между светлыми бровями. Взгляд на мгновение утратил привычную ясность, погружаясь в глубокую, сосредоточенную задумчивость. Внутри него будто столкнулись две стороны, холодный расчет ученого, привыкшего разбирать все на части, и осторожная трезвость простого человека, не желающего переступать черту. Он прекрасно помнил, как парень говорил о том, что несколько призывов подряд даются ему с трудом, выматывая сильнее. И это воспоминание заставляло сдерживаться, не давить, не пользоваться их договоренностью слишком свободно, не превращать ее в нечто одностороннее. Но мужчина так же видел пылающий огонек в голубых омутах, что так сильно походил на его собственный. Желание знать. Поэтому решив отдать право выбора в чужие руки, сказал.       — Ты сможешь выдержать два захода?       На краткий миг вокруг них словно образовался вакуум плотный, почти осязаемый, отсекающий весь остальной мир. Шум и суета отступили, растворились, будто их и не было, оставив лишь хрупкую, звенящую тишину. Но эта тишина продержалась недолго. Она треснула и рассыпалась, как тонкое стекло, стоило появиться дерзкой ухмылке, а в глазах Иллиана вспыхнули лисьи, озорные искры. В них не было ни тени прежней задумчивости, только азарт и легкое, опасно заразительное предвкушение. Он легко подпрыгнул на носках, будто не в силах удержать переполняющую его энергию, и, наклонившись чуть ближе, заговорщицки пробормотал, словно делясь секретом.       — Вот и узнаем.       Видимо чужое настроение было заразительным, ведь как иначе объяснить трепет в животе и стрекочущий энтузиазм под кожей, с которым они принялись приготавливать арену. Будучи как всегда предусмотрительным, Фрэдрик притащил боксерского манекена, чтоб тот побыл их мишенью на сегодня. Подготовив и подписав весь набор пробирок и простерилизовав стекло, они еще раз обсудили план действий. Сперва они поставят камеру, что будет фиксировать все происходящее, первый забег будет в его обычном состоянии. После каждого призыва Фрэдрик пипеткой будет делать забор крови, после же они повторят круг, но Иллиан будет в полном перевоплощении, так же попутно Лейно будет делать заметки в блокноте. И так, включив запись, они начали с самых низов.       Схватившись за подвеску, он пролил первую кровь. Предсмертный туман родился из одной-единственной капли, упавшей на пол у его ног. Сначала едва заметное дрожание воздуха, затем пепельный всплеск, будто сама смерть на мгновение выдохнула в пространство. Туман поднялся быстро, жадно. Он клубился, извивался, расползаясь по полу плотным, живым полотном, словно обладал собственной волей и стремился заполнить каждый пустующий сантиметр. По венам прокатилось жгучее пламя. Мысли, еще мгновение назад шумевшие в голове, как рой разъяренных пчел начали рассыпаться, теряя форму и смысл. Иллиан позволил им исчезнуть. Позволил телу отпустить контроль. И в следующий миг он распался в пепел. Его фигура растворилась в дыму, смешалась с серой пеленой, и он заскользил по полу, как часть самого тумана, переносясь из угла в угол, пока не решил, что достаточно. Пепельные частички, поднимаясь вверх, на мгновение зависли в воздухе, а затем начали стягиваться обратно, собираясь в горячую, живую плоть, будто само тело заново вспоминало собственную форму. Парень отозвал заклятие, выпрямился и протянул руку подошедшему ученому. В нос ударил резкий, неприятный запах антисептика, заставив его едва заметно поморщиться. Егер не отводил взгляда, наблюдая, как в стекле медленно поднимается темная кровь. Три забора. Этого хватило для получения удовлетворенного кивка и последующего вопроса.       — Как самочувствие?       Прислушавшись к внутренним ощущениям, тем самым, которые он долгие годы привычно подавлял и игнорировал, выдохнул чуть тише, чем обычно и наконец ответил.       — Все в порядке, только словно температура повысилась на пару градусов.       Записав чужие слова в блокнот, они продолжили работу, не желая затягивать. Очищающий скверну. Шатен медленно сжал все ту же раненую ладонь в кулак. Края рассеченной плоти вновь разошлись, и на коже проступило больше алой влаги. Резким, отточенным движением парень вскинул руку вверх. Капли крови сорвались с кожи и взмыли к потолку, словно подброшенные камни, застывшие в обратном падении. В следующий миг раздался звонкий щелчок пальцев, и каждая капля вспыхнула мягким голубым светом, будто утратив свою первоначальную природу. Почти сразу они начали растворяться, как краска в воде. Разводы, оставшиеся после них, начали медленно уплотняться, срастаться, превращаясь в тяжелые дождливые облака, которые плотным, давящим покрывалом легли под потолком. На уровне бедер появилась тонкая, почти невесомая вуаль из света, прозрачная иллюзорная водная гладь, тихо дрожащая, как поверхность озера. С первой каплей, сорвавшейся с темных облаков, по этой поверхности прошла мягкая рябь. На ней раскрылся первый лотос, а затем пошел моросящий дождь. Этот призыв менял восприятие в обозначенном радиусе, а именно тем, что свет становится приглушенным, заволакиваясь голубой дымкой, словно пропускаемый сквозь голубую призму. Дождь мочил одежду, ощущаясь на коже легкой, приятной прохладой. Он не был уверен, чувствуют ли это другие так же. Ведь может. это было его личное восприятие, память, накрывшая его внезапной, теплой волной. Грибные дожди. Он почти не заметил, как мысли ускользнули в прошлое. Маленький Иллиан босыми ногами выбегает на улицу, не думая ни о чем, и просто садится под моросящий дождь, дожидаясь появление радуги на небе. Капли мягко касаются кожи, не холодные, а странно теплые, успокаивающие, казалось, мир тогда был проще и добрее. Он скучал по этому чувству.       Младший Егер был настолько сосредоточен на деле и на магии, текущей по венам густым, почти осязаемым потоком, что совершенно не заметил, как окружающий ритм изменился. Команда постепенно сбавила темп, движения стали реже, осторожнее, и вскоре тренировка вовсе затихла, уступив место молчаливому наблюдению. Он не видел этого. Не чувствовал чужих взглядов, скользящих по нему с интересом. Никто из них прежде не наблюдал его полный арсенал, на вылазках ему обычно хватало лишь пары отточенных приемов. И сейчас, даже не обращая внимания на стальной, выжидающий взгляд капитана, они продолжили наблюдать. Лишь когда кровь была собрана в стекляшки, чары начали медленно рассеиваться. Магия растворилась в воздухе, оставив после себя едва уловимый след тонкого запаха озона, смешанного с влажной прохладой, будто где-то совсем рядом в лесу только что прошел дождь.       — Самочувствие?       — Нормально.       Спокойствие грез, пожалуй, самое безобидное. Создав курильницу, падающие капли начали распадаться в воздухе, превращаясь в лепестки. Иллиан почувствовал, как вместе с этим у него в голове становится пусто. Мысли стихали, будто их кто-то аккуратно приглушал изнутри. Сердце билось ровнее, медленнее, а на душе разливалось теплое, мягкое спокойствие. Все напряжение, тревога, нервозность словно вода, утекающая сквозь пальцы, исчезали без следа, растворяясь где-то далеко, в невидимом сливе. Тем временем капли на глазах превращались в тонкие стружки корня валерианы, сухие листья пустырника и легкие, почти невесомые, цветы ромашки, мягко оседающие в чаше курильницы. Щелчок, и крышка закрылась, с кончиков пальцев сорвалось игривое голубое пламя. Оно, словно живое существо, приняло форму маленькой лисицы и, легко скользнув по воздуху, юркнуло прямо в курильницу, поджигая травяной сбор. Почти сразу вверх поднялся молочный дым, густой, мягкий, обволакивающий. Он растворялся в воздухе и, не спрашивая разрешения, проникал в ноздри окружающих, оседая глубоко в легких. Эффект не заставил себя ждать. Толпа ощутила приятный, теплый трепет, то, как после долгой нагрузки мышцы наконец отпускает усталость. Напряжение медленно уходило из тел, сменяясь расслаблением.       Даже капитан, все это время сосредоточенно работавший по висящей груше, на мгновение изменился, следующий удар вышел заметно слабее, мешок лишь лениво качнулся. Он остановился. Хмурые брови дрогнули, губы сжались в тонкую линию. Что ж ладно… Он нагонит свое позже, а эти зевающие паршивцы будут пахать завтра. Стерев пот с лица, он снова окинул команду коротким, тяжелым взглядом. Они держались поодаль, в глазах большинства читалось что-то похожее на благоговение. Крис стоял рядом с Соней, не скрывая гордой улыбки. Чжиган сложил руки на груди, пытаясь выглядеть невозмутимо, хотя внимательный взгляд выдавал больше, чем он хотел показать. И только Эшлин стояла чуть в стороне. Она смотрела особенно пристально, не отрываясь, словно пыталась запомнить каждое движение Иллиана. Почувствовав его взгляд, она повернула голову. Их глаза встретились. Пойманная с поличным, Коллинс не смутилась и не отвела взгляд. Лишь едва заметно выпрямилась, будто внутренне собралась и, сделав вид, что ничего не произошло, снова вернулась к наблюдению.       Это было странно. В целом ее поведение с появлением этой компании заметно изменилось. С самого начала она держалась осторожно и аккуратно с ребятами, словно все время оценивала, не доверяя до конца ни словам, ни действиям. Но в последнее время в ней будто что-то начало постепенно оттаивать. Она стала чаще общаться с Соней, чаще появляться за общим столом, иногда даже позволяла себе участвовать в разговорах, не ограничиваясь короткими ответами. Все еще тихая, все еще замкнутая, но уже не такая закрытая, как раньше. И при этом никто не сомневался в ее силе. Она была прекрасным бойцом, холодным, собранным, точным. С уверенностью можно было сказать, что по уровню она находилась где-то между ним и Иллианом: сильна, опытна, выверена в каждом движении… Но все же немного не дотягивала до своего капитана. И все же стоило появиться этому голубоглазому паршивцу, как все снова изменилось. Она не отдалилась от остальных, нет. Но ее внимание словно сместилось, заострилось, стало более пристальным. Слишком пристальным. Господи боже… Только не это. Он на секунду прикрыл глаза. Эндрю просто надеялся, что не имеет дела с влюбленностью, последнее, что ему было нужно в команде, так это любовных интриг. Хватало уже Чжигана. Внимание вновь вернулось к виновникам сегодняшнего сбора.       — В порядке, только чуть усталость чувствуется.       Для следующего шага потребуется более глубокая рана. Сжав лезвие покрепче, он почувствовал, как заточенный край впивается в саднящую плоть. Хлопок в ладоши, и между руками вместо кровяной паутины начал собираться пепел. Он тянулся, как живой, струился тонкими нитями, сплетаясь в форму древка косы. Мгновение, и оружие завершило свое формирование. Лезвие изгнания мертвых мрачно блеснуло в свете ламп. Матово-темное древко было туго обмотано черной лентой в месте хвата, приятно ложась в ладонь. Ниже оно плавно переходило в серо-сиреневые завитки, напоминающие застывший дым. На одном конце холодно сияло вечно заточенное лезвие, а на противоположном, в кольце одного из витков, покачивалась короткая цепочка, на которой висела миниатюрная версия спокойствия грез, крошечная, почти невинная деталь на фоне смертоносного оружия. Манекен был нужен ему для дальнейших кастов, поэтому он не стал его трогать. Лишь перехватил косу поудобнее и сделал несколько пробных выпадов в пустоту. Лезвие рассекало воздух с глухим, вязким свистом, оставляя после себя ощущение давления, будто пространство само неохотно раздвигалось перед ним. И только сейчас Иллиан заметил, как кончики пальцев начали холодеть. Почти незаметное онемение медленно поднималось вверх, напоминая о том, что даже такие малые демонстрации силы не проходят бесследно. Он едва заметно сжал рукоять крепче. Но как бы то не было этого оказалось достаточно. Ученый удовлетворенно кивнул и задал тот же вопрос, что и прежде, на который парень ответил честно.       Исполнение следующего приема происходит тоже с помощью хлопка. Лимб. Манекен был идеальной мишенью для этого, и стоило заклинанию сработать, как он мгновенно оказался заключен в барьер. Пространство вокруг него дрогнуло, и воздух словно сгустился, формируя стены. Как только все шесть граней закончили срастаться, Иллиан перекинул миниатюру темницы в правую руку. Все взгляды невольно притянулись к медленно вращающейся фигуре барьера. Она мягко пульсировала светом, то усиливая сияние, то приглушая его, словно дышала в собственном ритме. Это спокойное, равномерное свечение одновременно успокаивало и настораживало, вгоняя в своеобразный транс. Лейно, прищурившись, невольно задержал взгляд на стенах барьера. Его внимание зацепили надписи и символы, проступающие на прозрачных гранях, сложные, переплетенные, будто выведенные не чернилами, а самой мыслью. Они мерцали, меняясь под разными углами, и в их узорах чувствовалось что-то древнее, строгое… Почти запретное.       — Что значат эти символы?       — Хм?       «В них заложена моя воля», — решив утолить любопытство парня ответил Жнец.       «И как это работает?»       На самом деле никогда не задумывался об этом, не обращал внимание на орнамент лимба. В целом это из-за того, что, когда он его использует, единственное, о чем он может думать, так это как долго он продержится, а не о том, имеют ли эти символы значение.       «Слабые подчиняются сильным, каждая из фраз написана на древнем языке, и их цель подавить чужую волю и силу», — продолжил свое объяснение Пустошь.       А. Так вот в чем дело. Это имело смысл, спасибо за рассказ. В ответ прозвучало лишь:       — Я не знаю, — и слабое пожатие плечами.       Но сотворение либма не ограничивается лишь этим, поэтому, разведя пальцы шире, сразу территория барьера увеличилась. От неожиданности некоторые пошатнулись назад, но так и не сделали шага. Постепенно сжимая пальцы, стены начали неумолимо сужаться, пока не охватили манекен в тиски. Пространства внутри было так мало, что набивная кукла начала скрипеть от оказываемого давления. Но так как манекен был нужен для дальнейшего, Егер разжал пальцы и тряхнул затекшей рукой, рассеивая заклинание. После забора крови ему надо было ответить на вопрос. Прикрыв глаза, он прислушался к телу.       — Голова болит и дышать стало тяжелее, — язык был тяжелым и еле ворочался в пересохшем рту.       Фрэдрик заволновался, не было ли это слишком для парня. Юноша в разговорах говорил, что использовать по несколько призывов подряд тяжело, ведь ты истекаешь кровью и в добавок опустошаешь сердце, скармливая эмоции Пустоши. Он признался, что призвать ту же косу и использовать ее на протяжении всего боя не так дорого обходится, ведь платишь ты единожды, в то время как используя несколько приемов, ты каждый раз отдаешь за каждый по отдельности. А тут еще и забор крови. Мужчина, обратив внимание на вялый говор, поднял бутылку с водой, что взял с собой на всякий случай, и протянул ту парню.       — Ты уверен, что сможешь продолжать?       Сделав несколько жадных, почти отчаянных глотков, смачивая иссушенную пустыню, раскинувшуюся у него во рту, Егер тяжело вздохнул. Горло приятно обожгло прохладой, и на мгновение мир вокруг стал чуточку терпимее. Он медленно провел языком по губам и с тихой благодарностью кивнул, возвращая бутылку. Призадумавшись, он ответил, как есть.       — Ты знаешь, что я не владею седьмым заклятием, поэтому осталось последнее, — ученый порылся в памяти, вспоминая их беседы, и как только он утвердительно кивнул, шатен продолжил. — Поэтому закончим с ним и посмотрим, как дела пойдут дальше.       Мужчина не стал ни спорить, ни отговаривать парня, он лишь на мгновение задержал на нем внимательный взгляд, в котором скользнула теплая уверенность. Он доверял его суждениям. Легкий кивок заменил слова, а в уголках губ мелькнула едва заметная тень улыбки.       — Я не знаю, как пройдет следующий прием, ведь исполнял я его очень редко, а поэтому отойдите подальше.       Такая просьба, честно говоря, смущала и вызывала вопросы, но посмотрев в уставшие глаза, Лейно вновь проглотил слова и отошел на пару шагов. Плюс минус он понимал, в чем заключалась суть последнего каста, но лишь на словах, в живую он его еще не видел, а потому испытывал легкий трепет. В комнате повисла густая тишина, с десяток пар глаз со жгучим ожиданием наблюдали за действиями сосуда, желая узнать, что будет дальше.       Небесная кара самая тяжелая из техник, которую он освоил, исключая шествие мертвых, которую до сих пор не покорил. Ее особенностью было, что исполнить можно двумя способами, оба не хило высасывали силы. Успокоив бешено колотящееся сердце и сделав пару мерных вздохов, парень расслабил тело. Очистив разум от бурлящих мыслей, Иллиан сосредоточился на окружающих его звуках. Чье-то дыхание, завывание ветра за окном, а еще дальше там, где не увидит зоркий глаз, заухала сова. Легкие наполнились воздухом. Вытянув руку, он сосредоточил взор на кончиках пальцев.       — Пламя небесное, гнев святой, изгони дух, оскверненный тьмой, — тихо пробормотав слова, которым когда-то давно нехотя научил его Жнец, так что остальные видели лишь слабое движении губ.       Запах озона резко ударил в нос, густой и терпкий. Потолок затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами, они клубились и медленно вращались, напоминая очищающий скверну, но в этой силе ощущалось нечто куда более давящее, почти угрожающее. Свет померк, тени вытянулись, и воздух стал плотным, как перед бурей. Ребята невольно затаили дыхание, уловив эту перемену. Фостер и Лейно одновременно напряглись, будто по негласному сигналу, собираясь с мыслями и готовясь к тому, что могло произойти дальше. Когда в голове зазвенело, словно натянутая струна, Иллиан заметил, как на кончиках пальцев пробежала молния. Тонкие, живые разряды перескакивали между подушечками, щелкнув пальцами, и в этот самый момент между ними материализовался «бумажный» амулет, исписанный острыми, тревожными рунами. Он почти не целился. Резкий бросок и амулет, как игральная карта, с тихим шорохом врезался в цель, прилипнув точно между глаз манекена. В тот же миг в его руке возник ритуальный жезл, металлическое древко холодно блеснуло, а на одном конце вытянулся узкий клинок. Пальцы сжались крепче, будто узнавая знакомый вес. Глаза парня вспыхнули ярче, чем прежде, словно в них заперли электрический разряд. Искры плясали в зрачках, отражаясь в полумраке. Егер быстрым и точным движением рассек воздух, выводя зигзагообразный символ. Еще одно размашистое движение и знак был перечеркнут пополам. Шатен резко развернулся спиной к распадающемуся росчерку, пока тот медленно гас, теряя форму. Иллиан поднес два пальца к губам, на секунду задержал дыхание и тихо, почти шепотом, произнес.       — Разряд.       Никто не ожидал того, что произойдет дальше. В воздухе будто повисла пауза, напряженная, звенящая. И вдруг толпа невольно взвизгнула, из сгущенных над потолком облаков сорвалась молния, стремительная и ослепительная. Та почти сразу обрушилась на манекен столбом электричества, мерцающего и живого, словно сотканного из света. Помещение вспыхнуло ярким, холодным, фиолетовым сиянием, от которого резало глаза. Воздух наполнился непрерывным треском электрических разрядов, звонким, вибрирующим. От этого гула закладывало уши, и каждый невольно сжимался, ощущая, как по коже пробегает легкая дрожь. Разряд длился всего несколько секунд, но они тянулись удивительно долго, словно время замедлилось. Когда все внезапно стихло, мир вокруг будто изменился, слух притупился, и звуки стали глухими, далекими, как если бы их отделяла толща воды. В воздухе чувствовался теплый запах, напоминающий о нагретом металле, смешанный с резкой свежестью озона. Он был необычным и даже немного щекотал нос. Ребята моргали, постепенно привыкая к обычному свету после яркой вспышки. Когда зрение прояснилось, стало видно, что манекен изменился, его поверхность потемнела и стала хрупкой. Он медленно осыпался, распадаясь на мелкие темные частички, которые тихо падали на пол. Спустя мгновение от него осталась лишь небольшая темная кучка пепла и тихое напоминание произошедшем.       Посох выскользнул из ослабевших пальцев и со звоном ударился о пол, отскочил и тут же начал рассыпаться, словно потерял свою форму, превращаясь в легкий, серый пепел. Частицы медленно оседали вниз, почти невесомые, будто сама магия, что держала их вместе, исчезла без следа. Иллиана мутило. Мир вокруг качался, как зыбкая поверхность воды. Руки дрожали мелко, непрерывно, и он не мог это остановить. Где-то глубоко внутри все еще отзывалось остаточное электричество, оно словно пробегало по венам тихими вспышками, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься. В глазах темнело, контуры расплывались, но он упрямо продолжал стоять, цепляясь за реальность. Когда Лейно подошел ближе и осторожно взял его за руку, он сразу почувствовал холод непривычный, тревожный. Кожа Иллиана была почти ледяной, что казалось особенно странным, ведь обычно от него исходило легкое, постоянное тепло. Пальцы юноши дрожали сильнее, чем прежде. Фрэдрик тем временем молча заполнил три пробирки, его движения были точными и сосредоточенными. Закончив, он поднял взгляд и внимательно всмотрелся в лицо Иллиана пристально, почти напряженно, стараясь уловить малейшие изменения. Затем он слегка пощелкал пальцами перед его глазами, проверяя реакцию, и, нахмурившись, серьезно спросил…       — Самочувствие? — в этот раз вопрос прозвучал не для камеры и исследований, а из-за искренних переживаний.       Тяжело втянув воздух, он с усилием прогнал его через легкие, будто каждый вдох давался через сопротивление. Затем он наклонился вперед, уперевшись руками в колени, словно пытаясь удержать равновесие и не дать себе рухнуть. На секунду парень закрыл глаза, отсекая мир вокруг, позволяя себе короткую, почти украденную передышку.       — Не очень, по ощущениям, как сотрясение.       Кивнув, мужчина медленно обвел взглядом присутствующих. Они стояли чуть поодаль, будто давая пространство, но их внимание было напряженным, цепким, таким пристальным, что его можно было почти почувствовать на коже. В каждом взгляде читалась настороженность и готовность в любой момент подставить плечо, поддержать, вмешаться, если станет хуже. Он уже собирался отвернуться, когда вдруг вздрогнул, прямо перед ним оказался Эндрю. Он даже не заметил, как тот подошел, ни шагов, ни шороха, словно тот возник из воздуха. Темные брови Эндрю были сведены, между ними пролегла глубокая, резкая складка. Его взгляд стал тяжелее, темнее обычного, в нем смешались тревога и сосредоточенность. Он смотрел внимательно, почти испытующе, оценивая состояние юноши.       — Пора заканчивать.       Когда Иллиан медленно разогнул спину, его тело на мгновение потеряло устойчивость, он едва заметно пошатнулся. Фостер резко дернулся вперед, уже готовый подхватить паршивца, не дать упасть. Но Егер лишь слабо покачал головой, упрямо отказываясь от помощи. В его движении читалась тихая, но твердая настойчивость.       — Нет, остался последний прием, если закончим с ним, то останется половина.       Это действительно было правдой, и Лейно это прекрасно понимал. Он знал, долго плохо Иллиану не будет, регенерация рано или поздно сделает свое дело, вернет силы, сгладит последствия. Но, черт возьми… От этого легче не становилось. Все происходящее казалось неправильным, тревожным, словно нарушалась какая-то невидимая граница. Он ведь обещал самому себе, человеку перед собой, что не будет перебарщивать. Что будет внимателен, что будет опираться на чужое самочувствие, не доводя до предела. И сейчас это обещание неприятно отзывалось где-то внутри упреком. Но стоило ему встретиться с Иллианом взглядом, упрямым, почти пылающим, и увидеть, как тот сжал губы, сдерживая слабость и не позволяя себе уступить, как Лейно дрогнул. В этом взгляде было столько решимости, что спорить становилось бессмысленно. Он сдался. Тяжело выдохнув, Лейно лишь кивнул коротко, будто соглашаясь против собственной воли, и сделал шаг назад. В груди уже зарождалось глухое чувство, похожее на предчувствие, он знал, что еще пожалеет об этом решении.       — Мне нужно еще два предмета.       В течение нескольких минут капитан и ученый вернулись из смежной кладовки, притащив еще одну куклу более потрепанную, с потускневшей поверхностью, и простой стул. Не идеально, конечно, но сейчас выбирать не приходилось. Когда «мишени» установили, капитаны молча отошли в сторону и, обменявшись короткими взглядами, осторожно потеснили тех, кто стоял слишком близко. В их движениях чувствовалась сдержанная напряженность, каждый прекрасно понимал риски и не хотел попасть под удар. Убедившись, что все готово, Иллиан медленно развернулся к целям. Их было всего две, немного, но даже так это казалось испытанием. Внутри неприятно сжалось, он понимал, что это потребует от него больше, чем он сейчас мог позволить. Сконцентрироваться оказалось неожиданно трудно. Тело все еще подрагивало, слабость не отпускала. Подняв руку, он заметил, как предательски дрожат пальцы. Это никуда не годилось. Шатен резко встряхнул кисть, словно надеясь стряхнуть с нее этот тремор, затем глубоко вдохнул, наполняя легкие до предела. Еще раз. Медленнее. Он попытался отпустить напряжение в плечах и снова поднял запястье. Но мысли рассыпались. В таком состоянии он едва мог удержать фокус. Все, на чем удавалось сосредоточиться, это тяжелая, гулкая пульсация крови в висках и настойчивый, почти оглушающий набат в ушах. Пот струился по шее, холодя кожу, вызывая неприятную дрожь. Время тянулось мучительно долго. Казалось, проходят минуты, прежде чем внутри наконец отозвалось что-то знакомое, крошечная искра, едва уловимое ощущение силы. Почувствовав ее, Иллиан едва слышно прошептал…       — Пламя небесное, гнев святой, изгони дух, оскверненный тьмой.       Пробежавший по венам ток отозвался напряжением и, подчиняясь его воле, начал сгущаться, собираясь в единое целое. В пальцах сформировался амулет тонкий, мерцающий, будто сплетенный из живого света. Иллиан сделал резкое, движение кистью, похожее на плавный разворот веера, и амулет послушно раздвоился, распадаясь на два одинаковых. Они мягко подхватились потоком воздуха и, едва заметно покачиваясь, скользнули вперед, пока не закрепились на установленных мишенях. Все выглядело точно, почти изящно… Если бы не цена. По его лицу медленно потекла горячая струйка слишком теплая, чтобы быть просто потом. Он даже не сразу это заметил. Колени предательски дрожали, будто вот-вот откажутся держать его вес, и каждый вдох давался с усилием. В комнате снова потемнело. Свет словно отступил, уступая место сгущающимся теням. Над потолком вновь начали собираться тяжелые тучи, плотные и неспокойные. Тот же жезл проявился в воздухе. Символ изменился, все тот же резкий зигзаг, но теперь он был заключен в четкий круг, словно сила обрела новую форму, более напряженную. Иллиан чувствовал это изменение. Не только видел, оно отзывалось внутри тихим, тревожным ощущением.       — Импульс.       Заклинание сорвалось с его губ вместе с резким, почти хлестким разворотом. В ту же секунду воздух разорвал оглушающий треск, сухой, мощный, будто сама реальность дала трещину. Две молнии вспыхнули одновременно, яркие и точные, и, не отклоняясь ни на миллиметр, ударили в отмеченные цели. Свет на мгновение поглотил все вокруг. В голове застучало так, словно каждый удар сердца отдавался эхом в висках. По телу пробежало электричество не резкое, а тянущееся, пронизывающее, выжигающее вены изнутри. Ощущения были слишком яркими, слишком острыми, будто его собственное тело стало проводником силы, которую оно отторгало. Где-то по коже потянулась теплая, липкая дорожка. Он уловил это ощущение с запозданием, отстраненно, но так и не смог понять, где именно появилась рана. Сейчас границы тела словно стерлись все слилось в один непрерывный поток ощущений, оголенных и обостренных до предела. Но даже это постепенно отходило на второй план. Несмотря на гулкую, навязчивую боль, в голове вдруг стало странно тихо. Почти звеняще пусто. Мысли исчезли, рассыпались, оставив после себя лишь чистое, безразличное пространство, в котором уже не было ни страха, ни сомнений только ощущение, что на этот короткий миг все остальное перестало иметь значение.       Со стороны эта атака почти не отличалась от предыдущей если не считать деталей, которые могли заметить только те, кто действительно понимал, на что смотрит. Первая была одиночной, точечной, а эта сразу по нескольким целям. И, если капитан правильно уловил смысл бегущих по полу электрических завитков, разветвляющихся и исчезающих в разные стороны, то удар мог иметь и скрытый эффект площади. Но была еще одна деталь, куда более тревожная. Пока часть команды с явным восхищением наблюдала за развернувшимся «электро-шоу», Эндрю молча сосредоточился на другом. Его внимание зацепилось за продолжительность. Логика подсказывала очевидное первая атака была одиночной, пусть и долгой, и уже тогда она вытянула из парня значительное количество сил. Сейчас же он разделил поток на две цели, увеличил нагрузку… И при этом удерживал заклинание заметно дольше. Это не сходилось. Разве такое не должно было потреблять еще больше энергии? Мысль неприятно застряла на границе сознания, как заноза. Эндрю чуть нахмурился, ощущая, как внутри нарастает настороженность, смешанная с недоверием к увиденному. И именно в этот момент его вырвал из размышлений резкий отклик.       — Иллиан!       Голос принадлежал Амели, и на этот раз он прозвучал не восторженно, а резко, с явной нотой страха. Скосив взгляд, мужчина заметил, как все прежнее восхищение и трепет будто стекли с лиц команды, словно расплавленный воск. Под ними обнажилось растерянное непонимание и нарастающий ужас. Это заставило его мгновенно нахмуриться. Фостер проследил за направлением их взглядов и на секунду застыл. Теперь стало ясно, что именно вызвало такую реакцию. Иллиан стоял неподвижно, почти с неестественно выверенной стойкой «смирно», но в этой правильности было что-то пугающе неправильное. Взгляд пустой, устремленный в никуда, будто сознание давно покинуло тело. Губы едва заметно шевелились, но без звука, словно пытаясь говорить сквозь невидимую преграду. Пальцы, сжимающие древко посоха, мелко подрагивали, и в этих судорожных движениях читалось отчаянное желание отпустить его, но тело не подчинялось. И мужчину с неприятным холодком осенило, на что это похоже. Как человек, схватившийся за оголенный провод под напряжением, разум кричит отпустить, инстинкты требуют разжать хватку, но мышцы сводит судорогой, и тело перестает слушаться. И остается только безвыходная ловушка, в которой тело сгорает изнутри. Эндрю резко поднял взгляд выше, к запястью. Вены начали темнеть. Это было похоже на чернила, растекающиеся по мокрой бумаге медленно, но неумолимо, темные линии расползались все выше по руке. Когда чернота достигла сгиба локтя, из носа Иллиана внезапно хлынула кровь темная, густая, и даже она казалась зараженной этим же мрачным оттенком. Кожа при этом стремительно бледнела, словно из нее уходила жизнь. Это было неправильно. Опасно. И именно это осознание резкое, холодное заставило его наконец отмереть. Капитан шагнул вперед, и в тот же момент оцепенение будто начало спадать и с остальных. Люди зашевелились, возвращаясь к реальности, но уже без прежней уверенности. Он только успел развернуться, чтобы броситься к парню и попытаться привести его в чувство, как краем глаза заметил движение. Альберто уже собирался сорваться с места, явно не в силах больше стоять и смотреть со стороны.       — Не смейте подходить к нему!       От громогласного крика, будто резонирующего с отголоском молний, все вздрогнули. Звук ударил по нервам, заставив воздух в помещении на мгновение сжаться. Марино застыл в полудвижении, не успев шагнуть вперед, и растерянно уставился на своего капитана. На его лице ясно читалась внутренняя борьба, отчаянное желание броситься на помощь и столь же сильная необходимость подчиниться приказу. Эта дилемма буквально застывала в его взгляде, делая его беспомощным и напряженным одновременно. Фостер, не обращая внимания на повисшую гробовую тишину и тяжесть происходящего, резко развернулся и быстрым, жестким шагом направился в сторону кладовки. Его движения были собранными, отрывистыми в них не было паники, только холодная, цепкая концентрация. Если его догадка окажется верной, у него уже появилась идея, что можно сделать. Мысль была простой и одновременно пугающе буквальной, если эта ситуация действительно похожа на человека, схватившего оголенный провод, значит нужно не ждать, пока он сам «отпустит» нужно разорвать контакт. Иначе говоря, найти источник и заставить его разжать хватку. Все, что он держит в руках, так это чертов жезл, и, судя по всему, он уже не мог выпустить его сам. Что ж… Тогда он поможет.       Их основным оружием были мечи, а для тренировок пользовались боккенами. Именно за ним он и отправился. В небольшой, пыльной комнате, заставленной инвентарем, он быстро нашел нужную заветную деревянную «фальшивку». Не тратя ни секунды на лишние движения и даже не удосужившись плотно прикрыть за собой дверь, Фостер развернулся и сразу же направился обратно к своему подопечному. Это короткое путешествие в реальности ощущалось растянутым и вязким, словно время нарочно замедлилось. На деле же прошло всего несколько минут. Но когда он вернулся, стало ясно, что даже эти минуты оказались слишком длинными. Ситуация изменилась. Черной «крови» стало заметно больше, а выжженные вены, словно разрастающейся трещины, тянулись дальше по руке, подбираясь почти к плечу. И от этого зрелища внутри все холодело.       Не раздумывая ни секунды, блондин шагнул ближе достаточно, чтобы достать, но все еще осторожно, чтобы самому не попасть под возможный удар. Вложив в движение немалую силу, Фостер нацелился прямо в запястье. В момент удара деревянное древко с глухим, тяжелым звуком встретилось с рукой. Раздался короткий, неприятный треск костей не громкий, но отчетливый, отдающийся в напряженной тишине как приговор. Пальцы разжались сами собой, и посох выскользнул, звякнув об пол и прокатившись по поверхности. И почти сразу все изменилось. Словно кто-то разорвал натянутую до предела струну. Облака над головой начали стремительно рассеиваться, тяжесть воздуха спадала, и вместе с этим стихала сама гроза. Исчезал давящий гул, растворялась напряженная вибрация в пространстве. В глазах Иллиана появилось движение, осмысленность, будто сквозь плотную черноту впервые пробился свет. Темная пелена отступала, уступая место знакомой, живой голубизне взгляда. Когда запах озона наконец начал рассеиваться, парень резко пришел в себя, будто вынырнул из глубины. Он не сразу обратил внимание на происходящее вокруг, словно мир еще не до конца вернулся в фокус. Медленно пошевелив руками, шатен с легким удивлением размял пальцы, проверяя их, словно впервые ощущал собственное тело. Затем опустил взгляд на потемневшую руку. Егер уставился на ту так, как будто она отвалилась и заново отросла, что наверняка ощущалось примерно так.       Когда в зале раздался сдавленный, почти сломанный всхлип, шатен резко дернул головой в сторону звука. Сердце неприятно сжалось, он еще не до конца понимал, что именно произошло, но увиденное заставило внутри все оборваться. Мысль даже не успела сформироваться, как ноги сами понесли его вперед к друзьям. Но далеко уйти он не успел. Стоило сделать всего один шаг, как тело взбунтовалось. Перегруженные легкие резко свело спазмом, дыхание сбилось, стало рваным и болезненным. Внутри все сжалось, и накатило ощущение, будто воздуха больше не хватает вовсе. Мир поплыл перед глазами. К горлу подкатил тяжелый, удушающий ком, а в желудке возникло неприятное, тянущее ощущение, будто тело отказывалось принимать что-то, что в нем оставалось. Его резко согнуло пополам. Иллиан понял, что его тошнит, еще до того, как успел это осознать полностью. Желудок действовал сам резко, судорожно, не спрашивая разрешения пытаясь избавиться от чего-то лишнего. Дыхание сбилось окончательно, каждый вдох отдавался болью и паникой. Звук спазмирующего горла заставил окружающих встрепенуться. Паника мгновенно прошла по залу, как волна. Кто-то особенно догадливый резко метнулся в сторону, и уже через секунду рядом оказалось подставленное ведро, очень вовремя. То, что оставалось внутри было тяжелым и вязким, тело пыталось избавиться от этого, но не справлялось. Иллиан, почти не соображая, что делает, наклонился ниже, и, не очень красиво, засунул пальцы в рот. Глаза слезились от напряжения и боли, горло жгло, словно внутри все было охвачено обжигающим огнем.       Взволнованная толпа суетилась вокруг него, не понимая, что делать, голоса смешивались в тревожный, беспорядочный гул. Но ему сейчас было все равно. Весь мир сузился до одной задачи избавиться от этого мучительного ощущения внутри. Когда спазм снова поднялся к горлу, Егер инстинктивно с усилием продвинул пальцы глубже, преодолевая сопротивление собственного тела. Его прошиб холодный пот, кожа стала липкой и неприятно холодной. Перед глазами все темнело и пульсировало, зрение распадалось на рваные пятна, а в ушах остался лишь глухой фоновый шум. Каждая секунда ощущалась мучительно долгой. Казалось, еще немного, и он просто задохнется. Внутри поднималась тяжелая, животная паника, от которой сжимало грудь. Шатен не помнил, когда в последний раз испытывал настолько сильный страх за собственную жизнь. Когда кончики пальцев наконец коснулись вязкой массы, стало ясно, что это не просто рвота, а плотная, густая слизь, тяжелая и неприятная. Согнувшись над ведром, он сумел аккуратно ухватиться за нее и потянуть. Движение было медленным, но освобождающим, с каждым сантиметром внутри становилось чуть легче, словно тело постепенно отпускало напряжение. И вот, наконец, все упало в ведро с глухим влажным шлепком. Иллиан на мгновение задержал взгляд и его резко передернуло. Вязкая темная масса выглядела чужеродно и неприятно, как нечто, чему не место внутри живого организма. Подобное он видел впервые, и от этого становилось еще более не по себе. Но отвращение быстро отступило. Стоило ему сделать первый осторожный вдох хриплый, но настоящий, как по телу разлилось резкое, почти облегченное тепло.       Легкие горели, будто внутри них остался только раскаленный воздух, и каждый вдох отдавался тупой, выматывающей болью. Ослабшие руки больше не могли удерживать вес тела, он медленно завалился набок, тяжело опускаясь на пол. Холодная поверхность под ним оказалась почти спасением. Она приятно остудила разгоряченную кожу, возвращая телу хоть каплю ощущения реальности. Контраст был резким и почти утешающим, словно после долгого, изнуряющего жара наконец пришло облегчение. Еще мгновение назад он выглядел так, будто его пропустили через мясорубку. А в следующий все резко оборвалось. Дрожь, сотрясавшая тело, исчезла так же внезапно, как появилась. Взгляд застыл, уставившись в пустоту, не фиксируя ничего вокруг. Наступило полное оцепенение. Полная пустота без мыслей, без страха, без боли. Все, что еще недавно давило и разрывало изнутри, будто растворилось, оставив после себя странную, звенящую тишину. Голова казалась непривычно легкой, почти невесомой, словно все тяжелые ощущения и эмоции просто исчезли, оставив только тихое, пустое присутствие тела.       Пока они стояли в растерянности, не зная, что предпринять дальше, на оголенном боку юноши вдруг проступила тонкая красная линия. Она быстро расширилась, и из нее медленно выступила темная, вязкая субстанция. Несколько человек на мгновение напряглись, решив, что это снова та самая слизь из ведра, но это было не так. Это был всего лишь Жнец. Он проявился спокойно, почти лениво и, приняв форму кошки, мягко спрыгнул на пол. Его движения были уверенными и бесшумными, будто он всегда здесь и был. Не теряя времени, он направился к боксу с пробирками, с очевидной целеустремленностью игнорируя суету вокруг. Его появление в новой форме тут же вызвало волну шепота. Он прошел по толпе, как легкий холодок, цепляясь за внимание каждого, но не задевая лишь одного Эндрю. Тот уже видел это раньше, и потому оставался внешне невозмутимым, лишь наблюдая. Если Фостер реагировал спокойно, то его друг с точностью до наоборот. Глаза округлились от неожиданности, челюсть слегка приоткрылась в немом изумлении. А когда первый шок прошел, его накрыло почти детское возбуждение, он едва не подпрыгивал на месте, переполненный восторгом. Но этот порыв быстро оборвало короткое, резкое шипение. Вернувшись в реальность, он заметил, как Пустошь прищурившись пристально смотрит на него. Хвост нервно и нетерпеливо вилял из стороны в сторону, а лапа уже лежала на стеклянных пробирках, как бы подчеркивая очевидное требование. Посыл был понятен без слов. Лейно все же с сомнением перевел взгляд на неподвижное тело юноши, задержался на нем на секунду дольше, чем следовало, и осторожно спросил…       — Не навредит ли это ему еще больше.       В ответ Жнец лишь демонстративно отвернулся и неторопливо направился к своему сосуду, будто весь разговор его совершенно не касался. Подойдя, он остановился и, наклонившись, потерся искусственной кошачьей головой о тонкую, загорелую шею юноши. Реакции не последовало. Он повторил движение уже настойчивее, с едва заметным оттенком нетерпения, сопровождая это тихими, странными булькающими звуками, больше похожими на взволнованное ворчание. И тогда голубые глаза, еще секунду назад пустые и расфокусированные, словно у выброшенной на берег рыбы, внезапно обрели ясность. Взгляд медленно сдвинулся, сфокусировался и остановился на источнике раздражающего внимания. Рука Иллиана слабо поднялась и, почти неуверенно, потянулась к желеобразной шерсти. Дрожащие пальцы коснулись ее и начали рассеянно гладить неуклюжую фальшивку. Это простое, почти механическое движение неожиданно сняло напряжение, которое до этого густо висело в воздухе. Атмосфера в комнате заметно ослабла, будто кто-то приоткрыл окно в душном помещении. И прежде, чем Фостер успел даже моргнуть, вокруг юноши уже собралась взволнованная группа ребят.       — Что это было черт возьми?       — Да, ты нас чертовски напугал.       Наперебой заговорили Ривай и Стефан, их голоса пересекались, перебивая друг друга. В них смешались тревога, облегчение и все еще не отпустившее напряжение, из-за которого слова звучали резче и громче, чем следовало. Лю сидел рядом, словно нависшая грозовая туча. Он не вмешивался, не торопил, только наблюдал. Его внимательные золотые глаза ни на секунду не отрывались от дезориентированного парня, цепко следя за малейшими изменениями, будто любое отклонение могло оказаться критичным. Крис вместе с троицей встал полукругом, инстинктивно создавая вокруг него пространство не столько для защиты, сколько для ощущения, что он не один. Постепенно к коже возвращался привычный оттенок, бледность отступала, уступая место живому цвету. В глазах снова появлялись знакомые отблески, слабые, но уже настоящие, словно сознание медленно возвращалось из глубины. Черные следы на руках тоже начали исчезать, растворяясь, как неудавшийся отпечаток кошмара. И вдруг с его губ сорвался тихий, надломленный короткий смешок. Сразу же за ним пришел удушающий кашель, резкий и болезненный, заставивший его согнуться. Но даже сквозь него, на выдохе, губы дрогнули и все же сложились в хрупкую, едва заметную улыбку слабую, но настоящую.       — Честно сказать, я впервые с таким сталкиваюсь, видимо, это мой предел.       Вспомнив о чем-то важном, бирюзовые огни резко сместились в сторону Лейно, до этого молчаливо стоявшего в стороне. Он все это время наблюдал с таким выражением лица, будто совершил что-то непоправимое, как если бы он «утопил котенка», и теперь испытывал вину. Тишина вокруг него стала особенно заметной. Иллиан вытянул руку вперед и повернул ладонь вверх, открывая ее.       — Пока последствия не развеялись, вам нужно взять образец.       Отмерев, мужчина медленно скользнул взглядом по картине, открывшейся перед ним. То, что еще недавно казалось почти безжизненным телом, теперь снова двигалось, дышало и вместе с этим в сознании болезненно всплывало напоминание о договоренности, которая сейчас выглядела такой мелочной. Не говоря ни слова, Фрэдрик молча подхватил пустые пробирки. Его движения были точными, но лишенными прежней уверенности. Затем он взял чужую ладонь. Пальцы были холоднее, чем он ожидал, и все еще едва заметно дрожали. Остаточный тремор, который не отпускал тело до конца. И в этот момент он вынужден был признать: страх был. Он привык быть ученым — это была его работа, его страсть, его способ понимать мир. Но никогда раньше объектом его наблюдения не становился человек. И сейчас, сидя перед этим юношей, мужчина ясно видел последствия произошедшего. Да, Иллиан сам согласился. Да, он сам сделал шаг к грани. Но снимало ли это с него ответственность? Фрэдрик не вмешался вовремя. Когда ситуация вышла из-под контроля, он замер, не зная, как поступить. И теперь это оцепенение отзывалось внутри тяжелым, неприятным чувством вины. Парень был слишком молод. Почти ребенок подросток, на плечи которого легло слишком многое. Его прошлое было тяжелым, и груз, который он продолжал нести, казался неподъемным даже со стороны. И как бы он ни пытался держаться, как бы ни улыбался, уверяя всех, что все в порядке, в его глазах все равно оставалась тьма и выматывающая усталость, неуместная для девятнадцатилетнего. Уголки губ были напряжены от постоянного усилия держаться, а в уголках глаз залегли тонкие морщинки, следы подавленной боли. Лейно осторожно поднес медицинское стекло, но замер. Он не смог заставить себя надавить сильнее, не смог пустить еще больше крови. Но выбор сделали за него. Стекло оставалось неподвижным, пока подушечка пальца сама мягко, но настойчиво не коснулась острого края. Когда на поверхности появилась темно-алая капля, мужчина резко поднял взгляд на Иллиана. Но тот, казалось, даже не обратил на это внимание, продолжая успокаивать друзей, словно ничего не происходило.       Как только подписанные стекляшки заняли свои места, он снова заговорил. Слова давались ему тяжело, теперь они казались неправильными и жестокими. Но, встретившись с настойчивостью в чужих глазах, он сразу понял, отступать уже нельзя. Нужно довести все до конца, каким бы неприятным он ни был. Он прочистил першащее горло, сухое, словно покрытое многовековым песком. Вдохнул глубже, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, и произнес фразу, после которой в комнате повисла короткая, плотная тишина. Несколько человек одновременно подняли на него непонимающие взгляды. От этого внимания, мужчине стало не по себе. На мгновение он даже смутился, ощутив себя слишком резко выведенным на свет, где каждое слово весит больше, чем должно. Но прежде, чем эта неловкость успела перерасти во что-то большее, прозвучал ответный голос. Он был спокойнее, мягче и будто немного ослабил лишнее напряжение.       — Странно, — покачав головой сказал Иллиан. — Я как будто провалился в бездонную яму и падал, и падал пока не разбился о бетон. Но сейчас более-менее. Это то, что происходит, когда выкладываешься на максимум. Магия переполняет твое тело, и оно перестает поспевать, она зазывает измученный разум, и ты просто проваливаешься, пока тебя разъедает заживо.       — Ты не говорил об этом, — сдавленно обвинил в утайке Фрэдрик.       — Потому что я никогда не сталкивался с таким, — пожав плечами, объяснил шатен.       Голубые глаза медленно поднялись и остановились на Фостере, человеке, который вытащил его буквально из пропасти. Он действовал быстро, уверенно, без лишних колебаний, и в какой-то момент именно это решило все. Внутри поднималось теплое, почти ошеломляющее чувство благодарности. Оно было настолько сильным и непривычным, что мешало говорить. Под пристальным вниманием капитана парень чувствовал себя неожиданно уязвимым, словно любое слово сейчас прозвучит слишком громко или не так. Смущение перехватило горло, и вместо слов он лишь неловко отвел взгляд, не зная, куда деть это внезапное ощущение. Фрэдрик же, не сразу находя, как ответить на это признание, заметно замялся. На секунду он будто потерял привычную собранность. И только спустя паузу, чуть тише, чем обычно, он все же произнес…       — Хорошо.       Понимая, насколько неловко и даже глупо это прозвучало, он тут же поспешил прервать момент, выключил камеру. На секунду повисла короткая тишина. Он неловко повел плечом, словно пытаясь стряхнуть с себя это ощущение и, не оборачиваясь полностью, бросил через плечо вопрос, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле.       — Не против, если я использую эту запись?       — Конечно нет.       Попытавшись встать, он сразу понял, что сил почти не осталось, колени предательски подогнулись, и тело отозвалось тяжелой слабостью. Он уже начал заваливаться вперед, теряя равновесие, когда его вовремя подхватила крепкая рука подоспевшего черноволосого. Почувствовав надежную опору, Иллиан выдохнул сквозь стиснутые губы и почти бессознательно прильнул к теплому боку рядом. В этом простом контакте было больше облегчения, тело наконец позволило себе немного расслабиться. Когда взволнованный шепот вокруг начал стихать, а ученый уже поспешно удалился в свою «берлогу», явно торопясь передать кровь на анализ, напряжение в зале постепенно рассеивалось. Капитан медленно окинул спортивный зал задумчивым взглядом, отмечая разбросанные и оставленные в стороне снаряды, следы недавней тренировки. В его взгляде читалась усталая сосредоточенность, оценка последствий, привычка держать все под контролем. Недолго думая, он поднял свисток, который до этого момента казался ему ненужной формальностью. И уже в следующую секунду пронзительный свист разорвал воздух, четкий и властный, заставляя команду вновь собраться во что-то организованное.       — Иллиан, ты сегодня свободен, остальные, возвращайтесь к тренировке.       Слова капитана прозвучали спокойно, но окончательно, как точка в конце предложения, не допускающая продолжения. Глаза шатена резко расширились. На лице промелькнула смесь недоверия и упрямого возмущения, с губ сорвалось резкое, почти обиженное:       — Я все еще могу продолжать…       В голосе слышалось не только несогласие, но и отчаянное желание доказать, что его рано списывать со счетов. Он хотел добавить еще что-то, но Фостер оборвал его одним движением. Поднятая ладонь, спокойная и твердая, остановила любые дальнейшие попытки спорить еще до того, как они превратились в слова.       — Это будет решать Тэйлор, жди ее в своей комнате, — произнес он ровно, с тем спокойствием, которое не оставляет пространства для возражений.       По лицам многих было ясно, предложенный план вызвал у них сомнение. Кто-то переглядывался, кто-то едва заметно хмурился, но никто не решался возразить капитану прямо. Голубые глаза паршивца в ответ на приказ стали только острее. В них вспыхнуло упрямство. Он не хотел уходить так легко. Он чувствовал, что все еще в состоянии продолжать, да, чуть медлительнее, но все же способен выдержать тренировку до конца. Этот молчаливый вызов не остался без ответа. Старший медленно сложил руки на груди и спокойно встретил его взгляд. Ни раздражения, ни спешки, только твердая, непоколебимая уверенность человека, который уже принял решение. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Короткое, плотное противостояние без слов, в котором ни один не собирался уступать. И, поняв, что пробить эту стену упрямства не получится, Егер тихо фыркнул коротко, почти сдержанно, признавая поражение в этом споре. Команда послушно расступилась, освобождая путь, и вместе с Иллианом шаг вперед сделал Чжиган. Только спустя мгновение парень осознал, что рука мужчины все еще поддерживает его за талию уверенно, но осторожно, не давая потерять равновесие. Он тут же поспешил заговорить, заверить.       — Я в порядке, — уверенность во взгляде и мягкое похлопывание по широкой ладони, и он выскользнул из полу-объятий.       Все еще слегка пошатываясь, Иллиан медленно направился к выходу. Шаги давались неровно, тело будто запаздывало за намерением двигаться вперед. Жнеца не было видно, и это означало, что тот под шумок вернулся в тело, как будто его здесь и не было. Ребята проводили его спину теплыми, заботливыми взглядами. В этих взглядах уже не было прежней паники, только усталое облегчение и тихая тревога, которая еще не успела полностью отпустить. Один за другим они медленно разошлись к своим оставленным местам, возвращаясь к тренировке, но уже без прежнего настроя. Когда фигура Иллиана окончательно скрылась за дверью, Эндрю не стал возвращаться к прерванному занятию. Вместо этого он молча отошел к скамье, где лежал брошенный блокнот, и на мгновение остановился. Он не спешил. Ему было о чем подумать.

***

      — Вот же пиздец...       — Ты просто мудак...       — Хаха, спасибо, ребята, поддержали.       После того как его отстранили от занятий на весь день, Иллиан чуть на стену не полез от скуки. Ощущение вынужденной паузы давило сильнее, чем сама тренировка. Он не привык просто сидеть без дела. Да, конечно, в начале его одиночество скрасила Тэйлор, что по просьбе Фостера пришла проверить его состояние, но потом она ушла. Первый час он провел за рисованием. Сидя на подоконнике, он двигался почти автоматически, рука выводила линии сама, без особого участия сознания. Это были механические, успокаивающие движения, в которых он пытался удержаться, как в привычной опоре. Заодно мысли продолжали возвращаться к сегодняшнему дню, к ошибкам, к тому, что могло пойти иначе. Но больше всего его не отпускала странная пустота, оставшаяся после тренировки, не физическая, а внутренняя, тихая и навязчивая. Когда страница в блокноте оказалась полностью заполнена разными силуэтами волков, он на мгновение замер и отложил карандаш. Провел взглядом по рисункам, словно пытаясь в них что-то найти или понять, но так и не задержался ни на одном. Потом он бросил взгляд на часы. До ужина оставалось недолго, но аппетита не было вовсе. Даже мысль о еде казалась далекой и невыразительной. Он тяжело выдохнул, захватил телефон и наушники и направился на кухню. Ключ, который ему выдали, лежал в кармане, теплый на ощупь.       Уже роясь в холодильнике, Иллиан машинально открыл контакты и набрал Ноана. Если бы он только знал, что вместе с ним на связи окажутся еще Оливер и Абигейл, он бы, возможно, передумал в последний момент. Но было уже поздно. Через маленькое окно видеосвязи они сразу заметили его неважный вид. Повисла короткая пауза, в которой все стало очевидно без слов. Первым, как всегда, нарушил молчание Оливер, прямо и без обиняков указав на «слона в комнате». Его голос был скорее уставшим, чем обвиняющим, но от этого не стало легче. Иллиан тяжело выдохнул. Он уже понимал, что просто так его не отпустят. Придется объясняться. Смирившись с неизбежным, он коротко пересказал события без лишних деталей, стараясь звучать ровно. Но даже этого хватило, чтобы повисло долгое, выразительное молчание, в котором мысли друзей были куда громче любых слов. А потом началось. Лекция о важности здоровья, отдыхе и том, что «так нельзя», знакомая до боли, будто он раньше ее не слышал. В их голосах не было злости, только беспокойство, упрямое и теплое. И, несмотря на усталость, из-за теплых чувств он не спорил, только молча принимал наставления со стороны Эбс. Когда девушка наконец закончила, все, что он смог сделать в ответ, это виновато улыбнуться. Ну и вот, они здесь.       Дальше разговор потек сам собой, ни о чем конкретном и обо всем сразу, легко перескакивая с одной темы на другую. Пока Егер чистил картошку, он между делом рассказывал о тренировках, которые, по его мнению, отлично подошли бы рыжему и девушке, не забывая при этом пожаловаться на вылазки, устало, но без особого негатива, скорее по привычке выпускать накопившееся напряжение словами. Троица в ответ с энтузиазмом подхватывала разговор, гордо делились успехами младших, спорили, обсуждали детали, иногда даже советовались с ним по самым разным вопросам. В их голосах звучала живая, теплая вовлеченность, будто этот разговор был не просто обменом словами, а чем-то привычным и важным. И пусть все это казалось незначительным, обыденные фразы, бытовые обсуждения, именно в этом и было что-то удивительно родное. Тихое, теплое чувство, которое мягко укрывало изнутри, как одеяло после долгого холода. Именно это сейчас и было нужно после всего, что он пережил. Раньше, в более молодом возрасте, когда доверия к людям почти не было, любое выбивающее из колеи событие он встречал иначе, уходил в себя, закрывался, выбирал бегство и одиночество, как единственный способ справиться. Теперь все изменилось. Сейчас ему достаточно было простых вещей: отвлекающего занятия, вроде готовки или рисования, и таких разговоров легких, незначительных, но живых. Они возвращали его в реальность мягче, чем любое одиночество. Когда все ингредиенты были аккуратно разложены на противне и отправлены в духовку, в комнате на мгновение повисла спокойная тишина, и именно в этот момент сорвался первый зевок.       — Если ты устала, то иди отдыхать, Эбс.       Мягко предложил шатен. В голосе не было ни упрека, ни давления, только спокойная забота человека, который замечает чужую усталость даже сквозь собственную. Параллельно он потянулся за телефоном, привычным движением разблокировал экран и открыл переписку с ребятами. Пальцы скользнули по стеклу автоматически, пока мысли все еще оставались в разговоре, в тепле этой тихой кухни и в ощущении, что вечер наконец-то начал замедляться.       Вы: Вы в столовке?       Ответ не заставил себя долго ждать.       Мама: Идем. А чего?       — Сегодня был насыщенный день, нам всем стоит идти, — согласился Стюарт.       Переключившись обратно на троицу, он внимательно окинул их взглядом, невольно подмечая усталость, проступившую на их лицах. Их вид был слегка потрепанным, а в глазах уже читалась тяжелая сонливость, накопившаяся за день. Абигейл и вовсе почти дремала, голова мягко покачивалась, пока она устроилась на чужом плече, не в силах больше бороться с усталостью. Эта картина вызвала у него теплую, заботливую улыбку.       — Спокойной ночи, — мягко произнес Иллиан.       Ответ прозвучал почти шепотом, словно никто не хотел разрушать хрупкую тишину вечера.       — Спокойной, — откликнулся Ноан.       — И береги себя, — добавил Оливер, чуть тише, чем обычно, с той особой искренностью, которую не всегда решаются произнести вслух.       После завершения звонка он еще на секунду задержал взгляд на потемневшем экране, будто не сразу отпуская этот короткий, теплый момент. Затем открыл переписку и быстро набрал сообщение, чтобы предупредить друзей.       Вы: Если хоте что-нибудь вкусного, не ужинайте в столовке       Быстро сообразив, что к чему Амели быстренько напечатала.       Язва: Опа, поняли 👀       Даже если со стороны могло показаться странным, что троица сегодня решила поголодать вечером, их это, казалось, совсем не волновало. Они уже не в первый раз пробовали еду, приготовленную парнем, и каждый раз это сопровождалось множеством вопросов, смешанных с осторожным любопытством. И сколько бы девушка ни пыталась расколоть его, шатен ни разу не проговорился. В конце концов они просто смирились с этой маленькой тайной, окутанной мраком. Когда отведенное время подошло к концу и таймер тихо пропел, Егер надел рукавицы и аккуратно достал противень из духовки. Горячий воздух мягко ударил в лицо, наполняя кухню ароматом готовой еды. Он осторожно поставил противень на пробковую подставку, оценивающе оглядел результат и, судя по спокойному выражению лица, остался доволен. С помощью лопатки Иллиан отделил один кусок, аккуратно переложил его на тарелку, стараясь не нарушить форму. Затем накрыл все фольгой, чтобы сохранить тепло как можно дольше, и оставляя ее не столе. С противнем в руках он направился к двери. Миссия была выполнена. На губах появилась легкая, довольная улыбка. Он тихо закрыл за собой дверь.

***

      Оставшееся время прошло в вязком, почти ленивом молчании. Каждый из команды был погружен в свои мысли, кто-то устало прокручивал прошедший день, кто-то просто позволял тишине лечь на плечи и наконец отпустить напряжение. Их капитан не был исключением. Весь вечер он провел в раздумьях, мысли текли медленно, рассеянно, будто неохотно. Он даже не заметил, как незаметно подкралось время ужина. И все, чего ему сейчас хотелось, это кофе. Горячий, крепкий кофе. И сигарету. Проходя мимо комнаты друзей паршивца, он замедлил шаг и остановился, сам не до конца понимая почему. За дверью доносился смех живой, теплый, немного уставший, но настоящий. Тот самый, который редко задерживается в корпусе надолго, но всегда чувствуется особенно остро. Брови едва заметно дрогнули, когда он уловил тонкий, едва различимый запах, просачивающийся сквозь щель в двери вместе с обрывками радостных разговоров. Аромат специй, мяса, чего-то домашнего и неожиданно уютного. И в этот момент он вспомнил, что не видел их на ужине. Подпольная троица. Он никогда не признается, но, двинувшись дальше по коридору, почувствовал легкое, почти незаметное любопытство. Даже не любопытство, скорее тихий азарт. Дойдя до своей кухни, он открыл дверь и его сразу же окатило густым, теплым ароматом свежеприготовленной еды. У раковины стояла груда чистой, еще влажной посуды, а на столе тарелка, аккуратно накрытая фольгой. Он подошел ближе к барной стойке, на секунду задержав взгляд, и ногтем подцепил край фольги. Та тихо зашуршала, медленно поддалась и слетела с фарфоровой поверхности. Перед ним открылось блюдо мясо по-французски. Приправленный, аккуратно выложенный кусок мяса на подушке из тонких ломтиков картофеля, спелых томатов и соломки сладкого болгарского перца. Сверху шапка из майонеза и репчатого лука, над которой плавился сыр, покрытый аппетитной золотистой корочкой. Сок слегка растекся по тарелке, а от блюда все еще поднимался теплый пар. В воздухе густо висел аромат специй, мяса и расплавленного сыра настолько насыщенный, что он почти физически заполнял кухню. И, глядя на это, он снова задался вопросом, какого черта? Фостер все еще не мог понять, чем руководствовался этот паршивец. Да, логично он, скорее всего, готовил не специально для него, просто дублировал порцию. И все же… Иногда ему до абсурда хотелось залезть этому парню в голову и разложить все мысли по полочкам. Мужчина хмуро посмотрел на тарелку так, будто она только что задала ему философский вопрос о смысле мироздания. Кофе отменяется. Он взял вилку, подхватил тарелку и, уже не раздумывая, направился в свою комнату.       Поставив стакан на стол, он лениво бросил внутрь пару кубиков льда и плеснул виски. Жидкость тихо ударилась о стекло, растворяя тишину комнаты коротким, глухим звуком. Сидя в одиночестве, он невольно ушел в воспоминания. Расплавленный сыр тянулся густыми нитями, сочное мясо будто взрывалось специями, оставляя после себя теплое, насыщенное послевкусие. С первым куском желудок наконец отпустило, пришло мягкое, успокаивающее тепло, которое заглушило урчащий голод. Эндрю тихо выдохнул. Включив ноутбук и настольную лампу, он позволил комнате наполниться мягким, приглушенным светом. Тьма отступила, расползаясь по углам дымчатыми тенями, словно неохотно сдавая позиции. Подключив флешку, Фостер открыл новую запись. Экран загорелся холодным светом, и время будто потеряло свою привычную плотность. Минуты видеоролика текли незаметно, сливаясь в однообразный поток кадров. Мысли, как назойливые насекомые, ползали по краям сознания, цепляясь, шурша, не давая окончательно расслабиться. У него было много дел.

***

      Следующий день порадовал своей солнечной погодой, ведь проснулся парень раньше будильника, а все от того, что проказливый лучик, сумевший пробраться сквозь плотно зашторенные окна, заплясал на заспанном лице. Разлепив слезящиеся от зевка глаза, Иллиан первым делом посмотрел на время, до подъема оставалось еще полчаса. Это время он решил провести в душе, нежась под теплыми струями. После сна тело казалось легким, и все болезненные ощущения исчезли, оставляя после себя блаженную пустоту. Голова все еще слегка гудела, но в целом чувствовал он себя неплохо.       Когда настало время собираться, он заглянул в комнату к ребятам, поднимая их на ноги. Утренняя тренировка прошла как обычно, лишь с небольшими отличиями, ему было сказано больше времени уделять кардио. Все утро капитан был странно задумчив, стоял в стороне и ястребом следил за ним. Такое пристальное внимание могло бы смутить, но младший Егер был мастером не обращать внимание на не значимые вещи. И все шло своим чередом, вот только во время вечерней тренировки настрой кардинально изменился. В этот раз была очередь парных спаррингов с оружием, и юноша уж было направился к своему вездесущему напарнику, как со стороны раздался голос.       — Меняем пары.       Услышав приказ, все впали в ступор и так и остались стоять, моргая на блондина. Пробежав внимательным взглядом по толпе и выловив определенные лица, мужчина пораскинул мозгами и распределил.       — Иллиан и Тэтсуи, просто на руках.       Когда называлась лишь одна пара, становилась ясно, что то, как распределятся остальные, было не важно. Фостер знал, что его ребята выберут себе равных. Шатен, встретившись с темными, почти черными глазами, пал в ступор. Он мало общался с близнецами Одзаки, это было по большей части Криса и Альберто, и в паре с кем-либо из них он ни разу не стоял. Поэтому такого распределения он ожидал в самую последнюю очередь. Неуверенно подойдя к матам, они встали напротив друг друга, когда все остальные разошлись по парам, все еще настороженно поглядывая на их дуэт. Раздался свист, закладывающий уши. Приняв стойки, они уставились друг на друга. Одзаки был противником, имеющий за плечами огромный опыт, он ни за что не сравнится с детьми, что занимаются борьбой ради развлечения. Поза была нейтральна, а лицо — идеальной каменной маской, все его существо излучало нейтралитет. Самый страшный враг это не тот, кто больше тебя и не тот, кто сильней или агрессивней, а тот, которого невозможно прочитать. И вот сейчас разум кричал ему об опасности, ведь даже вглядываясь в эти глаза, он не видел ничего, кроме расчета и мрачной темноты. Голубоглазый был уверен, что этот человек наблюдал за ним, изучая его привычки, в то время как он не особо смотрел по сторонам. Теперь же, встретившись с ним лицом к лицу, он видел лишь чистый холст, не имея ни малейшего понятия, что делать. Все, что он знал, это то, что в этом случае действовать надо было иначе.       Не отрывая взгляда, ведь важно держать противника в поле зрения, он выдохнул, заставляя себя ослабить напряжение. Стараясь не делать лишних движений, чтоб не выдать своих намерений, он рванул вперед. Зная, что он не оставил выбора действий, Тэсуи был готов к этому движению, поэтому чуть сместившись, он пригнулся, напрягая пресс, и расставляя чуть шире ноги, и разводя руки, готовясь перехватить его. Но заметив эти изменения раньше, Егер резво сместился вправо, подныривая под выставленную руку, выгибаясь в спине и заходя за спину. Черновласый, поспев за ним, развернулся корпусом вслед и, пока юноша занес ногу для удара по коленям, мужчина рассек воздух ребром руки, целясь в шею. Понимая, что ни один из них не успевает завершить удар, они увернулись, описав полукруги, меняясь сторонами.       Этого краткого нападения хватило Егерю, чтобы оценить то, насколько его противник гибкий и то, как он за ним поспевает. Сделал еще один выпад, целясь в голову, но наткнулся лишь на вовремя поставленный блок, а следующую попытку удара ногой пресекла твердая рука, что ухватилась за колено, задирая то выше. Когда чужая нога замахнулась на единственную твердо стоящую на земле лодыжку, шатен подпрыгнул, удачно ударяя в живот. Потеряв равновесие, Тэтсуи рискнул, не пытаясь увеличить расстояние, чтоб взять себя в руки после не хилого удара, он протаранил плечом парня, что только-только ровно встал на ноги. Будучи сбитым, Егер повалился на спину, но быстро откатился в сторону, уходя от последующего удара. Так и прокувыркавшись по полу, уклоняясь то от рук, то от ног, парень быстренько поднялся на ноги, тут же прогибаясь в пояснице, пока перед носом просвистел сжатый кулак. Кратких секунд хватило на то, чтоб обдумать следующие шаги и, вцепившись в подставленную руку, парень широким шагом достиг Одзаки, пока он, вскинув брови, пытался выдернуть запястье. Иллиан со следующим шагом зашел за спину, выкручивая руку. И напоследок, ударив по коленям, заставил брыкающегося мужчину упасть на пол. А чтобы закрепить за собой победу, он на сгиб локтя поставил ногу, слабо надавливая. Это послужило красноречивым предупреждение тому, кто уже уперся свободной ладонью в мат, порываясь встать. Черные глаза застыли на чужой ноге и предостерегающе сузились.       — Неприятно.       Произнесено глубоким, хриплым голосом, в котором слышалось тяжелое принятие. Тело старшего мужчины с тяжелым вздохом обмякло только тогда, когда парень отпустил чужую руку, и та с приглушенным стуком упала на пол. Иллиан наблюдал за тем, как Тэтсуи перекатился на спину и уставился на него в ответ. От тяжелого взгляда черных глаз, выражающих раздражение и чистое презрение, парень нахмурился и ощетинился в ответ, готовый к желчи в свой адрес. На такую ответную реакцию валяющийся мужчина широко ухмыльнулся, а глаза смешливо засверкали, словно в них никогда и не было прежнего яда.       — У тебя тяжелый удар.       И сказано это было с таким уважением, что смутило Егеря и выбило из колеи. Не найдясь с ответом, он лишь улыбнувшись протянул руку, предлагая помощь, которую старший принял с признательным кивком. Ичиро, который краем глаза наблюдал за их плясками, подошел к брату и с язвительной ухмылкой подколол.       — Ну что, теряешь хватку, раз продул-       Продолжить ему не дала широко расставленная ладонь, упершаяся в лицо. Грубо спихнув голову с плеча, Тэтсуи закатил глаза, цыкнув.       — Цк, сам-то попробуй.       Наблюдая за братскими распрями, в сердце кольнуло, навевает определенные воспоминания. Так же было любопытно увидеть этих двоих с другой стороны, ведь раньше он их видел, как серьезных и неприступных персон, но наблюдая за семейными препирательствами, мысленный образ набирался новых красок. Не успел Ичиро ответить, как его прервал Фостер, о чьем присутствии парень напрочь забыл. А ведь кареглазый ни на шаг от них не отходил, фиксируя каждый выпад и блок.       — Тэтсуи, Ичиро меняйтесь.       Услышав команду капитана, близнец фыркнул, пихнул брата, желая удачи. Уходя с матов, он встал в пару к Бену, с которым ранее тренировался с Ичиро. И если ранее зал был эпицентром тишины и концентрации, то сейчас все изменилось. Фокус сместился к паре, стоявшей в центре площадки под рассеянным светом лампы. Меж ними атмосфера была совершенно другой, чувствовалось напряжение, не тревожное, а собранное, как перед началом концертного танца. Фостер, обойдя остальных и дав парочку советов и корректировок, вернулся к ним, оставаясь в стороне, чтобы посмотреть и сделать пару выводов. В центре на светлых матах стояло двое.       Они обменялись короткими кивками, и прозвучал свисток, призывающий к началу. Лишь по одному взгляду на них было ясно, настрой у этого раунда совершенно другой. Предел внимания, нацеленного на победу. С самого начала Ичиро отличился от своего брата. Первый шаг, и сразу ускорение. Старший мужчина резко сокращает дистанцию, не давая времени на размышления, вынуждая действовать инстинктивно. Иллиан уже разогретый и плюс минус составил представление о стиле ведения боя более опытных бойцов. Да, это не гарант того, что второй будет действовать как близнец, но это все же лучше, чем вообще ничего. Лишь благодаря реакции и бурлящему адреналину, появившемуся невесть откуда, он успел среагировать поворотом корпуса и шагом в сторону, от чего кулак уходит в пустоту, не настигнув цели, которой являлась его голова. Поддерживая заданный темп, ответ приходит почти сразу же, ударом в плечо и уходом за спину.       Но это лишь начало. И понимая это, губы Ичиро растягиваются в жаждущей улыбке. Он не будет юлить и сразу признается, что с любопытством поглядывал в сторону пацана, и вот выдался шанс попытать удачу. Тот же не разочаровал и сразу же принял манеру кошки, осознано или нет, неважно. Вся та грация, с которой он сражался, казалась прирожденной и совершенно не требующей усилий. Так же плавно изгибаются кошки, что хотят избежать гладящей ладони, пригибают голову и выгибают спину, лишь бы шерсти не коснулись, а если и задело, то в ход шли злостное шипение и острые когти.       За жалкие секунды они успели войти в ритм, где каждое движение это решение, принятое наспех, но расчетливо. С каждым выпадом, уходом и поворотом они наблюдали, запоминали и рассчитывали шаги наперед. Ступни скользили по мату, почти не издавая звука. Воздух сгущался между ними. Темп ощутимо стал выше, об этом явственно говорило потяжелевшее дыхание и кровь, стучащая набатом в ушах.       Улучив подходящий момент, Одзаки проводит серию быстрых атакующих ударов, тесня парня к краю отведенной матами арены. Почувствовав стопой перепад высоты, Егер понял, что дальше отступать некуда, поэтому принялся обходить противника по дуге, каждый раз уходя из-под удара, меняя угол. Когда он вернул себе место за спиной, то принялся отвечать на выпады. Их траектории переплетались, словно два потока, которые сталкиваются и тут же расходятся.       Время тянется как нуга, усталость накатывает волнами и если парень еще относительно свеж, то мужчина начинает чувствовать, как тяжелеют руки. Он не мог продолжать тянуть, надо было заканчивать. Иллиан довольно быстро почувствовал смену настроения. Контакт становился плотнее, они отбросили отступления, предпочитая блоки. Руки встречаются чаще не для того, чтобы остановить, а чтобы перенаправить и заставить открыться. Ухватившись за первую возможность, младший Егер провел захват, но освобождение было мгновенным и сопровождалось оно болезненным ударом под ребра. Зашипев, он отступил, парень становился более нетерпеливым. Плечо к плечу, шаг за шагом. Им казалось, что время остановило свой ход в ожидании разрешения этого боя.       Все, что парень знал наверняка, так это то, что ему нужно было вымотать его, заставить потерять бдительность.       Напряжение нарастает, его можно было потрогать руками или разрезать ножом. Ичиро являлся воплощением контроля и стремления, когда младший же компенсировал разрыв скоростью и ловкостью. Каждый из них старался прочитать другого, предугадать следующее движение, но каждый раз кто-то из них выкидывал очередной фокус. Обмены ударами не прекращались, один заводит руку, второй перехватывает и тут же отвечает поворотом корпуса. Их движения синхронны, подобно движениям одного танца.       Но время явно было не на стороне черновласого, Ичиро начинал уставать, и все, что оставалось шатену, так это грамотно разыграть оставшиеся карты. В какой-то момент Одзаки делает стремительный выпад вперед, пытаясь перенять контроль над ситуацией. Он находится в выгодной позиции, но Иллиан уже явно видит конец этого представления, а поэтому не особо сопротивляется, давая противнику ложную надежду о победе. И когда тот был достаточно близок, голубоглазый мягко уходит, перехватывая чужую руку, разворачивая ситуацию в мгновение ока и не в чужую пользу. Вложив в этот мув весь остаток сил, он провел его настолько быстро, что со стороны это выглядело так, будто парень растворился в воздухе. Воспользовавшись чужим замешательством, Иллиан со спины одним прыжком запрыгнул на чужие широкие плечи, вытягивая руку вверх. Тяжелое тело с приглушенным грохотом завалилось на маты, от этого звука, казалось, стены содрогнулись, что привлекло чужое внимание, и все пораженно уставились на барахтующуюся парочку. От тисков лицо Ичиро постепенно начало краснеть, предприняв последнюю вялую попытку освободиться из захвата, мужчина вцепился широкой ладонью во внутренюю сторону бедра, пытаясь оттянуть и ослабить давление. Но все, что получил в ответ, так это то, что его руку потянули сильнее вверх, а ноги вокруг шеи стиснулись еще сильнее. Поэтому смирившись, он похлопал парня по оголенной коже ляжки, показывая, что сдается.       Как только он получил знак, Иллиан отпустил руку и развел ноги, мгновенно отпуская Ичиро. Оба потные и запыхавшиеся, они так и продолжали валяться и пальцем не пошевелив. Тихий и хрипящий смех разнесся по замолчавшему помещению, это смутило Егеря и он, нахмурив брови, уставился на черную макушку, что все так же покоилась на его животе. И уж было парень порывался спросить, что так рассмешило мужчину, вот только не успел, тот сам объяснил.       — Ну ты и дикий, это было круто, спасибо, — в поле зрения появилась макушка Одзаки номер два и протянула руку своему нерадивому брату, ухватившись за ладонь, Ичиро с глухим «уф» поднялся на ноги. — Давненько меня так не кошмарили.       Смахнув ладонью пот с высокого лба, Ичиро повернулся к все еще раскинувшемуся на матах парню и протянул ему руку. Ухватившись за ладонь, Иллиан почувствовал то, насколько та была грубой и шершавой от сорванных мозолей. Это были руки, что без устали держали клинки. Под ребрами кольнула досада, ведь его тело сотрет любое физическое воспоминание, не оставив ничего, словно времени, проведенного средь этих людей, и не было. Предавался он этому чувству не долго, шугнув близнецов, Фостер хлопнул в ладоши и сказал, что тренировочных боев на сегодня хватит и отправил их на тренажеры. Когда парень направился к своей любимой беговой дорожке его остановил звонкий щелчок пальцев.       — Ты на греблю.       Не обратив внимания на раздосадованное выражение лица паршивца, капитан подошел к Бену, что-то тихо говоря, пока мужчина внимательно его слушал и кивал. Фыркнув и закатив глаза, Егер подошел к лежащему на скамейке телефону и наушникам. Подобрав подходящий плейлист, он включает музыку чуть громче, чем обычно, сейчас последнее, чего он хочет, так это слушать собственные мысли. Силиконовые вкладыши наушников мягко и плотно прижимаются к ушам, заглушая шум зала. Он садится на гребной тренажер, берется за рукоять, и мгновение тянется как пауза перед прыжком в воду.       Первая протяжная нота гитарного грифа служит стартовым сигналом, толчок ногами, и он входит в ритм.       Окружение исчезает не сразу, а слоями. Сначала пропадают чужие разговоры, потом скрипы и шаги, даже свет будто становится тусклее. Остается только музыка, гремящая, пульсирующая, и движение, которое под нее подстраивается. Егер тянет рукоять к себе, чувствуя, как напрягаются мышцы на спине, дыхание подхватывает ритм. Каждый гребок как строка в песне. Один уверенный, следующий чуть резче, потом длинный, почти ленивый, словно растягивает время. Все это было темпом его жизни, музыка была его излюбленным сопровождением, а после появления Жнеца она превратилась в необходимость. Иллиан слушал ее всегда, когда готовил, читал и даже рисовал. И она всегда удивительно отражалась на ритме, нож шинкует быстрее, линии карандаша ложатся плавнее, шаг становится шире. Вот и сейчас он ловит этот ритм и уже не может отпустить, будто держится за невидимое течение. В его голове мысли растворяются, превращаясь в воду, темную, спокойную, отражающую его разум в виде безоблачного неба.       И он гребет по ней один.       Один трек заканчивается и начинается другой, становится быстрее, жестче. И Иллиан, ловя азарт, ускоряется вслед за ней, почти не думая, только чувствуя, как пульсирует кровь в венах. Пот скользит по вискам, топ липнет к спине, дыхание становится громче, но внутри непривычное спокойствие. Как будто каждая капля накапливающейся усталости вымывается во что-то лишнее. В какой-то момент шатен перестает различать, когда меняется песня и как протекает время. Все сливается: ритм, тело, усилия. Есть только тяга вперед, упорная, почти упрямая. Как будто Егер не просто тренируется, а пытается догнать что-то важное, давно забытое или, наоборот, оставить позади.       Очередная песня подходит к концу. Ритм замедляется, затухая как тлеющие угли в костре, и он тоже сбавляет темп, позволяя себе длинные, тягучие гребки. Мир постепенно возвращает себе краски, свет становится ярче, чужие голоса вернули себе громкость, шаги, металлические звуки.       Он делает последний рывок и отпускает рукоять.       Музыка все еще звучит в ушах, но уже тише. Он сидит, тяжело дыша, и на мгновение кажется, что где-то глубоко под ребрами все стало чище и легче. Это было похоже на долгое плаванье в озере неподалеку от дома, когда выходишь на берег и не сразу понимаешь, что снова стоишь на земле. Остальная часть тренировки прошла в таком же плавучем состоянии, но только с большей болью в руках, он ненавидел греблю. Когда прозвучал последний свисток, вещавший об окончании, Иллиан приступил к растяжке, желая чуть расслабить ноющие мышцы и снять напряжение. Накинув полотенце на плечи и напившись воды, команда, тихо переговариваясь, направилась на выход к душевым. Вот только не всем было суждено покинуть зал.       — Иллиан, задержись.       Юноша, идущий в одну ногу с друзьями, не завершив шага, резво крутанулся движением, напоминающим балерину с занесенной над полом ногой, на сто восемьдесят. Махнув рукой через плечо ребятам, что остановились, без слов давая понять, чтобы они не ждали его. Стоя друг напротив друга, мужчина бегло оценил состояние паршивца, все еще раскрасневшегося и вспотевшего, но не выглядевшего уставшим, а поэтому сказал.       — На маты.       Требовательность, звучавшая в хриплом баритоне, удивила парня. Он, направившись к указанному месту, наблюдал за передвижением мужчины. Капитан, оставив Иллиана, пошел к кладовке, где хранится большая часть мелкого инвентаря. Включив свет, он сразу же полез в знакомую коробку, в которой лежал набор фальшивых ножей и такой же набор капсул с красной краской. «Лезвия» были сделаны из мягкого пластика и использовались исключительно в тренировочных целях. Вот только они не были обычными фальшивками, на месте остро заточенного края была мягкая резиновая часть, которая при легком нажатии уходила во внутрь. Также в полую рукоятку вставлялся пузырек с краской, благодаря чему при попадании по цели оставалась красная черта, что легко смывалась водой.       Простой, не хитрый прием наглядно помог показать когда-то кадетам юнцам, чего будут стоит их ошибки. Обычно после подобных тренировок новички быстро смекали, что к чему. Взяв из коробки две ампулы, он вставил их в ячейки и закрутил рукоятки. Когда вернулся, то увидел, как младший Егер лениво разминается. Подкинул один муляж в сторону все еще настороженного парня. Подхватив летящий предмет, шатен покрутил его в руках, а когда понял, что именно он держит, то поднял озадаченные оленьи глазки на старшего.       — Что это значит?       Осторожно, но с долей любопытства спросил голубоглазый. Надо признать, долгое время он не тренировался на ножах, как бы не оказалось, что заржавел. Не тратя много времени, блондин лишь тщательно размял руки, шею и спину. Наблюдая за этими махинациями, Иллиан взвешивал в руке пластиковую фальшивку, которая, на удивление, была неплохо сбалансирована, привыкая к хвату и тому, как вещь лежит в руке. Все это казалось странным и неправильным, но также вместе с этим он испытывал странное мрачное предвкушение.       — Ты опять сдерживался, но уже гораздо лучше, — подкидывая нож, оставляя его секундно подвиснуть в воздухе, удобнее перехватывает рукоятку и принимает стойку. — Так что попробуем еще раз.       От такого поворота событий Иллиан аж в ступор впал. Его мозг принялся лихорадочно вспоминать, видел ли он, чтобы их капитан когда-нибудь тренировал своих подопечных самостоятельно. Но быстро отбросив мысль, он зациклился на другом, это слишком рискованно, он видел, на что способен этот мужчина в бою с Тенью, но выходить вот так один на один слишком опасно, он не знал, как рассчитать силу. Его метания прервались, когда мягкая резина чиркнула по скуле в опасной близости к глазу, но не успел сконцентрироваться на приблизившейся фигуре, как та уже размытым пятном скользнула за спину. Дерганно обернувшись, Егер отскочил на пару шагов, увеличивая дистанцию. Мужчина, двигающийся не по-человечески быстро, даже не выглядел обремененным. Поднеся руку, парень растер по коже призрачное прикосновение, а после обнаружил красные следы на подушечках пальцев, от чего глаза расширились.       — Слишком много думаешь.       Это все, что он получил в качестве предупреждения перед следующим выпадом.       Приглушенный свет заливал окружающее пространство мягким сиянием, превращая мебель и тренажеры в размытые силуэты. Звенящая тишина нарушалась лишь тихим шуршанием поверхности под ногами, словно сама комната задержала дыхание. Атмосфера в зале густела с каждой секундой, становясь почти ощутимой, давящей. Все это сопровождало танец этих двоих. Капитан двигался уверенно, его тело словно сливалось с воздухом, легкие, точные шаги, плавные повороты, каждая мышца работала идеально слаженно. Он казался воплощением расслабленности и полного контроля над ситуацией, словно само время замедлилось только ради него.       Парень же не знал, как реагировать и куда деваться, все это его нервировало. Больше его раздражало то, как с каждой атакой блондина расстояние между ними сокращалось. Казалось, наступал ему на пятки, не давая увеличить дистанцию. Каждое движение капитана было быстрым и хладнокровным, точным и неумолимым. Не оставляя времени для раздумий, он заставлял юношу действовать здесь и сейчас.       — Не можешь думать?       Прозвучало почти как насмешка, когда противник, сделав резкий шаг вперед, опасно приблизил нож к голому боку. Лезвие едва не оставило вторую «кровавую» линию. Сердце екнуло, благо успел быстро увернуться в сторону, ощущая холодный воздух там, где еще мгновение назад было лезвие. В мгновенье решимости Иллиан сделал ответный выпад. Нож рассек воздух с едва ли слышным свистом, будто шепча угрозу, но не достиг цели, клинок метнулся к плечу, но наткнулся на пустоту, оставляя лишь легкое касание ветра. Краткая заминка, мгновение удивления и растерянности, стоила ему удара в спину. Резкий толчок и насмешливый комментарий заставили сердце замереть.       — Другие этого не замечают, но твое тело достаточно говорящее.       — Да правда что-ли?       Шок от невероятной силы и молниеносной скорости этого мужчины постепенно рассеялся, оставив после себя лишь пепел разочарования и досады, горький привкус которых жег язык. Не успел он перевести дыхание, как перед глазами мелькнула вспышка светлых волос. Парень мгновенно среагировал, быстрый выпад руки отбил удар и стремительным движением нанес удар по ногам, а затем, резкий удар в лицо. Граненное лицо Фостера слегка склонилось в сторону, но он почти мгновенно восстановил равновесие, глаза сверкали сосредоточенностью. Подобно акварели, растекшейся на мокром холсте, на скуле появилось розовое пятно.       Егер уже замахнулся ножом, целясь прямо в грудину, когда его руку резко перехватили. Крутанувшись на месте, его перекинули через плечо, да и еще с такой легкостью, будто шатен и не весит ничего вовсе. Удар спиной о маты выбил из легких воздух, и белая вспышка пронеслась перед глазами на долю мгновения. Выждав момент, когда широкая фигура склонится над ним достаточно низко, парень резким, точным взмахом полоснул того, попав по скуле, затем, согнув ноги, уперся ступнями в мощные плечи Фостера. Мышцы напряглись, вложив силу в ноги, и удар оттолкнул мужчину назад. Капитан, сумев сохранить равновесие, пошатываясь, сделал пару широких шагов назад, отступая. Этого мгновения хватило, для того чтобы сесть на пятки, перехватить нож поудобнее и с глухим рычанием оторвать тело от пола и рвануть к старшему. Казалось, что это идеальный момент для решающего удара, и он даже сумел повалить блондина на маты. Вот только никто из них не собирался сдаваться так легко. Они были одинаково уперты, готовые бороться до последнего, даже если это означало выгрызать победу зубами. Иллиан, наблюдая за стойкостью Фостера, почувствовал, как внутри него вспыхивает азарт, смешанный с тихим облегчением.       Все это время Эндрю наблюдал за парнем не отрываясь, словно хищник, внимая каждому движению, подмечая каждую деталь. Его глаза вылавливали неуловимые сигналы напряжения в плечах, резкость дыхания. Поэтому не упустил и момента, когда с изменением темпа паршивец стал двигаться более раскрепощенно, а также горящей жажды победы и азарта в глазах. И вот тут начали вылезать ошибки, которых раньше не было. Видимо из-за того, что раньше его оппоненты были слабее и соответственно арсенал его приемов гораздо меньше. Сейчас, когда парню развязали руки, техника, когда-то безупречно отточенная, начала трещать по швам. Он уходил в отрыв, действовал неаккуратно и импульсивно. Эндрю выждал момент, пока нож направят в его сторону. Он ловко перехватил руку прямо перед тем, как кончик клинка угодил бы между его глазами. Уставившись в лицо напротив, наткнулся на огонь, сверкающий в глазах, губы слегка искривились в улыбке, которую сам парень, похоже, даже не замечал. Эндрю вглядывался в эти глаза, чувствуя одновременно и опасность, и странное возбуждение, как если бы столкнулся с хищником, готовым разорвать тебя на куски, но также имея вероятность приручить зверя.       Видя, что его удар остановили, Егер, отказываясь отступать, лишь усилил давление. Второй рукой он цепко удерживал чужое запястье, мышцы рук стягивались напряжением, словно стальные тросы. Почувствовав, как мышцы под смуглой кожей напряглись в сопротивлении, Фостер тоже перестал сдерживаться. Сила, вложенная в удержание паршивца, отдавалась глухим эхом в его теле, но он продолжал контролировать ситуацию, не позволяя ни на миллиметр сдвинуть нож. Юноша, не ожидавший такого ожесточенного сопротивления, широко раскрытыми глазами уставился в лицо капитана. Сердце колотилось, кровь бурлила в венах. Это было шокирующе, еще в начале боя он отметил, насколько не по-человечески силен Фостер, но теперь, столкнувшись с этой силой лицом к лицу, он мог ощущать, как она пульсирует в жилах старшего и это... Завораживало. Такая реакция не могла не позабавить блондина. Он мог буквально видел, как шестеренки крутятся в лохматой голове юноши, и Эндрю тихо фыркнул, почти с юмором, наслаждаясь этим моментом. В воздухе повисла странная смесь напряжения и удивления.       Руки уже начали дрожать от прилагаемых усилий, и, казалось бы, вот и все, вот он — предел, финишная черта, они не могут двинуться дальше. В обычной ситуации капитан уже бы объявил ничью, но сейчас им двигало желание вытянуть из парня все до последней капли. Он знал, что есть еще на что можно посмотреть. Поэтому, чуть иначе перехватив чужое запястье, но не убавляя силы, он большим пальцем нащупал стык локтевой и лучевой костей с полулунной, резким движением дернул, вдавив палец. Раздался тихий неприятный щелчок. Рука, сжимавшая нож дрогнула, ослабнув, голубые воды всколыхнулись и с губ сорвался прерывистый вздох. Вывих запястья. Это не открытая рана и не перелом, а значит и восстановление не займет много времени и сил. Он знал, что играет грязно и жестоко, зная о способностях парня и умоляя его боль, все равно использует такой метод, но, простите, его Тени тоже не шибко ласковые твари. Они не будут сидеть и ворковать над человеком от того, что ему бо-бо. И надо отдать должное, оружие из рук паршивец не выпустил.       Воспользовавшись моментом, он вырвал вторую руку и перевернул их, меняя местами. Парень ужасающе быстро пришел в себя и принялся отбиваться. Их метание по полу было бы кровавой бойней, будь у них настоящие оружие. Глухие удары, увороты и быстрые взмахи ножами — все это сопровождалось тяжелым, сбившимся дыханием и едва слышным пыхтением. Со стороны они выглядели как два уличных кота, сцепившиеся в схватке за лакомый кусочек, пушистые, но неукротимые, прыгающие и переворачивающиеся, раздирающие шерсть друг друга. Время теряло смысл, и никто из них не мог сказать, сколько минут они так кувыркались, но оба уже были явно измотаны, одежда потрепана, волосы разбросаны по лицам. Конец схватки настал, когда Фостер, оказавшись за спиной Иллиана, уверенно обхватил его корпус ногами, прижимая руки к телу, а, запустив в растрепанный пучок пятерню, ухватился за волосы и заставил запрокинуть голову. Искусственное лезвие прошлось по разгоряченной коже оставляя после себя тонкую полосу красного цвета. Парень почувствовал, как из-за соленного пота краска начала растекаться, расползаясь по коже кровавыми разводами.       С пару минут они так и просидели в тишине, оглушенные собственным громким дыханием и дрожащими ударами крови. Влага скатывалась по коже, впитываясь в ткань одежд. Легкие ноют от недостатка кислорода, а мышцы горят от такого продолжительного и интенсивного движения. Отпустив парня, мужчина молча встал на ноги и, подобрав брошенный в пылу схватки нож, ленивой походкой направился к кладовой. Оставшись один на один со своими мыслями, Егер завалился на спину, уставившись в высокий потолок. Он просто не мог поверить в то, что только что произошло. Все его тело гудело от боли и усталости, но в душе лишь звенит какое-то детское счастье. Во время тренировки он почувствовал себя таким свободным, каким не чувствовал, наверное, уж несколько лет. Все то напряжение, что он носил в себе последние несколько недель, растворилось, отпуская измученное тело. Он наконец-то встретил того, кто мог поспевать за ним, и это чувствовалось так освежающие. Вместе с этим его накрыл и интерес, он помнил те пару видео, на которых Фостер сражался с Тенями, и, чего уж таить, он не мало повидал его сражений лично, но сейчас это был какой-то новый уровень. Его разъедало от любопытства, откуда у этого человека такая сила? Он хотел знать.       Вернувшись обратно, Эндрю застал его в таком виде, напоминающем оглушенную рыбу, выброшенную на берег. Огроменные глаза, смотрящие сквозь, приоткрытый рот, все еще восстанавливающий дыхание и, казалось бы, вибрирующий непонятной энергией, того гляди так и уползет, как телефон на безвучке. Он уж подумал оставить его так, но у него еще был запланирован разбор полетов. Хоть он и сражался до последнего, но тот хаос движений никуда не сгодится. Вздохнув, он подошел и сел напротив, голубые глазищи уже смотрели на него.       С тяжелым «уф» Иллиан сел, сложив ноги в позе лотоса, слегка поведя плечами, сморщился от стягивающей боли в мышцах. Чувствует, завтра он с постели не встанет, ведь тратить энергию на заживление не хочется вообще.       — Давненько меня так не метелили.       Не такой реакции Эндрю ожидал, если честно, он думал, что пацан нахохлится как воробей и начнет взбухать о том, что «ай, было больно!», «можно было и понежнее!» ну что-то в этом духе, но точно не сверкающие радостью глаза и непринужденность, которой в этом теле не было, по крайней мере, не с ним рядом. На теле младшего было около десятка красных черт. Среди мелких разбросанных по рукам и ногам особо сильно выделялись линия на бедре, расположенная поверх черных шорт, две прошедшие по касательной на ребрах на топе и на коже, одна широкая на плече, черта размазанная ладонью на животе, когда это вообще произошло, отпечатки пальцев на запястье, теперь понятно, чья рука размазала краску на животе, самая первая царапина на скуле, что уже растерлась и теперь больше походила на румяна, и, пожалуй, самая устрашающая его работа красовалась на смуглом горле. Да уж, картина была зрелищной.       — Рад быть первым, — сухо отшутился мужчина.       Ясные глаза округлились, а после показательно медленно прошлись по его собственному телу. Улыбка застыла, оценив ущерб, нанесенный во время тренировки. Да, их меньше, и большее количество были короткими и нанесенными скорее наотмашь, нежели целенаправленно. Из всего этого его глаз радовали отметины на плече, с правой стороны шеи, бедре и возле паха. Чужая одежда выглядела в большем беспорядке, чем его собственная. От увиденного на душе потеплело, он выкладывался на этой тренировке по полной, и было приятно увидеть подтверждение его стараний, но душу грело даже не это. То, что он смог достать их сдержанного, непоколебимого капитана, была лучшей из наград. А потому, подняв взгляд, сцепился с темными карими глазами, выражающие отстраненность и сдержанность.       — Могу сказать то же, капитан, — промурлыкал парень, растягивая губы в острой ухмылке.       — Сопляк, — вздернув бровью, предостерегающе пробормотал он в ответ, но в уголках губ все равно скрылась усмешка.       Заметил, как чужие глаза, казалось бы, малость смягчились, а в радужке появился теплый блеск. Губы потеряли острые показушные края, переходя в легкую улыбку. По залу раздался тихий смех, но не менее яркий застал мужчину врасплох. Фостер уставился на прищуренные светлые глаза и на то, как круглые плечи дрожат от искреннего звука, льющегося через яркие от природы губы. Когда парень успокоился и стер влагу с глаз, меж ними повисла тишина, но она отличалась от той, что окружала их ранее. Сейчас она казалась легче, менее плотной, да между ними все еще витала осторожность и соблюдалась некая дистанция, но привычное напряжение и настороженность ослабли. До того, как молчание меж ними успело бы стать неловким, Эндрю откашлялся и вернул себе привычный отстраненный вид.       — Твоя техника никуда не годится.       Сказал, как припечатал. Услышав критику в свой адрес, Иллиан подзавис, переваривая слова. Поумерив веселость, взгляд застыл в сосредоточенности, но губы все отказывались отпускать улыбку, сохраняя ее тень.       — Раньше вы не жаловались.       Съязвив без какой-либо колкости, не мог не подметить парень, но в ответ услышал лишь такое же сдержано язвительное.       — А ты раньше и не сражался как загнанное животное.       От такого голубые омуты дрогнули, но не зная, что ответить, Егер лишь смазано хмыкнул, не припераясь. Получив своеобразный зеленый свет, Фостер кивнул и продолжил. В своей манере кратко и сухо изложил замечания, не заботясь о том, что может прозвучать грубо.       — Твоей отточенной техники достаточно, чтобы дать отпор человеку, но, когда сталкиваешься с противником посильнее, теряешься. Не зная слабых мест, не зная, как действовать, начинаешь с ума сходить и махаться, как приходится. Да, конечно, такого вполне достаточно, чтобы уложить звероподобного или кузнечика, да даже может быть повезет с дивергентом, но война? Пф, даже не мечтай. Это никуда не годится.       Всю эту тираду парень слушал не перебивая, видно было, что он как губка впитывает каждое слово, впитывает, препарирует и откладывает в сокрома. Глаза стекленеют, уставившись в пустоту. Пощипывая нижнюю губу, Иллиан был поглощен своими мыслями. Он думал и обдумывал, казалось бы, все и ничего одновременно. Видя, что сознание паршивца уплывает в какую-то сточную канаву, мужчина вздыхает. Конечно, это было не все, что он хотел сказать сегодня, в конце концов, это его работа — найти недостатки своих бойцов и отработать, но также должен искать сильные стороны, чтобы отполировать их до совершенства. Просто это было его предпочтением: сперва начинать с плохого, ведь считал, что лучше потом притупить кислый привкус сладостью, нежели испортить поднятое настроение. А поэтому не позволяя загнаться этому парню глубже, продолжил.       — Но также то, насколько ты плох в технике, то сильней в глазах горит упертость и желание победить, ты твердо держишь оружие, и твоя рука не дрожит, — вернув осознанность во взгляд напротив, он закончил тем, что сказал. — Это значит, что в тяжелое время ты сделаешь выбор, каким-бы он ни был. А на поле, где сражаются твои товарищи, это самое важное.       На смуглом лице вновь возвращается твердость, смывая предшествующую нервозность. Он сказал то, что было нужно услышать этому паршивцу, но во рту все равно стоит вкус кровавого пепла. Но даже так он не отказывается от своих слов, ведь имел в виду то, что сказал. Техника и стиль боя это то, что можно усовершенствовать со временем, но твердость духа и решимость? Ты либо рождаешься с этим, либо нет. И если ты этого лишен, нечего тебе делать на поле, лишь других за собой вниз потянешь. Нет, безусловно эти качества можно приобрести, но на собственном опыте знает, какой ценой это обойдется. И поверьте, не каждый в состоянии ее осилить. Какое-то время они сидят в молчании, и старший уж подумывал идти на кухню наскребсти хоть какой-то перекус, раз ужин они пропустили, но тут к нему обращается тихий голос, полный неуверенного любопытства.       — Откуда у вас столько сил?       Сперва вопрос сбивает с толку, ведь не сразу понимает, о чем Егер спрашивает, но чуть посидев и вникнув в суть, догадывается, что от него хотят. Фостер впадает в ступор. Разве ему никто не говорил? Эндрю считал, что хоть раз Фрэдрик должен был обронить пару слов во время их встреч. Но тут в голове всплывают обрывочные образы того, как шатен был удивлен, стоило ему проявить себя. Так вот оно что. Оказывается, он даже не понимал в чем загвоздка, и теперь, имея почву для раздумий, шатен не захотел ждать, когда появятся плоды, а решил спросить прямо. Хм, очень в его духе.       — Я удивлен, что тебе все еще никто ничего не сказал, в конце-концов, это не то чтобы секрет.       Эта обраненая фраза лишь подлила масла в костер любопытства, заставляя его разгореться сильнее. Это отображалась в его глазах. Младший Егер как хищник притих и затаился в тени, не желая спугнуть и выжидая, когда получит желаемое. Ну тогда не будем тянуть кота за яйца.       — Я должен был стать сосудом для Жнеца, — повисшая после этого тишина была красноречивее каких-либо слов, да, он мог понять его удивление, блондин хмыкнул. — Да, я и сам все сложил лишь после того, как увидел видео ваших посиделок, — не надо семи пядей во лбу, чтоб понять, о каком видео идет речь. — Меня приметили еще в училище, когда мне было шестнадцать. Они уже передали Пустошь твоему отцу, чтоб тот вывел формулу подготовки подходящего тела. Но у Легиона были пару своих догадок и умозаключений, и поэтому начали еще до того, как твой отец дал хоть какой-нибудь ответ. И меня начали подготавливать еще там, измененное питание, усилиные тренировки и никакого спуска. Это было адское время, но я никогда не пренебрегал им, ведь мне нравились мои результаты, — что правда, то правда, благодаря своим тренерам, наставникам и амбициям Легиона он стал лучшей версией себя. — Потом мне исполнилось восемнадцать, и я вступил в Легион. Представь их панику и разочарование, когда спустя год убивают Исаака и обе Пустоши бесследно пропадают. Но даже не смотря на изменение планов, я все еще время от времени продолжаю старые тренировки.       Когда он проговорил все то, что бурлило в его голове, это показалось ему таким чертовски абсурдным, что аж смешно. Не сдержавшись, он глухо рассмеялся, но смех этот был лишен какого-либо умора. Помассировав переносицу двумя пальцами, он сожмурил уставшие глаза, усмиряя поток разрозненных мыслей. Тишина была такой долгой и густой, что он уж было побоялся, а не упал ли пацан в обморок, но нет, подняв взгляд, он наткнулся на широко раскрытые глазищи, что усердно сверлили его голову. Рот приоткрыт, желающий что-то сказать и не находящий подходящих слов.       — Что? — прозвучало хрипло и ошарашено.       Что ж, не желая учувствовать в чьем-либо мозговом штурме, он хлопнул по ляжкам, от чего по залу прокатился звонких хлопок, и поднялся на ноги. Оставляя парня позади, Фостер направился к скамье, откуда закинул на плечи полотенце и подобрал телефон с пачкой сигарет. Заглянув во внутрь, он обнаружил, что та наполовину пуста, досадно. Не поворачивая головы и не повышая голоса, зная, что его все равно услышат, задал свой вопрос.       — Что ты почувствовал во время тренировки?       Все еще пытаясь осмыслить только что услышанное, Иллиан не ожидал услышать ответный вопрос, а тем более такой простой. Поэтому, чуть впав в ступор, он постепенно вспомнил, о чем думал, пока лежал на полу, уставившись в потолок. И попытавшись подобрать одно слово, что охарактеризовало бы то состояние, он сказал, проследив за широкой спиной, что уже направилась к выходу.       — Свободу.       Остановившись на пол пути, мужчина замер, после чего его плечи дрогнули. В этот момент Иллиан пожалел, что не видел чужого скульптурного лица.       — Запомни это.       Когда бледная ладонь легла на дверную ручку, блондин досадливо цыкнул, а после щелкнул пальцами, словно вспомнил что-то важное, и делано небрежно обронил следующее.       — А Ичиро должен был получить Гончую.       С задержкой в спину прилетело сдавленное пищащие «Что?!», не удосужившись объяснить сказанное, он закрыл дверь. С глухим щелчком, прозвучавшем в вечерней тьме, по лицу расплылась слабая ухмылка.

***

      На следующий день вся команда разбилась по парам для тренировок с боккенами. Воздух звенел от легкого предвкушения, дерево сталкивалось с деревом, раздавались короткие команды, чей-то смех и глухие удары разлетались по площадке, словно отголоски грядущих побед. Чжиган, сжав в руке свой инвентарь, уже направился было к Иллиану, чувствуя, как внутри тихо разгорается привычное спокойствие перед тренировкой. Но уйти далеко ему не дали. Тяжелая, крепкая ладонь неожиданно легла на плечо не грубо, но достаточно уверенно, чтобы остановить. Справа прозвучал голос спокойный, но не терпящий возражений, говорящий ему встать в пару с Эйнари. На мгновение Чжиган замер. Несколько удивленных, почти любопытных взглядов тут же устремились в его сторону. Однако Эндрю лишь коротко повел плечом, будто стряхивая с себя чужое внимание, и, не сказав ни слова, шагнул вперед. Он встал напротив парня, уверенно перехватил древко, позволяя рукам найти идеальное положение, и слегка наклонил голову. В голубых оленьих глазах вспыхнул живой, почти детский огонь предвкушения. Пальцы крепче сжали рукоять, и с несвойственным ему энтузиазмом Иллиан поднял меч.